Бумажный дом

В глубине сознания Вай теплилась слабая надежда, что ее оставят здесь, на этом грязном ринге, хотя бы до рассвета. Пусть даже в луже собственной крови и пота, пусть с разбитой челюстью - лишь бы не заставляли двигаться. Но судьба, как всегда, оказалась к ней безжалостна. Ледяная волна хлынула на лицо, вырывая из объятий беспамятства. Капли, стекая по шее, заползали за воротник майки, заставляя тело содрогнуться. – Вставай давай, бар закрывается. И зуб свой забери. – голос Хака пробивался сквозь туман сознания, словно из-под толстого слоя льда. Тяжелые веки Вай с трудом разомкнулись. Каждый миллиметр движения отзывался в челюсти адской болью - ноющей у основания и жгучей ближе к месту удара. В поле зрения проплыло лицо Хака - он хлопнул в ладоши, закатил глаза к закопченному потолку и пробормотал: – Хвала небесам, ты наконец решила очухаться. Медленно, с усилием, будто отдирая кожу от мышц, Вай отклеила щеку от покрытия ринга. Ее мутный взгляд скользнул вправо. На окровавленном ринге белел осколок ее былой целостности - зуб. Кончик языка автоматически потянулся исследовать повреждение - нижний задний, не передний, и на том спасибо. Движением, полным отвращения, она смахнула потерянный кусок себя за пределы ринга, и попыталась подняться. Эти мгновения превратились в мучительный ритуал - сначала на четвереньки, затем, держась за канат дрожащими руками, на полусогнутые ноги. – Черт возьми, Вай! – прогремел за ее спиной голос Джеффа. – Я последние бабки до зарплаты на тебя поставил! Хак хмыкнул, переворачивая стул на стол. – Зарплата же вчера была. – В том-то и дело, мать твою! – Джефф с грохотом опустил стул обратно и плюхнулся на него, как мешок с картошкой. Закрыв глаза, Вай отгородилась от этого диалога, и попыталась сделать второй рывок, который наконец смог поставить ее на ноги. Каждый шаг к краю ринга отдавался в висках пульсирующей агонией, а спуск превратился в медленное, мучительное соскальзывание. Бар встретил ее угнетающим полумраком - большинство ламп уже погасли. На стойке, как и обещала рыжая текильщица, лежала куртка. В пальцах, сжимающих кожаную ткань, не осталось сил, поэтому Вай просто небрежно накинула ее на плечо, и сделала шаг к выходу. Внезапно мир завертелся, пол ушел из-под ног, а стены наклонились. – Ты до дома-то доберешься? – бросил Хак, обходя бар с проверкой. – Завтра у тебя два боя подряд. Ответом стал медленный, едва заметный кивок и безжизненное: – Доберусь. Дверь захлопнулась за ее спиной, выпуская в объятия душной ночи. Воздух, тяжелый от предгрозовой сырости, моментально заполнил легкие. Где-то вдали сверкнула молния, предвещая очередной ливень. Но сейчас Вай было все равно - хоть потоп, хоть конец света. Ее шаги были неуверенными, а каждый камень на дороге, каждая выбоина в асфальте становились непреодолимым препятствием. Сознание возвращалось к ней обрывками, и с каждым новым воспоминанием тело содрогалось от мурашек - та рука в толпе, изящная, с безупречным маникюром... Она зажмурилась, пытаясь выдавить из головы навязчивый образ. Это была галлюцинация, не более. Просто ее измученный мозг, привыкший к ночным кошмарам, начал подкидывать фантомы и наяву. Кейтлин здесь? В этом вонючем, прокуренном баре, среди пьяниц и бандитов? И вместо того, чтобы арестовать ее, она подняла карточку в знак поддержки? Горькая усмешка скривила губы Вай. Хотя бы в одном она могла быть уверена - она еще не сошла с ума настолько, чтобы верить в подобные сказки собственного разума. Наверняка это была одна из «ночных бабочек», которые не редко развлекают постоянников во время и после боев. Их руки тоже бывают ухоженными, если клиенты платят достаточно. Новая волна головокружения накатила внезапно, заставив Вай прислониться к холодной кирпичной стене. Глаза закрылись сами собой, а в голове, вопреки всем запретам, снова и снова всплывало имя, которое она старалась не произносить даже мысленно на протяжении долгих недель. «Кейтлин». Одно это слово жгло изнутри, как раскаленный клинок. За ним пришла и ярость - слепая, всепоглощающая. Но к кому она была направлена? К Кейтлин, которая спасла ее ценой жизни Клаггора? К Кейтлин, которая появилась в бункере с отрядом вооруженных до зубов миротворцев? Или... к самой себе, потому что в глубине души Вай знала - вина лежала только на ней? Вай резко открыла глаза, отталкиваясь от стены. Нет, лучше не думать. Не вспоминать. Не давать этим мыслям ни малейшего шанса. Но поздно, немой вопрос уже засел в голове, как заноза: «Что сейчас с Кейтлин?» Наверняка ее карьера взлетела до небес. «Героиня, обезвредившая опасных преступников» - так, скорее всего, теперь звучат заголовки всех пилтоверских газет. Может быть, она уже получила повышение, новую должность… Вай выдохнула, сжимая кулаки. Пусть так. Пусть хоть у кого-то из них все сложится хорошо. Она сделала шаг вперед, затем еще один, медленно, но неуклонно удаляясь от стены, от мыслей, от всего, что могло бы сломать ее еще больше. Гроза начиналась постепенно, но все же успела настигнуть Вай еще до того, как она успела добраться до знакомой двери бара. Первые тяжелые капли дождя уже начали стучать по ее спине, словно торопя войти внутрь. Она толкнула дверь плечом, открывая перед собой черную пасть подвальной лестницы. Казалось, эти ступени стали круче за последние недели - или же ее ноги стали слабее. Каждый шаг вниз давался с трудом, а ладонь скользила по холодной кирпичной стене, цепляясь за всевозможные шероховатости, чтобы не потерять равновесие. Сверху доносился приглушенный гул голосов - даже в будний вечер в баре оставались те, кто готов был пропить последние деньги. Этот звук почему-то успокоил Вай: значит, Вандер не сидит без выручки. Она остановилась на последней ступени, чувствуя, как дождевые капли стекают по лицу. Перед ней была дверь. Та самая, которую Вай обходила стороной все эти недели. Ее пальцы дрогнули, зависнув в сантиметре от ручки. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В горле стоял ком, а глаза предательски наполнялись влагой. Но сегодня - сегодня что-то подсказывало ей, что стоит наконец перестать убегать. Перестать прятаться от собственных воспоминаний, и сорвать уже этот пластырь с еще незажившей раны. Дверь открылась с тихим скрипом, и первое, что ударило по ее сознанию - запах. Это была смесь ароматов из дешевых сигарет, которые курил только Майло, металлических гирь Клаггора, и любимой приторно сладкой жвачки Джинкс. Вай зажмурилась, делая шаг внутрь, и только через несколько секунд осмелилась открыть глаза. Комната будто застыла во времени. На рабочем столе Джинкс все лежало так, как бросила хозяйка: паяльник, отвертки, куски проводов, странные устройства, назначение которых знала только сама изобретательница. Вай всегда ругала сестру за беспорядок, но сейчас этот хаос казался ей самым красивым зрелищем на свете. На диване - разбросанные карты, будто Майло и Клаггор просто вышли за пивом и вот-вот вернутся, громко споря о том, кто кого обыграл. На стене висел их дартс - весь в дырах. Обычно они играли по правилам, но когда становилось скучно, переходили на ножи. Вай помнила, как Клаггор всегда целился в центр, но промахивался, Майло хихикал и попадал с первого раза, а Джинкс... Джинкс вообще не целилась, но каким-то чудом всегда попадала в яблочко. Дрожь началась где-то глубоко внутри Вай и быстро распространилась по всему телу. Пальцы вцепились в спинку кресла Джинкс - того самого, с потертой кожей и исцарапанными подлокотниками. Голова опустилась сама собой, а горячие слезы наконец вырвались наружу. Они капали на кожаную обивку, оставляя темные пятна, и медленно стекая вниз. Глухие, надрывные рыдания вырвались из самой глубины души Вай, сотрясая ее истощенное тело. Ноги подкосились, не в силах больше держать вес, и она рухнула на продавленный диван, вцепившись пальцами в виски, будто пытаясь физически удержаться от распада. Слезы, едкие и горячие, разъедали воспаленные веки, скатывались по щекам, и задерживались на дрожащем подбородке, чтобы затем с тихим шлепком разбиться о бетонный пол. Массивные и грубые ботинки Вай отчаянно стучали по полу в такт ее конвульсивным всхлипам, а пальцы впились в отросшие пряди волос с такой силой, что на коже головы проступили белые полосы - еще немного, и она бы вырвала их с корнем. Это было слишком жестоко по отношению к самой себе, решиться зайти сюда. Эта комната - последнее связующее звено с теми, кого она любила больше собственной жизни. Склеп воспоминаний, где каждая пылинка была дороже любого золота. Ярость нахлынула на Вай внезапно, слепая и неконтролируемая. Кулаки обрушились на собственное тело - на избитую голову, на дрожащие ноги, на все, что могло чувствовать боль. Она откинулась на спинку дивана, закрывая лицо ладонями, и издала звук, от которого кровь стыла в жилах - первобытный крик существа, загнанного в угол, лишенного всего, что имело значение. И только тогда, сквозь пелену собственного отчаяния, она услышала скрип двери. – Вай... – голос прозвучал тихо, осторожно, но она узнала бы его среди тысяч других. Ее голова дернулась вверх. Вандер стоял в дверном проеме, его глаза отражали такую глубину скорби, что у Вай на мгновение перехватило дыхание. Стыд сдавил горло - она потревожила его, заставила видеть это... Дверь мягко закрылась. Тяжелые шаги отца отдавались эхом в тишине комнаты. Он опустился рядом, не говоря ни слова, и просто обнял ее - крепко, по-отцовски, как в детстве. Его широкие ладони осторожно прижали ее тело, пытаясь унять эту ужасающую дрожь, а в ответ Вай словно прорвало - она вжалась лицом в грудь отца, в грубую ткань его рубахи, впитавшую запах табака и старой кожи. Слова вырывались из ее горла, как лава из жерла вулкана. – Это я... это все я... – ее голос сорвался на крик. – Я их убила! Я! Я ненавижу себя за это! И ты должен ненавидеть меня за это! Все должны ненавидеть! Пальцы Вандера сомкнулись на голове Вай крепче, будто защищая ее от собственных слов. Его выдох был долгим и тяжелым, словно выходил из самых глубин уставшей души. – Никогда, – прошептал он. – Никогда не позволю себе винить тебя. Но Вай не слышала, не могла слышать. Она билась в его объятиях, продолжая разрывать себе горло криком. – Ты обязан! Ты должен! Я не спасла их! Я отпустила их туда! Я позволила им пойти! Ладонь Вандера медленно заскользила по ее спине. – Когда мне было чуть больше, чем тебе сейчас... у меня был друг. Не просто приятель - родная душа, – начал он тихо. – Мы с ним прошли через все: и голодные времена, и те дни, когда на двоих была одна пара приличных ботинок. Вай почувствовала, как под ее щекой замедленно бьется его сердце - ровно, спокойно, вопреки ее собственному бешеному ритму. – А потом появились они. Эти... – он не стал договаривать, просто махнул рукой, и Вай поняла - он до сих пор не может произнести это вслух. – Сулили золотые горы, а я как чувствовал. Говорил ему - не связывайся. Ругался, даже подрались однажды. Но он верил в их обещания. Его пальцы на мгновение сжали ее плечо. – Настали тяжелые времена, мать работу потеряла, дома ни крошки, ни гроша за душой. И когда он в очередной раз сказал, что это шанс все исправить... я отпустил его. Вандер замолчал, и в этой тишине Вай слышала, как тяжело проходит воздух через его сжатое горло. – Они даже не стали его пытать. Местные нашли через три дня, а я… Я даже проститься не успел. Мутные слезы скатились по его щекам, но он не пытался их вытереть. – Ты спрашиваешь, почему я не виню тебя? – он наклонился, и Вай увидела в его глазах то, что скрывалось за годами молчания - вечную, неутолимую вину. – Тридцать лет я просыпаюсь каждую ночью от того, что снова вижу его глаза. А теперь... теперь рядом с ним стоят и мои дети. Он глубоко вдохнул, и его следующий вопрос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать. – Вот теперь скажи мне, дочь... Кто виноват в случившемся? Ты... или я, из-за которого вы в это ввязались? Ответ вырвался у Вай мгновенно, без раздумий. – Ты ни в чем не виноват! – ее голос дрожал, но в словах не было ни капли сомнения. Теплая ладонь Вандера медленно провела по ее мокрой от слез челке, отводя пряди с лица. – Я много лет ношу эту вину, – прошептал он, – и донесу ее до конца, за то, что не смог защитить собственных детей. Но не позволю тебе взвалить на себя то, что тебе не принадлежит. Дыхание Вай постепенно выравнивалось, хотя слезы все еще текли по щекам, оставляя соленые дорожки на ее изможденном лице. Она снова уткнулась лбом в отцовское плечо. – Прости меня, папа... прости за все... – едва слышно прошептала она. – Я простил тебя тогда же, когда ты рассказала мне правду, – ответил Вандер. – Чтобы признаться в таком... нужна смелость, которой нет даже у меня. Вай не поднимала глаз, ее пальцы судорожно сжимали ткань отцовской рубахи. – Я не знаю... как жить дальше. Вандер тяжело выдохнул. – Время... многие не верят, но оно действительно лечит. Не полностью, нет. Но боль... она притупляется. Позволяет разуму взять верх над эмоциями. А потом... потом становится фоновой. И ты начинаешь строить новый мир, кирпичик за кирпичиком. Учась на ошибках прошлого. Челюсть Вай сжалась так сильно, что она мгновенно вспомнила о сегодняшней травме. – Не хочу ничего строить, – прошипела она. – Не вижу смысла. Пальцы Вандера осторожно приподняли ее подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. – Попробуй найти его ради меня, – предложил он мягко. – Ведь я до сих пор держусь только для тебя и... – он сделал паузу. – Джинкс. Вай резко отвела взгляд, грубо вытирая слезы тыльной стороной ладони. Ее глаза уставились в одну точку на стене, будто пытаясь прожечь ее взглядом. – Она... – осторожно начал Вандер, – не объявлялась? Вай резко дернула головой, отрицательно отвечая на вопрос. В памяти всплыла та ночь: темные переулки, крики, и Джинкс, исчезающая в мрачных недрах Зауна, как призрак. Ни слова, ни записки, ни намека на существование с того момента. Внезапное движение за спиной заставило Вай вздрогнуть. Отец наклонился ближе, и его голос, тихий и низкий, прозвучал прямо у уха. – Нашел это в почтовом ящике... сразу после той ночи. Не решался ни открыть, ни отдавать тебе... зная, в каком ты состоянии. Развернувшись, Вай увидела в его руках желтоватый конверт, на лицевой стороне которого аккуратным, но знакомым почерком было выведено ее полное имя. – Может, это от нее, – прошептал Вандер, протягивая письмо. Пальцы Вай автоматически сомкнулись вокруг бумаги, но разум отказывался верить. Кто мог оставить его? Она перевернула конверт в руках, изучая его вес, текстуру бумаги, пытаясь уловить хоть один знакомый запах. Но открыть его... означало столкнуться с чьими-то откровениями лицом к лицу. Тяжелая, теплая ладонь Вандера легла на ее плечо, но тут же оторвалась, когда его тело сотряс приступ кашля. Вытерев губы, он поднялся. – Думаю, тебе нужно побыть одной. Пальцы Вай вцепились в его рукав, не отпуская. – Останься, – неуверенно попросила она. Но Вандер лишь покачал головой, мягко высвобождаясь из ее хватки. У двери он на мгновение обернулся. – Люблю тебя, дочь. Ничто этого не изменит. Вай подняла на него свои красные от слез глаза. – Я тоже тебя люблю, пап. Дверь закрылась за ним с тихим скрипом, оставив Вай наедине с маленьким прямоугольником бумаги, который вдруг стал весить как целый мир. Конверт лежал на ладони, безобидный и в то же время пугающий, как неразорвавшаяся граната. Вай провела пальцем по своему имени, написанному на поверхности, словно пытаясь через бумагу почувствовать руку, которая его выводила. Затем, сделав глубокий вдох, она наконец надорвала уголок конверта, дрожащими пальцами извлекая из него сложенный лист. Глаза упрямо отводились в сторону, цепляясь за пыльные углы комнаты, за тени на стенах - куда угодно, лишь бы не видеть того, что скрывала бумага. Но настойчивая и неотвязная мысль уже засела где-то на краю сознания - а вдруг там есть хоть слово о Джинкс? Хоть намек, хоть крошечная зацепка? Ресницы Вай дрогнули, когда ее взгляд наконец упал на ровные, почти каллиграфические строки. Каждая буква была выведена с хирургической точностью, будто автор вырезал их скальпелем, а бумага пахла чем-то чужим, дорогим табаком, может быть. И в этот момент, еще до прочтения первого слова, Вай уже поняла - это не от сестры. Но теперь было уже нельзя не читать. «Вайолет, Бумага - странный посредник для таких слов, но, полагаю, единственный возможный в сложившихся обстоятельствах. Ты, несомненно, удивишься, получив это письмо - как и я удивился, осознав необходимость его написать. Сожалею о произошедшем. Искренне. Хотя прекрасно понимаю, насколько смехотворно это звучит в контексте всего, что произошло. Жизнь, однако, имеет дурную привычку преподавать уроки именно тогда, когда мы меньше всего готовы их усвоить. Тем не менее, ты, надеюсь, извлекла свои. Я - определенно да. Оказывается, даже многолетнее партнерство и, осмелюсь сказать, определенная степень доверия - не гарантия от предательства. Интересно, не правда ли? Мы оба пострадали от излишней веры в тех, кого считали... близкими. Разница лишь в масштабах потерь. Надеюсь, жажда мести не затмит твой разум окончательно. Но если уж тебе суждено идти этим путем - ищи не меня. Взгляни чуть выше. Возможно, тогда последний фрагмент нашей разрушенной стеклянной мозаики наконец займет свое место. И если это хоть как-то облегчит твою боль, знай: в нашем старом штабе оставлено вознаграждение - за всех четверых. Конкретику из соображений безопасности опущу, но я верю, что ты догадаешься, где искать. Считай это... своеобразной моральной компенсацией. Прощай, Вайолет. Постарайся жить дальше. Хотя бы ради того, чтобы однажды понять, что я имел в виду. Профессор.» Бумага в руке Вай казалась невесомой и одновременно невыносимо тяжелой. Она не моргала, ее взгляд был безжизненно прикован к последней строке. Она механически поднялась с дивана, словно ее тело двигалось само по себе, без участия сознания. В ушах стоял белый шум - ровный, монотонный, заглушающий все остальные звуки. Письмо дрожало в ее пальцах, не падая, но и не удерживаемое по-настоящему. Ноги сами понесли ее через коридор - два шага, три, - и вот она уже у своей комнаты. Дверь отворилась беззвучно, будто и этот мир стал частью того кошмара, из которого не было выхода. Вай остановилась посреди помещения, не чувствуя ни пола под ногами, ни воздуха в легких. Только неровный и громкий стук собственного сердца. И где-то в глубине души она знала: за этой ледяной пустотой последует буря. Вай медленно подошла к столу, положив письмо на деревянную поверхность. Ее рука машинально потянулась к полупустой бутылке - одной из многих, что стали неотъемлемой частью ее комнаты, за последнее время. Зубы впились в крышку, резким движением срывая ее. Первые глотки обожгли горло, но облегчения не принесли. Напротив - где-то в глубине, под слоем алкогольного тумана, начала подниматься глубокая, первобытная ярость. Глаза Вай машинально вернулись к заключительным строкам письма, где аккуратный почерк Силко выводил свое последнее предложение. Его «вознаграждение» было не просто оскорблением - оно было воплощением всего, что Вай ненавидела в нем с самого начала: алчность, циничность, полное отсутствие понимания того, что значит терять близких. Он не просто забрал у нее друзей - он пытался купить себе прощение, как покупал все остальное в своей жизни. Бутылка в одно мгновение взмыла в воздух и с грохотом разбилась о дверь. Осколки, сверкая, разлетелись по комнате, падая на пол и застревая в трещинах деревянных досок. Но разбитой бутылки оказалось недостаточно - ее ярость требовала большего, требовала разрушения, тотального и беспощадного, как будто только превратив весь мир в руины, она могла бы наконец обрести покой. Вай металась по комнате, как дикий зверь в клетке, ее движения были резкими, неконтролируемыми, каждый предмет, попадавший в поле зрения, мгновенно становился жертвой ее бешенства. Плакаты, некогда гордо висевшие на стенах, были сорваны одним яростным рывком. Схемы ограблений, аккуратно сложенные в верхнем ящике стола, разлетелись по полу, прежде чем ее пальцы впились в них, разрывая на мелкие кусочки, словно она могла уничтожить все прошлое, если достаточно сильно постарается. Ящик, вырванный с креплениями, полетел вслед за бутылкой, ударился о дверь и разлетелся на щепки, но даже этот грохот не принес облегчения. Стул, на котором последний раз сидела Джинкс, взлетел в воздух и с треском ударился о стену. Но Вай не почувствовала ничего, кроме пустоты, зияющей, как открытая рана. Даже бои, которые раньше хоть как-то заглушали боль, теперь казались бессмысленными. Сегодняшнее поражение лишь подчеркнуло это - она не могла забить свою ярость кулаками так, чтобы от нее не осталось и следа. Вай опустилась на пол возле кровати, прижимаясь спиной к холодной перекладине. Слез больше не было - казалось, она выплакала все до последней капли. Но письмо Силко продолжало звучать в голове, как проклятый рефрен. Его высокомерное, циничное «сожаление», его попытка откупиться, как будто можно было измерить в деньгах жизни тех, кто был ей дороже всего. Она могла бы поклясться, что посвятила бы всю оставшуюся жизнь тому, чтобы найти его и заставить ответить за все. Но лишь одна мысль останавливала ее, как якорь, не давая сорваться в пропасть мести - Вандер. Отец. Последний, кто у нее остался. Если она исчезнет, как Джинкс, если бросится в погоню за призраком возмездия - он не выдержит. Он держится из последних сил, и Вай знала, что ее уход станет последним ударом, после которого он уже не поднимется. Вай прижала ладони к лицу, ощущая под пальцами влажность кожи и дрожь век. Она понимала - от себя не убежишь, как ни старайся, но продолжала глупо надеяться, что если закрыть глаза достаточно плотно, реальность хотя бы на мгновение исчезнет. Слова Вандера о том, что время лечит крутились в голове, но не находили отклика. Как можно верить в исцеление, когда каждый новый день приносит ту же боль, те же вопросы без ответов? Завтра не станет легче. Послезавтра - тоже. Вай прекрасно это осознавала, и все попытки убедить себя в обратном казались жалкой ложью. Она блуждала по лабиринту собственных страхов, где за каждым поворотом поджидали новые кошмары. Неизвестность пугала - что ждет ее дальше? Будет ли хуже? Или эта боль, и есть предел? Но страшнее неизвестности был завтрашний день, который принесет все то же: алкоголь, чтобы заглушить мысли, бои, чтобы выместить ярость, пустоту в груди, которая не затягивалась, и ночь, когда закрытые веки снова покажут ей их - окровавленных и зовущих на помощь. Пальцы сильнее вдавились в глазницы, пытаясь раздавить эти образы, стереть их, но они лишь становились четче. Вай знала, что сегодня снова не уснет. Мысль о сне вызывала животный страх - ведь стоит только потерять контроль над сознанием, и кошмары набросятся на нее, как стая голодных псов. И они уже ждали, притаившись на границе сознания, готовые вцепиться зубами в самое уязвимое. Перед ней было два пути: либо провести ночь, пристально следя за движением часовой стрелки, отмечая каждый мучительный час, либо напиться до беспамятства, до той грани, где реальность растворяется в тумане, а боль хоть на мгновение становится чуть менее прожигающей. Но оба варианта вели в тупик. Первый - к изможденному утру с трясущимися руками, второй - к очередному похмелью и новому витку самобичевания. И все же выбор был очевиден. Лучше физическая боль, лучше тошнота и дрожь в конечностях, чем снова видеть их лица. Снова слышать их голоса. Снова просыпаться с криком, в холодном поту, с ощущением, что она снова всех подвела. Рука потянулась к бутылке на тумбочке почти автоматически. Сегодня ночью реальность должна была вновь отступить. Хотя бы на несколько часов.