ТВОЙ КОТИК

Съёмочная площадка дорамы «Неукротимый. Повелитель Чэньцин», Хэндянь.

      Жара стояла невыносимая. Воздух над каменными стенами павильона «Облачные Глубины» дрожал, словно расплавленное стекло. Ван Ибо, закутанный в многослойные шёлковые одежды Лань Ванцзи, сидел в тени под раскидистым деревом, умирая от знойной духоты. Его парик — тяжёлые чёрные локоны, собранные в сложносочинённую конструкцию, украшенную серебряным гребнем, напоминающим наконечник копья, — слипался от пота, вызывая раздражающее ощущение жжения и зуда. Хотелось взять стальной прут и почесать им голову, но этого никак нельзя было делать. Несколько часов кропотливой работы гримёров заслуживали уважения.       Поэтому Ван Ибо злился и терпел.              Хотя, по правде говоря, причиной его злости — или, скорее, раздражения — был не столько жаркий парик, сколько гэгэ, который с самого появления на съёмочной площадке словно не замечал его.       Например, в гримёрке, где они провели несколько часов, Сяо Чжань сначала спал, а потом, как ни в чём не бывало, болтал с гримёрами и костюмерами, перемежая всё это тупыми шутками Юй Биня, крутившегося рядом как приклеенный. Ван Ибо не выдержал и въедливо заметил надоедливому коллеге по дораме — с явно читаемым сарказмом в прохладном голосе, — что тому, наверное, стоило бы сосредоточиться на сценарии или, возможно, вообще уже следовало пойти на площадку. Но Юй Бинь, конечно же, проигнорировал замечание и продолжил донимать Сяо-лаоши своей пустой болтовнёй.       А когда в тесную гримёрку ещё и вплыл Ван Чжочэн — чуть ли не под ручку с Сюань Лу (ну точно брат и сестра Цзян в действии) — Ван Ибо порвало окончательно. Семейство Цзян вело себя так, будто его вообще рядом не было.             Нет, конечно, они обращались к нему, даже пытались ввернуть пару дурацких шуточек, но фактически отгородили его от гэгэ, полностью захватив внимание старшего.       Разговор касался еды. Обсуждали, кто и что хочет на обед…       «На обед? Вы серьёзно?!» — мысли Ибо были чернее тучи. Да Сяо-лаоши даже толком не завтракал, а эти неугомонные наглецы уже про обед заговорили. Юй Бинь ещё и прозрачно намекнул, что честь заказывать еду сегодня выпала Чжань-гэ — как самому «богатому лаоши».       «Богатому? Как же!» — внутри копилось раздражение на всё и на всех, а в первую очередь на себя, но Ван Ибо молчал. Он прекрасно знал, что Сяо Чжань находится в довольно сложном финансовом положении из-за алчности своего агентства, и ему до боли захотелось вскочить и накричать на нахального Юй Биня, но в этот момент гэгэ рассмеялся… и согласился.       «Вот же безотказный придурок», — подумал Ибо, ненавидя себя за промедление и закрыл глаза, изображая мёртвого опоссума: вроде не двигается, но здорово достаёт.       Атмосфера в гримёрке мгновенно сделалась ледяной. Неугомонная чжаневская братва повертелась немного, а затем быстро отбыла по своим делам. Сюань Лу, правда, на прощание ехидно заметила:       — Если у кого-то кое-что чешется, то не стоит обвинять в этом всех подряд.       Ван Ибо сделал вид, что не понял намёка, и продолжил сидеть, откинувшись в крутящемся кресле, словно каменный истукан — с закрытыми глазами и застывшим лицом, напоминающим посмертную маску почившего императора: холодно-отстранённый, будто вырезанный из мрамора профиль и невидящий взгляд.       Сяо Чжань же, казалось, и не заметил настроения своего младшего товарища, продолжая крутиться, болтать и шутить с персоналом так, словно ему смешариков за шиворот насыпали, и они его щекочут и донимают ежесекундно. Для Ибо мир неожиданно подёрнулся серым, потеряв краски, и ему захотелось провалиться сквозь землю. Но рабочий грим был ещё не закончен, поэтому пришлось сидеть, терпеть и проклинать всё на свете.       Кроме Чжань-гэ, конечно.       С этим дураком он ещё сегодня сочтётся.       Позже, когда Сяо-лаоши обратит наконец-то на него внимание.       Если обратит…              «Вот же придурок!» — вновь подумал Ван Ибо, сердясь на мягкосердечность старшего, и специально хмыкнул так громко, чтобы его было слышно даже сквозь окружающий гвалт. Ему дико захотелось заставить всех присутствующих осознать одну простую вещь — главный актёр очень и очень не в духе. Даже Сяо Чжаня…       Особенно Сяо Чжаня!       Показать гэгэ — равнодушному к нему и слишком доброму к другим — своё недовольство требовалось в первую очередь.       

***

             И всё-таки несмотря ни на что, к сожалению, он оказался прав — утро реально выдалось гадским. Но Ибо в принципе и не рассчитывал ни на что особенно приятное.       Однако гэгэ…       «Как он мог сидеть и игнорировать меня?» — Ван Ибо вновь хмыкнул, вспоминая обиду и уставился на Сяо Чжаня расположившегося в пяти метрах от него в тени декоративной беседки и гоняющего душный воздух с помощью ручного вентилятора. Похоже это ему не очень-то и помогало. Со своего места младшему было хорошо видно, как сильно Чжань-гэ потеет, сидя в нижних одеждах Вэй Усяня роскошного тёмно-красного цвета. И хоть на нём не было верхнего ханьфу, он всё равно мучался от знойной жары не меньше его самого.       Полиэстер, из которого сшили костюм не только не добавлял прохлады, но парил не хуже печки. Сяо Чжань натурально изнывал в этом наряде, но умудрялся при этом выглядеть сногсшибательно, сексуально и сосредоточенно.       «Вот же красивый чёрт!» — про себя констатировал увиденное Ибо и окинул ладную фигуру старшего жадным взглядом. Как же ему хотелось подбежать, дать этому чёрствому наглецу подзатыльник, сорвать одежду и… Дальше сейчас лучше не думать, а то съёмки пойдут наперекосяк из-за слишком явного перевозбуждения одного из исполнителей главных ролей.       Ван Ибо доставлять неприятностей не любил.       Разве, что Сяо Чжаню и то в шутку.       Просто дурачился со старшим. Хотел быть подле него. Хотел, чтобы его замечали, а не игнорировали точно бродячую собаку.       Хотел внимания, хотел заботы, хотел…       ЛЮБВИ?              Слово кольнуло мозг, пронзило сердце и осело в животе тёплым, тяжёлым комом. В горле запершило, и Ван Ибо потянулся к бутылке с водой, наконец отводя взгляд от ничего не подозревающего гэгэ, который внимательно читал сценарий.       Сегодня с утра они снимали сцену пробуждения Вэй Усяня, который после битвы с Вэнь Жоханем уснул на три дня[1]. Они с Лань Ванцзи должны были встретиться и слегка приоткрыть свои чувства, по крайней мере именно так обрисовывал предстоящий эпизод режиссёр прошлым вечером, прощаясь с ним после долгого съёмочного дня.       Стало ещё жарче.       Ибо подал знак ассистенту — принести и ему ручной вентилятор — и вновь сосредоточился на гэгэ.       Разглядывать Сяо Чжаня было его любимым и, пожалуй, самым увлекательным занятием. Смена выражений лица старшего, изгиб его губ, родинки, рассыпанные под нижней губой как созвездие — исключительно чжаневское, неповторимое и уникальное — всё это манило, притягивало и зачаровывало своей неизведанностью и теплом.       Гэгэ был самым красивым и самым тёплым человеком, которого Ван Ибо когда-либо встречал в жизни. Почти всегда.       Но не сегодня.       «Козёл», — вновь мысленно обругал его младший, но пристальный взгляд говорил об обратном.       Во взгляде Ван Ибо читалась неутолённая страсть, обнажённое желание человеческой близости, жгучее вожделение. Он знал: в предстоящей сцене ему не придётся играть — всё будет видно без лишних слов и без специальных усилий. Потому что чувства Лань Ванцзи и его собственные сейчас совпадали на двести пятьдесят процентов. Если не на тысячу.              Ибо тяжело вздохнул и вновь скользнул взглядом по лицу Сяо Чжаня, подмечая малейшие несоответствия, мимолётные детали, милые чёрточки — и складывая их в условный сундук памяти, чтобы потом, вечером, в душной комнате без кондиционера, достать и пересматривать одно за другим, изнывая от жары и неосуществлённых фантазий одновременно.       Вот гэгэ слегка нахмурился, потом улыбнулся самыми уголками губ — едва-едва, — и снова сосредоточился на чтении. Длинные ресницы отбрасывали тень на щеки, а пальцы нервно перебирали страницы. Тяжёлые пряди парика падали на лицо, и он сдувал их вверх, смешно надувая щёки и дуя, словно ветродуй.       Ван Ибо не удержался, улыбнулся — и вдруг крикнул, разрывая тишину между ними:       — Эй, Чжань-гэ! Ты так сосредоточен, что мне становится страшно за твоё здоровье…       Он швырнул в него бумажным шариком, оставшимся от съеденного баобао[2] и добавил:       — Ты опять застрял в сцене? Хочешь булочку? — спросил он с замиранием, ожидая ответа, а потом быстро добавил, почти скороговоркой: — Или чего-нибудь сладенького?       Последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно, но Сяо Чжань даже не вздрогнул. Бумажный шарик легко отскочил от его плеча и шлёпнулся в воду узкого канала, распугав золотых карпов.       — Если ты хочешь, чтобы я запомнил, как Лань Ванцзи издевается над бедным Вэй Усянем, усердно постигающим свою роль… — он поднял глаза, и в них мелькнула едва заметная усмешка, — …то у тебя отлично получается, Бо-ди.       Ван Ибо рассмеялся, вскочил и подошёл, гремя мечом на поясе. Его сапоги оставляли следы на влажном песке — накануне прошёл дождь, и декорации пахли сырой глиной.       — Ты видел, как режиссёр орал на того статиста? — Он уселся рядом, откинувшись назад и раскинув ноги.       Тяжёлые сапоги от костюма жутко давили и парили, отчего ступни оттекли и болели. Очень хотелось снять эти чёртовы войлочные чудовища и надеть тапки, но до съёмок осталось слишком мало времени — рисковать законченным образом Лань Ванцзи он не мог и поэтому терпел, стараясь минимизировать дискомфорт.       Сяо Чжань подозрительно посмотрел на его позу и уже собирался что-то спросить, явно пытаясь понять почему младший так напряжён. А затем выяснив правду, пойди и долго ругаться с костюмерами из-за этих чёртовых сапог.       Ибо скандала точно не хотел и поэтому решился на отвлекающий манёвр:       — «Ты не деревяшка, шевелись!» — Он передразнил голос Чэн Цинлиня с такой точностью, что Сяо Чжань не сдержался и рассмеялся так искренне и звонко, что у младшего отлегло от сердца и потеплело на душе.       «Всё-таки гэгэ, наверное, не такой уж и чёрствый… и не такой уж и придурок», — подумал Ван Ибо с какой-то странной нежностью. — «Просто он такой, какой есть — заботливый и внимательный ко всем. А не только ко мне…»             — Тише ты… — зашипел Сяо Чжань заговорщически и кивнул на группу ассистентов, копошащихся у камер. — Услышат — опять скажут, что мы срываем график.       Но Ван Ибо было не остановить. Он достал из кармана шоколадный батончик той самой марки, которую больше всего любил гэгэ — купил его ещё накануне специально для старшего, но так и не отдал утром — и проговорил:       — Возьми, гэ. Это твой «сахарный антистресс».       Он протянул батончик, с удовольствием отмечая, как Сяо Чжань обрадовался сладости, но в последний момент дёрнул руку назад и капризно заметил:       — А может, не дам? Вэй Ину надо заслужить своё вкусное угощение…       Вэй Ин — то есть Сяо Чжань — лишь лукаво прищурился. Шальная тень промелькнула в его глазах, и Ван Ибо мгновенно подобрался, замирая в предвкушении.       Гэгэ резко вскочил, выхватил флейту Чэньцин — пластиковую копию для репетиций — и ткнул ею обнаглевшего диди, то есть Лань Чжаня, в бок, весело выкрикивая угрозы:       — Отдай вкусняху гремлин! Или я сегодня вечером на ужине всем расскажу, как ты перепутал эпизод с пьяным Лань Ванцзи и грохнулся лицом прямо в чипсы. И расскажу во всех красках, даже не сомневайся!       Ван Ибо замер. Глаза у него округлились, как у ребёнка, пойманного на краже печенья.       — Ты не посмеешь, — пророкотал он голосом, не сулящим гэгэ ничего хорошего.       — Попробуй — и узнаешь! — парировал Сяо Чжань, и их взгляды скрестились, точно шпаги мушкетёров во время дуэли в Булонском лесу.              Они замерли, буравя друг друга взглядами, готовые кинуться в драку в любую секунду, но совершенно не злясь друг на друга. Точно два задиристых тигрёнка, вылезшие из логова поиграть в дремучем лесу. Где-то за спиной заскрипели тележки с оборудованием и послышался голос гримёра:       — Где наш Лань-цзюньцзы[3]? Пора подправлять макияж…       Ван Ибо дрогнул первым. С протяжным вздохом он протянул руку и на открытой ладони предложил гэгэ батончик, показывая старшему, что сдаётся и их шутливый конфликт исчерпан.       Пока что.       До следующего раза.       Воздух между ними, ещё секунду назад искрящийся молниями, потеплел, а взгляды стали нежнее.       — Ладно. Проехали, но… Но за это ты сегодня учишь меня танцевать. — Примирительно проворковал Сяо Чжань и пропел как ни в чём не бывало: — Бо-ди сдался, Бо-ди сдался… Сдал-ся-я-я…       — Гэгэ, ты же как слон в посудной лавке. Танцы явно не твоё… — попытался возразить младший, но тут же быстро заткнулся под укоризненным взглядом внимательных глаз с искристой смешинкой и прыгающими чёртиками.       — Зато я хорошо пою, — весело отбрил его наезд Сяо Чжань и развернув батончик, откусил от него почти половину. После чего добавил с набитым ртом и довольным лицом вполне счастливого человека: — Вкусно. Спасибо лао Ван. Уважил старика.       — Тоже мне старик! — хмыкнул Ибо, счастливо улыбаясь и смотря на старшего по щенячьи преданными глазами.       — Ну, лао Ван всегда говорит мне следить за диетой и за здоровьем, намекая на мой преклонный возраст… — начал по новой исполнять Сяо Чжань. — Вот и сейчас говорит, что я не могу освоить даже самых простых движений…       — Я этого не говорил — живо перебивает его Ван Ибо, втягиваясь в новую провокацию и чувствуя себя на седьмом небе от счастья.       Его опять замечают, принимают и…       С ним играют?             — Говорил- говорил… — продолжает настаивать Сяо Чжань, дожёвывая батончик и ища куда бы деть обёртку.       — Ну, так ты гэгэ действительно тот ещё танцор, хотя и старательный. — Уже более серьёзно отвечает Ибо, стараясь не задеть чувства старшего и ненароком не обидеть его.       На самом деле он готов своего Чжань-гэ учить танцам 24/7, лишь бы только тот смотрел на него и улыбался так же счастливо, как сейчас.       — Хороший я танцор, нормальный. У меня такой отличный учитель, как Ван-лаоши, как я могу быть бездарем? Лао Ван такой талантливый наставник и такой красивый… — продолжает подтрунивать над ним Сяо Чжань, заставляя младшего слегка покраснеть не то от смущения, не то от удовольствия. Но скорее по обоим причинам сразу.       Слышать похвалы от гэгэ, хоть и шутливые для Ван Ибо действительно приятно.       — Сам ты красивый и талантливый! — фырчит он в ответ, готовый броситься Сяо Чжаню на шею и затискать его в объятиях.       В этот момент гэгэ в его глазах такой милый и симпатичный, такой хорошенький, что Ибо до дрожи в пальцах хотелось заобнимать и зацеловать его до страстных вздохов и жарких взглядов.       Своих видимо, потому что Сяо Чжань ещё та заноза в заднице и провокатор, каких свет не видывал. Может ведь и подыграть…       Представив эту картину воочию, Ван Ибо стал пунцовый, как помидор, чем развеселил Сяо Чжаня ещё больше.       «Опять эти мысли. Опять! Остановись и не продолжай, а то оконфузишься» — набатом прозвенело в голове, но поздно — лицо он уже потерял. «А-а, плевать!» — махнул он мысленно рукой, но шажок назад всё же сделал, оставляя между собой и гэгэ чуть больше пространства, чем было.              — А ещё я хорошо пою! — гордо и задиристо проговорил Сяо Чжань, подмигивая Ибо и выглядя в лучших традициях Вэй Усяня.       — Зато я рэпую лучше! — буркнул тот в ответ и достал ещё один батончик из кармана шортов, протягивая его гэгэ. Для этого ему пришлось задрать подол белоснежных ланьчжаневских одежд чуть ли не до пояса, отчего старший едва не помер со смеху, приговаривая:       — Ха-ха-ха!.. Аха-хах, господин Лань! Какое бесстыдство! А как же тысячу пятьсот правил клана? Лань Чжань, тебе нравится быть бесстыдным.?!       — Сам ты бесстыдник знатный, господин Вэй! — в тон ему ответил Ван Ибо и тоже заржал своим неподражаемым хрюкающим смехом.       — Спасибо за угощение Бо-ди. Я такой голодный… Но погоди, ты же недавно говорил, что столько сладкого есть вредно. Передумал и решил порадовать старшего? Молодец, я очень доволен своим заботливым диди… — счастливо проворковал Сяо Чжань выхватывая сладость.       Он быстро развернул упаковку. Батончик оказался не шоколадным, а из зерновых с орехами и мёдом. Гэгэ притворно вздохнул и подмигнул Ван Ибо так задорно, что у того слова застряли в горле от восхищение. Улыбка старшего была поистине шедевральной.       — Заботишься о моей фигуре, но совершенно не думаешь о зубах… — смешливо заметил Сяо Чжань и разломил вкусность пополам, протягивая Ибо одну половину. — Это отличный выбор Бо-ди и я правда благодарен. Поэтому делюсь с тобой…       Ван Ибо взял половинку батончика и запихнул его в рот. Он сейчас был действительно счастлив разделить с гэгэ пищу и этот милый момент.       Очень и очень счастлив. Примечание от автора: 1. Сцена из 23 серии дорамы (начиная с 13 минуты 15 секунды): https://rezka.ag/series/fantasy/33324-neukrotimyy-povelitel-chencin-2019.html#t: 114-s: 1-e: 23 2. Баобао (bāozi) — это китайские паровые булочки с начинкой, традиционное блюдо китайской кухни. Их готовят из дрожжевого теста, которое пропаривают в бамбуковых корзинках. Внутри может быть разная начинка: свинина, овощи, сладкая бобовая паста, яйца и т.д. Это популярный уличный перекус или завтрак. В контексте авторского текста «бумажный шарик, оставшийся от съеденного баобао» — это обёртка, в которую заворачивают булочку, чтобы не пачкать руки. Обычно это тонкая пергаментная бумага или пластик, который после еды смяли в комок. 3. Приставка «цзюньцзы» (君子) в китайском языке используется в историческом или художественном контексте и дословно означает: 君 (jūn) — «цзюнь» — «господин», «благородный человек». 子 (zǐ) — «цзы» — суффикс, придающий уважительный оттенок (как «-сан» в японском). Вместе: «цзюньцзы» (君子) — «благородный муж», «человек высоких моральных качеств» (ключевой термин конфуцианства). Можно ли назвать Ван Ибо «Лань-цзюньцзы»? Да, но с оговорками: в реальной жизни, в современном Китае «цзюньцзы» почти не используется, как титул для живых людей. Это философское понятие, а не повседневное обращение. В тексте автор привёл такое обращение скорее как ироничное/фанатское, призванное в шутливой форме обозначить благородство господина Ланя 😊