ТВОЙ КОТИК

Съёмочная площадка дорамы «Неукротимый. Повелитель Чэньцин», Хэндянь.

Тот же день после полудня…

      Проспав около часа, Ван Ибо чувствовал себя уже более или менее сносно и даже сумел осилить половину порции куриного супа с лапшой, который Сяо Чжань заказал ему, пока он отдыхал. Тот посмотрел на несъеденный бульон и недовольно хмыкнул, но заставлять доедать не стал — только кратко заметил, что ему не стоит бродить по солнцу и следует всегда носить с собой воду.       — В такую жару пить надо много, а двигаться — поменьше, — проворчал гэгэ вполголоса, разминая затёкшие ноги. Пока Ибо спал, то лежал у него на коленях, и это, видимо, было тяжеловато.       В глазах младшего промелькнули и сострадание, и благодарность. Он сказал с извиняющимися нотками в хрипловатом голосе:       — Чжань-гэ, прости, что доставил тебе хлопот… Ты из-за меня пострадал и не отдохнул.       — Бо-ди, чушь не неси! Главное — с тобой всё обошлось. Тепловой удар — штука опасная, так что проехали и забыли. Просто береги себя, ладно? И заботься лучше, а то совсем голову потерял, тренируясь на солнцепёке в полном облачении клана Лань словно чёртов ассасин. Понял меня?       — Ладно, гэ, — с готовностью согласился Ибо и счастливо улыбнулся.       «Так приятно, когда о тебе искренне заботятся», — тепло подумал он и неожиданно обнял Сяо Чжаня за плечи. Просто так, по-дружески, без подтекста. Закинул руки ему на шею и склонил голову на плечо, забыв про острые края украшения, вплетённого в причёску Лань Ванцзи.       А зря. Эта колюще-режущая штуковина едва не проткнула гэгэ шею и слегка оцарапала ключицу. Сяо Чжань ойкнул, а Ван Ибо подскочил, как ошпаренный.       — Лао Ван, во-первых, я поражён твоей фамильярностью, — проворчал старший, отодвигаясь и потирая повреждённое место. — А, во-вторых, ты, похоже, серьёзно решил отправить меня к праотцам этим копейным наконечником в волосах!       — Гэ, у тебя кровь!.. — испуганно воскликнул Ибо и метнулся к аптечке, которая на всякий случай хранилась у них в гримёрке. Быстро найдя антисептик и телесный пластырь, он вернулся к Сяо Чжаню. Тот стоял, опираясь рукой на туалетный столик, и нахмурясь изучал себя в зеркале, отогнув ворот красной вэйусяневской рубахи.       — Вот чёрт… Гримёры взвоют, — пробормотал он недовольно. Но, заметив, насколько сильно расстроен Ван Ибо, уже мягче добавил: — Мелочи, Бо-ди, не суетись.       — А если шрам останется?! — глаза младшего были полны тревоги, а руки дрожали. Он весь сейчас напоминал перепуганного ребёнка, случайно толкнувшего товарища, который упал и разбил коленку.       — Шрамы украшают мужчин, — философски отозвался Сяо Чжань и даже усмехнулся. — Эх ты, защитник. Мальчишка ты, Бо-ди, как есть мальчишка… Наш малыш Бо-бо! — слегка подразнил он перепуганного напарника, стараясь вывести его из ступора даже если придётся разозлить и спровоцировать.       — Сам ты «малыш»! — фыркнул Ван Ибо, но гэгэ прекрасно видел, что это прозвище ему явно приятно. — Я не маленький, я — мужик.       — Ага, мужик, — весело рассмеялся старший, аккуратно взяв мазь и пластырь у него из рук и быстро обработав ранку, глядя в зеркало.       — Гэ, я хотел сам! — возмутился Ибо, но Сяо Чжань только отмахнулся и пропел:       — Я са-а-а-м… В этой жизни на-до са-мо-му-у-у справ-ля-а-а-ться с труд-нос-тя-ми-и-и!       — Ну и ладно, — фыркнул Ибо, но пластырь всё же отобрал и наклеил его на ранку сам. — Так лучше, гэ. И… прости меня.       — За что?       — За то, что полез обниматься…       Сяо Чжань расхохотался, и в этот момент Ван Ибо понял: гэгэ простит ему всё. Это было так приятно и одновременно так пугающе, что он неожиданно заговорил серьёзно:       — Гэ, ты должен лучше о себе заботиться и не позволять другим тебя обижать. Пожалуйста. Хорошо?       — Хорошо-хорошо, мамаша Ван, — голос Сяо Чжаня искрился весельем. — Я буду более осмотрительным.       Ибо смотрел на него и понимал, что этого человека он никому не даст в обиду. Просто никогда.       — Вот и будь, гэ. Обязательно будь внимательным к себе, а не только к другим!       В этот момент в дверь постучали, и в гримёрку вплыли две девушки-визажистки и костюмерша с помощниками. Пора было обновлять грим, подправлять парики и переодеваться.       — У нас двадцать минут на всё! — командным тоном бросила костюмерша и Сяо Чжань с Ван Ибо, как послушные школьники, мигом расселись по креслам.       Процесс подготовки к съёмкам пошёл своим чередом.       

***

      Почему-то после того тихого, почти интимного времени, проведённого наедине в гримёрке, играть в этой — на первый взгляд вполне банальной — сцене оказалось неожиданно сложно. Вроде бы ничего особенного, всего пара реплик, пара взглядов… Но теперь каждый жест, каждое движение казались слишком напряжёнными и какими-то неестественными.       И Сяо Чжань, и Ван Ибо отчего то дико стеснялись. То излишне торопились, то, наоборот, демонстрировали совсем не те эмоции, периодически откровенно тормозили, а то вообще слишком долго пялились друг на друга или просто избегали встречаться глазами. В результате вместо слаженной работы выходил сплошной кошмар.       Пятиминутный эпизод[1] для них обоих превратился в бесконечную муку — с дубля за дублем, с каждым всё более нелепым и неловким. Оба понимали: что-то не так.       «Чёрт, что со мной?! Почему я мямлю? Откуда взялась эта стыдливая скованность?» — недоумевал Сяо Чжань, но вновь и вновь ошибался в кадре. Он злился на себя и на собственную несдержанность, раз за разом чувствуя, как пульс сбивается с ритма если младший оказывается рядом.       «Боже, я просто идиот!» — мысленно корил себя Ван Ибо, глядя на режиссёра, который уже в третий раз, не скрывая досады, объяснял ему, что нужно изменить в подаче.       Режиссёр Чэнь Цзялин[2] сохранял терпение, но лицо его всё явственнее говорило: «Соберитесь, мальчики. Мы тут не прогулки устраиваем».              — Подойди к занавесу, а затем покажи «удивление». Только не торопись! Просто сейчас выражение «удивления» демонстрировать слишком рано. И не забывай Ибо, что твоё «удивление» должно быть сдержанным. В предыдущем дубле ты выглядел так, будто увидел призрака, — голос режиссёра звучал спокойно, но под его мягкостью ощущалась твёрдость и настойчивость. У Чэнь Цзялина хватало терпения, но и график съемок был железобетонный.       Ван Ибо слушал внимательно, вникал, кивал головой и старательно делал всё, что просили — но снова и снова портил дубль, просто ненавидя себя за это и искренне не понимая, что с ним сегодня не так.       У него получалась то заминка, полная внутреннего зажима, то переигранное «Ах!», как будто Лань Чжань увидел не Вэй Усяня, а Кентервильское привидение[3]. Он то торопился, то отставал, постоянно путаясь в эмоциях Лань Ванцзи и своих собственных чувствах. В результате выходило либо не пойми что, либо фамильярное нечто — в любом случае откровенная лажа.       Он сам злился на себя, прекрасно понимая, что задерживает всех остальных. Внутри всё клокотало от раздражения — ведь сцена не сложная, и в других условиях он бы справился с ней играючи. Но сегодня всё было не так.       Собственные эмоции забивали чувства его героя именно потому, что перекликались с ними. Он вдруг ощущал себя не героическим Лань Ванцзи — надеждой и совестью клана Лань — а глупым подростком, которому страшно и неловко заглянуть в глаза другу.       Впрочем… не другу. Слишком многое в этом взгляде казалось слишком личным.       Сяо Чжань выглядел не особо лучше, но всё же играл увереннее. Он входил в образ Вэй Усяня так естественно, что, казалось, не играл, а просто был им. Словно надев костюм своего героя, он тут же менял и личину.       Его лёгкая неловкость, его уклончивые взгляды, нервная улыбка — всё это выглядело так живо, так точно… как будто он действительно испытывал странное, дрожащее чувство перед тем, кто стоит напротив. Тем более что он знал: Лань Чжань осуждает его за выбор тёмного пути, и это осуждение сквозит в каждом их диалоге.       И вот они стояли — не Ван Ибо и Сяо Чжань, а Лань Ванцзи и Вэй Усянь, — и камера никак не могла поймать нужный момент. Слишком остро всё. Слишком много подтекста.       Слишком много… настоящего.             

***

             — Собрались! Ещё раз, в том же темпе! — командовал режиссёр, уже почти не надеясь, что хоть этот дубль Ван Ибо не запорет.       Он даже начал мысленно перестраивать график съёмок, прикидывая, как бы перенести эпизод с пробуждением на завтра или даже через день или два, а пока перейти к следующей сцене. Всё-таки тратить целый съёмочный день на коротенький, пусть и важный, эпизод ему совершенно не хотелось.       «Поэтому попробуем ещё пару раз и будем закругляться. Пусть парни придут в себя и разберутся друг с другом и со своими чувствами, чтобы можно было снимать их взаимодействие. А пока, пожалуй, отснимем индивидуальные сцены. Надо дать задание ассистенту готовить новую натуру» — такие мысли бродили в голове Чэнь Цзялина пока он снова и снова пытался втолковать Ван Ибо необходимые ему в кадре эмоции.       — Покажи удивление позже. Понимаешь?! И очень сдержанно. Ибо, ты всё понял?!       — Хорошо, — Ван Ибо кивнул режиссёру, давая понять, что наконец-то уяснил поставленную задачу, и поправил за спиной гуцинь.       Его взгляд невольно скользнул к Сяо Чжаню, который сидел с подчеркнуто спокойным видом, будто ничего особенного сейчас не происходило. Но стоило Ибо вновь войти в кадр с каменным лицом, словно китайская версия статуи Командора, вернувшаяся из ада, чтобы покарать распутника Дон Жуана[4], как плечи старшего едва заметно вздрагивали. Он, конечно, делал вид, что просто поёжился от сквозняка, но Ван Ибо точно знал — тот давится от смеха.       И как тут не сорваться, когда сцена и без того балансирует на грани слишком личного?              Чэнь Цзялин, стоящий у монитора, сдержанно кивнул им. Внешне спокоен, но по глазам было видно — он доволен. По-своему, конечно, но ему определённо нравилось происходящее. Пусть немного сыровато, не до конца выверено, но живо. Он чувствовал, что сцена нащупывает ту самую глубину, ради которой стоило перезапускать камеру раз за разом.       Сцена, которую снимали сегодня, на его взгляд являлась весьма и весьма непростой. В ней Лань Ванцзи навещал Вэй Усяня — только что проснувшегося, ослабленного, почти беззащитного. И важно было уловить в этом эпизоде не только заботу, но и напряжение. То странное, трепещущее чувство, которое невозможно назвать — но которое должно было быть видно в каждом взгляде, каждом шаге и жесте героев.       По замыслу режиссёра Чэня этим двоим нужно было играть тишину между репликами. Играть без слов. Играть всем телом. Пальцами. Спиной. Вздохами. Потому, что это была не просто сцена — это было соприкосновение родственных душ, которое зритель должен был почувствовать кожей.              — Чжань-Чжань, не смейся здесь пожалуйста, — Чэнь Цзялин отдёрнул веселящегося Сяо Чжаня, слегка повысив голос. — Ты не должен смотреть на него с улыбкой. Ты боишься, что он скажет то, что ты на самом деле чувствуешь. Они оба… в этот момент уже занимают место в сердцах друг друга. Они теперь друг другу НРАВЯТСЯ!       — Как нравятся? Так быстро?! —Ван Ибо не выдержал и иронично переспросил режиссёра, даже не обернувшись к нему.       Слова вырвались сами собой — неожиданно, почти с вызовом. Он был удивлён, смущён и даже немного напуган. В эту минуту ему показалось, что его поймали с поличным и что вся съёмочная группа вдруг неожиданно прозрела и увидела очевидное: его чувства к гэгэ куда как далеки от чисто товарищеских или рабочих. Очень и очень далеки. Стало немного страшно и щекотно, а ещё смешно.       Страшно от того, что если или скорее когда правда раскроется, то… всё. Конец.       А вот щекочущее чувство родилось от возбуждающего предвкушения и опасного желания его самого раскрыть правду и посмотреть на реакцию Сяо Чжаня на это признание. Рассказать прямо и честно. В лоб. Вывалить всё своё чувственное дерьмо на гэгэ и… принять последствия.       И, как ни странно, последнее для него было намного важнее первого.       Ну, а смешно… Смешно было всегда, когда старший вдруг начинал важничать, надувая щёки словно индюк на птичнике, а потом давился от смеха, не справляясь с собственной серьёзностью.       Ибо усмехнулся криво — чуть-чуть довольный собой и недовольный происходящим. Слишком много эмоций, но слишком мало действия. А ведь он привык к обратному.              — Как они могут так быстро сблизиться? — недоумённо переспросил он режиссёра.       Не то чтобы он не доверял мнению режиссёра Чэня, но просто не понимал, почему герои, которые, типа, друзья и вообще раньше ничего такого не делали — Вэй Усянь вон вообще на каждую юбку заглядывается и кокетничает напропалую — вдруг начинают мяться и бросаться друг в друга жаркими взглядами. Вот он, например, Чжань-гэ сразу приметил и во взглядах своих не стеснялся. Это старший оказался тупым и толстокожим придурком.       — Быстро?! Это вовсе не быстро… Ясно?! Ван Лаоши совсем не изучал первоисточник и не читал сценарий? — насмешливо проговорил Сяо Чжань, влезая в их с режиссёром диалог точно слон в утлую лодочку. Он явно не понимал, когда лучше промолчать, а когда стоит и высказаться.       «Вот гэгэ вечно такой — лезет со своим мнением и по делу, и без него» — подумал Ибо и нахмурился, а затем ответил с неприкрытым сомнением:       — Их отношения не начинаются до следующей жизни… Разве нет?       — Ты что, шутишь? Следующая жизнь?.. Ха-ха-ха! — смех гэгэ почему-то ранил и рождал у младшего сильное желание стукнуть его хорошенько, но этого в сценарии не было и Ван Ибо держался, хотя и очень хотел.       Сяо Чжань же продолжал требовательно вопрошать, придав своему голосу мелодраматичных оттенков и по-позёрски закатив глаза:       — Через 16 лет? Серьёзно?!       Смотря на него, Ибо не выдержал и рассмеялся, весело гогоча и показывая пальцем на своего партнёра, лицо которого от такой реакции вытянулось удивленно.       — Я тут серьёзные вещи говорю… Спрашиваю. Уточняю. А он… Ржёт!       — Ты бы себя видел, гэ! — захлёбываясь от смеха произнёс младший и огладил старшего ласковым взглядом.       «Ударить это красивое лицо? Этого прекрасного человека? Да ты никак спятил, Ван Ибо!» — мысленный пинок себе под рёбра был слабым наказанием за желание — пусть и в шутливой форме — но причинить гэгэ вред.       Ибо стало стыдно, и он успокоился. Всё-таки именно их голосами, их шутками и даже их дыханием жила эта сцена. Младший улыбнулся про себя, стоя всё в той же неподвижной позе. Он чувствовал — Чжань-гэ рядом. Всегда рядом.       И это было… странно приятно.       Режиссёр Чэнь Цзялин только пожал плечами, наблюдая за ними и многозначительно хмыкнул. Понять этих двоих было где-то за гранью его воображения. Эти два актёра вечно творили нечто невообразимое, выдавая в кадре невероятную химию и яркие эмоции, что он готов был простить им почти всё что угодно. Даже испорченные дубли.

Продолжение следует…

Примечание от автора: 1. Глава основана на одном старом слухе ещё из времён съёмок «Неукротимого». Вроде рассказа очевидца о репетиции той самой сцены из 23 эпизода, отсылки к которой были в двух предыдущих частях этого фанфика. Слух можно прочитать здесь: https://t.me/BJYXSZD_NewRumors/29343 Продолжение здесь: https://t.me/BJYXSZD_NewRumors/29344 Ссылка на 23 серию дорамы, в которую включён этот самый эпизод (см. с 00:13:15 сек.): https://rezka.ag/series/fantasy/33324-neukrotimyy-povelitel-chencin-2019.html#t: 114-s: 1-e: 23 2. Режиссёрами дорамы «Неукротимый. Повелитель Чэньцин» были Чжэн Вэйвэнь и Чэнь Цзялин. Чжэн Вэйвэнь был назначен основным режиссёром и главной особенностью его стиля является умение сочетать эпические сцены боевых искусств с глубокой эмоциональной драмой. Чэнь Цзялин выступил сорежиссёром. Одной из его известнейших работ является дорама «Легенда о Белой Змее» (2018 г.). В проекте он отвечал за проработку отношений между персонажами и романтическую линию. Так как изначально сериал подвергся жёсткой цензуре из-за намёков на BL-тематику, то главной задачей режиссёров, которую они, к счастью, решили с блеском, являлось сохранение химии между Вэй Усянем и Лань Ванцзи через символику и скрытые жесты. 3. «Кентервильское привидение» (в оригинале «The Canterville Ghost») — это юмористическая и ироничная повесть английского писателя Оскара Уайльда, впервые опубликованная в 1887 году. Это одно из самых известных его произведений, в котором классическая готическая история о привидении переворачивается с ног на голову. Сюжет: Американская семья Отисов покупает старинное английское поместье Кантервиль, несмотря на предупреждения, что в нём обитает призрак — Сэр Саймон де Кантервиль, который убил свою жену в XVI веке и с тех пор бродит по замку. Он всегда пугал предыдущих жильцов страшными завываниями и громким звоном цепей, но семья Отис относится к нему с удивительным равнодушием. Сначала они предлагают ему смазку, чтобы цепи не скрипели. Их дети подсовывают ему ловушки и различные приколы, устраивают шалости, от которых привидение страдает, теряет уверенность в себе и… начинает меняться. В конце повести младшая дочь семейства, Вирджиния, помогает привидению найти покой. Она проявляет сочувствие, и Саймон наконец получает прощение и упокоение. 4. «Дон Жуан» (в оригинале «Don Giovanni») — опера Вольфганга Амадея Моцарта в 2-х актах, представленная публике 29 октября 1787 года в Праге. По сюжету Дон Жуан — знатный распутник и соблазнитель, презирающий мораль и религию. Он убивает Командора — отца одной из своих жертв, доны Анны. Позже, в насмешку, приглашает его каменную статую на ужин. Статуя принимает приглашение, приходит и в финале утаскивает Дон Жуана в ад, не дав ему покаяться.