ТВОЙ КОТИК

      Несмотря на все перипетии, сцену с пробуждением всё же удалось закончить. Не сразу — но удалось. Чэнь Цзялин чувствовал себя уставшим, но вполне довольным. Пусть и не гладко, но он всё-таки выжал из главных актёров нужные эмоции и в кадре это было видно.       А вот то, что творила эта парочка за кадром… достойно отдельного сериала! Ох, и насмеялся же он — век не забудет. Обязательно покажет Чжэн Вэйвэню, чтобы и тот мог насладиться всеми перипетиями встречи Вэй Усяня с Лань Ванцзи — так сказать, в неформальной версии без сценарных ограничений.       Ну что тут скажешь — парни действительно дали жару. Зажгли так, что вся съёмочная группа на ушах стояла от их диалогов и невербального взаимодействия. Даже те, кто не был задействован в съёмках этой сцены, но находился поблизости, сбегались хоть краешком глаза взглянуть на весь этот цирк воочию. Некоторые чуть животы не надорвали от смеха — как, например, он сам с кинооператором, когда хохотали до слёз над конфузами Ван Ибо.       Теперь бы поужинать — и снова за работу. Впереди ещё одна сцена, ждущая своего создателя. Хотя и от предыдущих съёмок до сих пор не отпустило. Особенно финал их скандала. Он вышел на редкость эпичным.       Но давайте всё по порядку…

***

И опять съёмочная площадка сцены с пробуждением.

День тот же, место действия то же…

             — Тишина на площадке! — гаркнул режиссёр и с раздражением вытер пот со лба.       Его уже изрядно поддостала эта сцена: сколько ни снимали — всё не то! Сколько дублей, сколько нервов, а нужный результат ускользал, как мыльный пузырь. Они напрочь провалили съёмочный график на сегодня, опоздали на следующую локацию минимум на два часа, и, судя по всему, съёмки опять затянутся далеко за полночь.       Чжэн Вэйвэнь будет недоволен. Уже, наверное, сидит и строчит ему гневные сообщения со злобными смайлами и сжатыми кулаками — фирменный знак, что пора каяться и готовиться покупать ему ужин всю следующую неделю.       Ну, ничего. Чэнь Цзялин, в общем-то, был не против: они с режиссёром Чжэном успели здорово сдружиться за время этой адской съёмочной гонки. Уравновешенный, сдержанный, но с тонким чувством юмора — Чжэн-лаоши был отличным напарником, и проводить с ним вечер за беседами о кино, литературе и современном театре под лапшу и чай было даже приятно. Иногда и пиво удавалось выпить и даже вино, но редко.       Вот только не приятно было всё остальное.       Эта злополучная сцена. Эти два балагура, которые то ли играют, то ли дразнят друг друга. Эти бесконечные реплики, шутки, перешёптывания за кадром, невпопад отыгранные эмоции, постоянные переделки. Это всё уже набило оскомину не только ему, но и всей съёмочной группе.       Он выдохнул, потёр переносицу и подумал с тоской: «Если сейчас не получится — я сам себе куплю ужин. От горя. И съем один. Без Вэйвэня».              — Готовность номер один! — голос Чэнь Цзялина хлестнул воздух, словно плеть. Съёмочная площадка мгновенно ожила: затихли разговоры, застучали каблуки, засуетились ассистенты. Камера встала на позицию, оператор уставился в объектив, готовый ловить каждое движение, каждую эмоцию, каждый нюанс.       Сяо Чжань неохотно поднялся со своего раскладного кресла с глубоким сиденьем, которое так любят рыбаки и натуралисты: с тканевыми подлокотниками и десятком кармашков для всякой мелочи. В руке он держал стаканчик с зелёным чаем, давно остывшим, но почему-то не выпитым и не вылитым.       «Привычка» — подумал он равнодушно и передал бумажный стакан ассистенту. Его уже поджидала визажистка.       Она осторожно пробежалась пуховкой по лицу, убирая лишний блеск и бисеринки пота, делая тон ровным и «светящимся» изнутри. Затем поправила несколько выбившихся прядей, осмотрела его придирчиво и удовлетворённо хмыкнула, явно довольная проделанной работой. Помощник подал влажную салфетку, чтобы протереть пальцы — сцена требовала, чтобы руки выглядели чисто, ухоженно, белоснежно — как у Вэй Усяня, только что пришедшего в себя после долгого сна. Всё он был готов и пошёл занимать отведённое ему режиссёром место.              Сама сцена была обманчиво простой по действиям, но невероятно глубокой по содержанию. По сценарию Лань Ванцзи входит в кадр — величественный и спокойный, как дыхание гор. Его высокая фигура, облачённая в белое, представляет собой воплощение благородства, достоинства и порядка. За спиной у него гуцинь, закутанный в шёлк— символ духовной силы и мастерства. Он делает шаг… и замирает.       На кровати сидит Вэй Усянь. Слабый, болезненно хрупкий из-за растраченной энергии, уязвимый, но живой. Его смущённый взгляд полон вопросов, невысказанных чувств и скрытой тревоги. Он тот, кто использует тёмные силы, пусть и для благого дела, но тёмные. Он — идёт по тёмному пути.       Лань Ванцзи смотрит на него — и в этом взгляде читается всё: облегчение, сдерживаемая нежность, неосознанная радость, но и тревога и даже лёгкий намёк на недоверие. Его друг жив. Но он изменился. Он больше не тот, кого он знал во время учёбы в Облачных глубинах. Но он и не зло, так как именно его силы помогли в борьбе с кланом Вэнь. Это — одновременно неприемлемо для Лань Чжаня и крайне важно для общего дела.       Внутренняя борьба его чувств с долгом и моральными устоями ключевой момент сцены. По сценарию она должна быть передана исключительно невербально: тончайшей мимикой, едва заметными движениями, сдержанными жестами, тоном и интонацией. Всем, кроме слов — слов не будет.       Объятий — тоже.       В этой сцене между двумя героями должна разгореться настоящая эмоциональная дуэль. Без клинков. Без музыки. Лишь напряжение воздуха, игра мимики и магия взглядов.       Вся сила — в невысказанном, но прочувствованном зрителями.             

***

             — Камера! — голос режиссёра звучит громко, отрывисто, точно команда на старте.       — Есть! — откликается оператор, приникнув к окуляру, пальцы цепко сжимают риг камеры.       — Звук! — новый клич с долей напряжения.       — Есть! — ответ с микрофонного пульта, и всё вокруг наполняется тишиной.       — Мото-о-о-о-ор! — выкрикивает Чэнь Цзялин нараспев, вытягивая последнее слово, словно струнный звук гуциня, на грани срыва.       Несколько мгновений и съёмочная площадка будто замирает, вымеряя ритм каждого вдоха. Все держат скрещенные пальцы, чтобы получилось. Чтобы Ван Ибо не подвёл, чтобы Сяо Чжань смог, чтобы…       Чтобы всё было как надо.       Ветер шевелит край занавеса. Кто-то тихо кашляет за кадром. Стук шагов по деревянным доскам настила. Режиссёр не оборачивается, только отрывисто бросает:       — Ибо… пошёл!       Тот стоит у подножия ступеней. Лицо — каменная маска, в глазах — затянувшаяся тень колебания. Глубокий вдох. Спина прямая, плечи напряжены.       В этот момент Ван Ибо становится Лань Чжанем.              Он делает первый шаг — медленно, выверено, как будто этот подъём — не просто сцена, а восхождение на внутреннюю Голгофу. Ступает чинно, аккуратно и уверенно, но с осторожностью. Кроме всего прочего, ему совсем не хочется ещё и растянуться на ступеньках.       Он поднимается наверх, переступает порог… и входит.       Без приключений. Слава богам съёмок!       Тихо.       Впечатляюще.       Лицо сосредоточено, плечи развёрнуты — он само достоинство.       Завёрнутый в шёлк гуцинь на спине, волосы немного треплет ветер от вентилятора, в павильоне тихо, как в храме.       Он делает шаг. Потом второй… Третий…       Каждый шаг разносится по съёмочной площадке, как удар сердца молчаливых ассистентов.       Не оступается! Не падает!       Режиссёр ликует, оператор чуть-чуть расстраивается — всё-таки предыдущие дубли были может и не по сценарию, но куда живее и интереснее. А голодный персонал уже мысленно возносит благодарственные молитвы небесам: неужели скоро финал? Все хотят наконец-то завершить съёмку и рвануть — кто на ужин, кто за кофе, кто покурить… А кто-то просто мечтает сбегать в туалет, как белый кролик в страну чудес.              Лань Ванцзи аккуратно подходит к слегка покачивающейся от движений воздуха прозрачной ширме, свисающей с потолка, и замирает. В этот момент Вэй Усянь, сидящий на кровати, поворачивает голову.       Ван Ибо молчит, но взгляд красноречивей слов.       А Сяо Чжань смотрит так, что у окружающих сладко замирает в груди в предчувствии чего-то важного и хрупкого. Того, что в кадре не появится, но что подозревается между строк. Что не озвучено, но отчётливо витает в воздухе. Что не покажут крупным планом, но что угадывается в лёгком наклоне головы, в медленном движении руки, в их позах, в их взглядах, в невидимой, но ощутимой нити между ними.       Это беззвучный разговор двух сердец — тоньше шелка, чище музыки, глубже слов.       Несколько долгих секунд сцена живёт сама собой.       Не дорама.       Не фан-сервис.       А реальное чувство, спрятанное под костюмами, под гримом, под текстом сценария.       Только взгляд.       И лёгкое дрожание ресниц.       Разговоры не важны. Реплики — это просто слова. Всё во взглядах и полуулыбках — это они ведут настоящий диалог.       Невольные зрители затаили дыхания, с трепетом наблюдая за тем, как творится волшебство.       Актёры не играют — они сейчас живут, проживая жизнь своих персонажей.       Они и есть Вэй Ин и Лань Чжань. Влюблённые, но ещё не знающие этого. Пока друзья, но могут в будущем стать врагами. Осторожные. Недоверчивые. Трепетно нежные и жаждущие друг друга.       Два сердца. Две души. Идеальные соперники и близкие союзники.       Магическая тайна в одном хорошем кадре…

***

      — Стоп! Отлично! — выдохнул режиссёр. — Это был дубль такой, как надо. Правильный дубль!       Секундная заминка — и аплодисменты. Несильные, но искренние. Несколько человек громко выдохнули. Кто-то тихонько прошептал слова благодарности, кто-то двусмысленно захихикал, а кто-то просто принялся готовить реквизит к переносу на следующее место съёмок. Все занялись своими обычными делами.       Быстрее справятся — быстрее освободятся.              Камера медленно опустилась и Ван Ибо сбросил гуцинь с плеча, поймал его за завязки и передал подоспевшему помощнику реквизитора.       — Фух… — выдохнул он, проводя рукой по искусственным волосам парика Лань Ванцзи и неприятно кривясь от их синтетической жёсткости. — Это был отличный дубль.       — Не хвали сам себя, Лань Чжань, — усмехнулся старший, подходя ближе. — Всё, что ты сделал — это просто стоял. Прямо. Вся работа легла на беднягу Вэй Усяня. Его эмоции сделали кадр таким хорошим.       — Ха! Чжань-гэ, как всегда, преувеличивает! — насмешливо парирует младший несправедливые наезды на свою, как ему кажется, отличную игру.       — Этот лаоши всё видит и прекрасно знает кто здесь сделал всю работу, а кто просто стоял! — важничает Сяо Чжань, метая смешливые взгляды в младшего и всем своим видом приглашая его к игре.       Ван Ибо пока не готов. Слишком много сил и энергии он вложил в последний дубль. Слишком много личного показал камере и ему надо немного прийти в себя. Но и терпеть несправедливые нападки ему тоже не хочется.       Он смотрит прямо в глаза старшему и произносит негромко, с особыми, трудноуловимыми интонациями:       — Я почувствовал, что стойка была… крепкая. Хорошо стояло…       И тут же, осознав, как двусмысленно это прозвучало, мгновенно поправляется, почти оправдываясь:       — В смысле — я отлично постоял в кадре. И ты тоже был хорош.       Последняя реплика прозвучала чуть тише, а у Сяо Чжаня глаза распахнулись так широко, что он стал похож на героиню японского аниме.       «Интересно, что этот негодник имел ввиду? О чём это он? А ты не знаешь А-Чжань? Не прикидывайся дурнем — о том самом, о чём ты подумал и… из-за чего забеспокоился. Чёрт, вот же мелкий пакостник! Провокатор хренов… Но красивый, как бог» — мысли скакали в голове старшего словно табун горных баранов. Крепко стучали в виски, выбивая остатки разума и самоконтроля так же, как бараньи копыта мелкие камешки из горной тропы.       Они стояли близко.       Слишком близко.       Достаточно, чтобы ощущать дыхание друг друга, но не настолько, чтобы казаться подозрительными для съёмочной группы.       Пялились друг на друга и молчали. Абсолютно. И всё-таки, в этой трещинке тишины между ними прямо сейчас что-то было.       — Что, опять задираешься? — усмехнулся Сяо Чжань, нарушая хрупкий баланс, но его взгляд потеплел, выражая гораздо больше того, о чём говорили губы.       — Нет, уже нет. На сегодня нам явно хватит.       Неожиданно серьёзно ответил Ван Ибо и вдруг застенчиво улыбнулся, вмиг скидывая личину Лань Ванцзи и становясь лучшей версией себя. Нежный, чудесный мальчик, согревающий Сяо Чжаня своей тёплой улыбкой.       Его «малыш Бо-Бо»…

***

      После окончания съёмок площадка постепенно заполнялась шумами: кто-то поднимал свет, кто-то освобождал монитор, а кто-то жадно пил из бутылки воду или чай — обычная повседневная рутина.       Но Сяо Чжань и Ван Ибо всё ещё стояли возле кровати и переглядывались со смешанными и не совсем понятными чувствами друг к другу.       У многих, кто видел это странное взаимодействие, рождалось стойкое впечатление, что они ведут мысленный диалог, совершенно отличный от того, о чём говорилось в голос. Хотя обе версии беседы — и ментальна, и обычная — были достаточно интересны.       — И всё-таки… — сказал вдруг Ибо, — Лань Ванцзи и Вэй Усянь. Они же не друзья.       — Конечно, не друзья, — хмыкнул Сяо Чжань. — Ты видел, как он на него смотрит? Это не дружба. Это… почти что пощёчина Конфуцию[1].       — Они даосы, гэ. А даосы вроде были более терпимыми[2]… Или нет? — спросил Ван Ибо, многозначительно изогнув бровь.       — Ты прав, — задумчиво протянул старший и задумался. А потом добавил серьезно: — Я читал… «Дао следует естественности»[3] — это вроде основной принцип даосизма. Гармония с Дао, а не социальные нормы.       — Правда? — переспросил младший и в его глазах зажглась новая искра.       Сяо Чжань пожал плечами и ответил, смотря ему прямо в лицо:       — Я так читал, а что?       — Ничего, просто интересно стало… — неожиданно замялся Ибо и отвернулся, глухо пробубнив: — Чжань-гэ, давай собираться уже. Нам перерыв дали на час. Пошли поедим и тебе стоит немного отдохнуть.       — Я в норме, не устал, — ответил Сяо Чжань, почему-то избегая взгляда Ван Ибо, и сделав знак ассистенту прихватить его вещи, направился к выходу.       — Но ты же мало спал, в то время как я… — догнал его Ибо, явно намереваясь продолжить прерванный разговор.       — Тебе стало плохо, и ты должен был отдохнуть, а я… Отдохнул, когда сторожил мою Спящую Красавицу! — воскликнул старший и засмеялся, легонько стукнув младшего локтем в бок. А потом продолжил, умильно сюсюкая: — Наш малыш Бо-Бо такой хорошенький когда спит. Такой уси-пуси пупсик…       — Сам ты красавица! — фыркнул Ибо, но на «пупсика» не обиделся, только за сравнение с девушкой.       Они отправились в гримёрку весело споря о том, кто круче, что заказать на ужин и вообще просто споря и ссорясь словно малые дети.       

***

      После плотного перекуса овощной лапшой и свининой в кисло-сладком соусе с изрядной порцией салата (у Ибо) и большим стаканом лоте со сливками (у Сяо Чжаня) разговор вновь вернулся к отснятой сцене.       — Знаешь гэ, вот все эти взгляды Лань Ванцзи, все эти его не пойми какие действия… Разве не проще было признаться и будь что будет? — неожиданно спросил Ван Ибо и внимательно посмотрел на старшего, стараясь угадать его мысли по мельчайшим деталям: движению бровей, выражению глаз.       Сяо Чжань усмехнулся и с видом умудрённого опытом и жизнью наставника серьёзно заметил:       — Думаю он сам не сразу понял, что чувствует к Вэй Ину и не сразу принял.       — Сомневался значит. Дурак! — слишком эмоционально отреагировал Ибо, но старший только хихикнул, защищая его персонажа:       — Не дурак, а раб правил. Воспитание такое. Понимаешь? А ещё, я думаю Лань Чжань боялся быть отвергнутым…       — Отвергнутым? Ты серьёзно, гэ? — с жаром переспросил Ван Ибо и добавил скептически: — Этого не может быть! Ты посмотри, как Вэй Усянь в той сцене смотрел в ответ. Думаешь, играл или врал?       — Ты хочешь сказать Бо-ди, что моя игра была неубедительна? — тут же стал ершиться Сяо Чжань, кинув на младшего неодобрительный взгляд.       — Боже, гэ, как же с тобой тяжело! –Ибо деланно закатил глаза и преувеличенно печально вздохнул: — Бедный я бедный, терплю нападки Сяо-лаоши со стоической выдержкой истинного даоса.       — Тоже мне бессмертный выискался! — насмешливо хмыкнул Сяо Чжань и они оба рассмеялись, смотря друг на друга с таким искренним чувством, что Юй Бинь, сидевший на диване и наблюдавший за ними украдкой, неожиданно захихикал и громко заметил, обращаясь к Ван Чжочену:       — Сегодня вечером надо следить, чтобы не произошло непоправимого…       — Думаешь он сделает это? — подыграл ему молодой господин Цзян и засмеялся так же громко.       — Думаю попытается, — подмигнув товарищу, заключил Юй Бинь и они оба уставились на ничего не понимающих Ибо и Чжаня, продолжая смеяться и перемигиваться.       — Гэ, не обращай внимания на этих дураков! — вскинулся младший и добавил с неким пафосом в голосе: — Смотри только на меня!       После чего смеялись уже все.       Сяо Чжань схватил флейту, лежавшую на туалетном столике, и смачно стукнул ею Ван Ибо по плечу Затем, грозно сдвинув брови и изображая властного генерала, произнёс сурово приказным тоном:       — Как ты смеешь не повиноваться? Это ты должен всегда смотреть только на меня. Как верный Лань Ванцзи, ты должен видеть только Вэй Усяня!       — Я готов, гэ. А ты готов? — неожиданно серьёзно отозвался младший, уставившись старшему прямо в глаза.       Смех застрял у Сяо Чжаня в горле. Он подавился им, настолько разительной была перемена в выражении лица Ван Ибо.       Даже Юй Бинь с Чжочэном притихли, обратившись в слух.       Старший молчал.       Долго.       Смотрел на Ибо и не находил ответа. Через минуту (или больше — время для Ван Ибо растянулось в бесконечность) он произнёс без единого намёка на шутку:       — Думаю, ты играешь лучше, чем признаёшься.       После этого он обошёл младшего сбоку, чуть задев его плечом, и скрылся за дверью.       Ван Ибо остался стоять с выражением недоумения на лице и тишиной в груди. Сердце замерло, томясь в предвкушении. Впервые за день он не мог придумать, что ответить гэгэ, и не мог сделать шаг, чтобы догнать его. Примечание от автора: 1. Конфуцианство осуждало гомосексуальные отношения, как не соответствующие главным принципам семейного долга и социального порядка. Прямого аналога западным законам против «содомии» в классическом Китае не было, но давление социальных норм, основанных на конфуцианстве, было огромным. Смотреть сквозь пальцы на такие отношения могли лишь в узких рамках скрытности и выполнения основных обязанностей. Такие отношения были в основном прерогативой элиты и существовали среди императоров и их родственников, аристократии разного ранга, в армии, в монастырях и в театрах. Особенно в элитных кругах эпох Тан и Мин.       Это рассматривалось скорее, как развлечение, изысканный порок, но не преследовалось. Главное, чтобы подобные отношения не становились публичными и не угрожали традиционной семье, а за закрытыми дверями, что хотите, то и делайте. Хотя, скажем честно, гомосексуальные практики существовали в Китае на протяжении всей его долгой истории и примеров тому великое множество. Следует отметить ещё такое понятие, как «нанизм»       «Нанизм» (男色, Nán sè — «мужские краски») — это эстетизированный культ молодых актеров или слуг, существовавший в поздние эпохи (Мин, Цин), но он часто сочетался с эксплуатацией и все равно осуждался моралистами. 2. Даосизм относился к гомосексуальности нейтрально или практично — как к части человеческого опыта, а не нарушению закона Дао. Это создало плодородную почву для романтизации таких отношений в литературе, особенно в жанрах, где герои трансцендируют социальные нормы. В отличие от конфуцианства, здесь не было системы осуждения — лишь рекомендация соблюдать умеренность во всем. 3. Принцип 自然 (Zìrán — «Естественность») — любые чувства, возникающие спонтанно (включая влечение к своему полу), не считаются «греховными».       Согласно диалектике «Инь-Янь» каждый человек содержит оба начала. А в текстах внутренней алхимии (内丹) партнёр — источник энергии (精气神), а не носитель социального пола.        Резюмируя всё написанное выше, автор хочет сказать следующее: даосизм создал уникальное пространство для гомосексуальности в традиционном Китае. В отличие от конфуцианства, он не осуждал её как «нарушение порядка», а в ритуальных практиках и литературе даже легитимизировал через концепцию естественности; алхимические техники сохранения Цзин (считалось, что союз двух мужчин — два начала Ян — позволяет сохранить Цзин дольше, так как нет риска зачатия); андрогинные образы бессмертных. Это позволило даосским персонажам в уся/сянься произведениях стать проводниками гомоэротических сюжетов, где их любовь — часть пути к Дао, а не грех.