ТВОЙ КОТИК

      Старший дулся весь день. Так сильно замкнулся в себе, что Ван Ибо сначала стало неловко, потом стыдно, а под конец — реально страшно. Шутки шутками, но потерять расположение и доверие Чжань-гэ он не хотел, не мог и точно не был готов к этой подчёркнутой холодности, слегка прикрытой «на публику» деланной дружбой. Видимо, он всё-таки переусердствовал со своей проделкой. Похоже, что Сяо-лаоши весьма чувствителен к таким вещам и считает, что его имидж как ведущего актёра пострадал.       Не то чтобы он, Ван Ибо, не понимал, что же именно сделал не так, но в тот момент не считал это чем-то… чем-то опасным или оскорбительным — так, обычный розыгрыш и не более. Как оказалось, довольно глупый и обидный.       Надо было что-то делать. И срочно.       Пока всё не стало слишком плохо.       Но что именно делать и как помириться с Сяо Чжанем, он не знал, не представлял и просто терялся от собственного бессилия. Недаром говорят, что разрушить отношения легко, а вот построить заново очень и очень непросто. Он разрушил. Словно слон в посудной лавке, потоптался по чужой гордости и теперь пожинает плоды своих действий.       Идиот!       Как… как ему всё исправить?!       Это хороший и весьма насущный вопрос, ответа на который у него нет. Но есть огромное желание помириться. «Если бы одного моего желания было достаточно. Если бы я не был таким идиотом. Если бы я просто заткнулся и радовался тому, что было… Тому, что есть… А теперь… А теперь гэ ненавидит меня!» — мысли путались в голове, сбивая с рабочего ритма, а широко и неискренне улыбающийся гэгэ резал ему душу на мелкие кусочки, каждый раз втыкая клинок своей улыбки глубоко в сердце Ибо.       Было по-настоящему больно. И стыдно. А ещё обидно.       Но он заслужил эту боль и стыд. Заслужил своей глупой шуткой и незрелыми действиями. Сам виноват, дурень!       К вечеру его настроение и состояние настолько ухудшились, что он стал раздражительным и каким-то поникшим, а на вопросы персонала и коллег о том, что же произошло, лишь грустно кивал, съедая себя изнутри и обзывая мысленно самыми гнусными словами. День оказался весьма неудачным во всех отношениях. И все отснятые сцены тоже были либо запороты, либо переснимались по тысячепятьсот раз.       Гадство!              Нельзя сказать, что он не желал извиниться или отпустил эту ситуацию на самотёк, не делая попыток к исправлению — он пытался. Находил разные предлоги для общения, придумывал поводы подойти и заговорить, изобретал самые смиренные фразы, но всё было напрасно. Предлоги не срабатывали, поводы не гарантировали того, что его выслушают и не отошьют вежливо с лёгким безразличием, а фразы… те просто застревали в горле, делая его слишком зажатым и косноязычным. Но он продолжал попытки и как мог старался помириться, всячески подлизываясь к старшему. Правда, безуспешно, но зато неизменно настойчиво.       То подкатит с нелепыми комплиментами, прожигая Сяо Чжаня таким горячим и жаждущим взглядом, что даже снующие по съёмочной площадке техники начинали краснеть и перемигиваться, намекая на некие неуставные отношения между ними, далеко выходящие за рамки обычного фан-сервиса. Это ещё больше подливало масла в огонь незатухающего чжаневского гнева. Старший начинал параноить, усматривая насмешку даже в самых простых и обыденных вещах, и от этого только сильнее злился, находя подвох во всём происходящем и не без причины считая его — Ван Ибо — ответственным за свою «потерю лица». Ситуация явно заходила в тупик, и он отчаянно искал выход, в то время как его Чжань-гэ замкнулся в собственных переживаниях и обидах.       Но когда это его останавливало?       Да, никогда!       Он, Ван Ибо, или кто?! Он не привык пасовать перед трудностями и готов покорять даже самые высокие вершины, а ради своего… своего лучшего друга и… наставника, партнёра… ради этого невероятного и привлекательного человека он горы свернёт. Главное — найти, где эти «горы» расположены и как поудобнее поддеть их, чтобы перевернуть неприятную ситуацию в свою пользу. Но он разберётся. Не может не разобраться с собственным проёбом… с собственной выходкой.       Всю его недолгую жизнь возникающие препятствия лишь распаляли в нём желание добиться своего, а осознание собственной неправоты и страх потерять то хрупкое, что возникло между ним и гэгэ в последнее время, подстёгивало к поиску нетривиальных решений, даже если они глупы и наивны. Ему отчаянно надо было что-то делать и любым способом привлечь к себе внимание Сяо Чжаня, иначе…       Иначе он сойдёт с ума! Или… или умрёт. Боже, как глупо, но смерть сейчас казалась ему чуть ли не лучшим выходом: гэгэ поймёт наконец, кого он потерял, и пожалеет о своём поведении, но будет поздно. Нет, всё-таки он, Ван Ибо, ещё такой ребёнок. Сяо жестокосердый придурок Чжань прав — ему ещё взрослеть и взрослеть.       «А сам-то каков?! Сам гэ разве взрослый? Вон какую трагедию разыграл из-за моей… шутки. Ладно, пусть глупой и по-детски жестокой, но я ведь ничего такого не хотел и не имел в виду его унизить… Не хотел, не имел, но сделал. Ты, Ван Цзе[1], это сделал! Идиот!» — корил он себя и отказывался есть и отдыхать, с упорством маньяка требуя продолжать съёмки даже тогда, когда количество запоротых дублей было угрожающим, а режиссёры лишь переглядывались и тоскливо качали головой, сожалея об упущенном времени и произошедших изменениях в атмосфере съёмочной площадки.       Ван Ибо от этого тушевался и злился ещё больше. Он начинал нервничать и паниковать в то время, как проклятый гэгэ лишь улыбался одними губами словно змея, нашедшая свежую черепашью кладку и готовящаяся полакомиться яйцами из неё. Это прямо-таки убивало его, лишало смысла всей этой работы и… сильно задевало гордость. Расстраивало. Мучило. Утомляло и беспокоило. Пугало наконец своей угрюмой безысходностью, и кадры снова оказывались испорченными.       От переживаний он всё чаще и чаще начинал задыхаться и чувствовал, как сердце слишком быстро стучит и слишком сильно гоняет кровь по его уставшему и вымотанному организму, грозя если не смертью, то как минимум сердечным приступом в столь молодом возрасте.       «Чжань-гэ такой жестокий и совершенно непробиваемый!» — думал младший, неотрывно кружась вокруг своего партнёра, словно пчела над распустившимся сочным бутоном. Но всё было напрасно.       Сяо Чжань улыбался, кивал, декламировал реплики, но его глаза вне камеры не выражали ничего, а на губах играла подчёркнуто «дежурная» улыбка. Теплота, бывшая ранее между ними и согревавшая Ибо в любой даже самый тяжёлый момент, внезапно исчезла, уступив место наигранности.       Это было страшно.       Непростительно и очень, очень глупо!       Всё, абсолютно всё было глупым: этот день, поведение гэгэ, его собственное упрямство, дурная и жестокая шутка…       Про шутку он уже повторил, наверное, сотню раз, но Сяо Чжань лишь пожимал плечами и уходил от разговора настолько технично, что ему оставалось лишь стоять и хлопать глазами, обтекая в душе от невысказанных упрёков. Поэтому «глупо» — это не самое точное слово, описывающее хаос их отношений. «Пиздец, какая тупость!» — вот правильное определение его поведения и поведения старшего. Да, если честно, и всей этой отвратительной ситуации с маячившей впереди тупиковой безысходностью. «Тупость», как ни смешно и ни горько бы это ни звучало, но именно так он оценивал происходящее в очередной раз «получив по носу» от партнёра, скользнувшего по его лицу отсутствующим взглядом и насмешливо выгнувшему бровь на попытки завести ничего не значащий разговор. «Тупость» — это то, что выражали глаза Сяо Чжаня и то, что чувствовал он сам, вспоминая свой утренний перформанс и в тысячный раз проклиная себя за него.       Разве трудно было удержаться и не творить тот бред с телефоном, что он сегодня исполнил на радость сплетникам обоих полов? Нет, не трудно, но его тупой и примитивный мозг не просчитал все варианты. Никогда не просчитывал, поэтому он, не задумываясь, и вывалил сокровенное на головы всей съёмочной группы, а эти козлы, то есть коллеги, с радостью подхватили его тупость и оскорбили хорошего человека. Лучшего мужчину, если быть точным, в его грёбанной и тупой жизни.       Боже, какой же он, Ван Ибо, дурак! Непроходимый тупица! Идиот! Эпитетов, имеющихся в китайском языке, не хватит, чтобы описать его потрясающую тупость. Он продолжал и продолжал ругать себя мысленно, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, а слабость охватывает тело — день тянулся бесконечно долго. Голова кружилась, а сердце ухало набатом, заставляя его задыхаться не то от боли, а не то и от страха. И чего греха таить, бояться действительно было за что.       «А если это попадёт в сеть? Если фанаты… фанаты узнают и Сяо-лаоши будет опозорен? Ты — дебил, Ибо! Конченный даун! Козлина самонадеянная! Что… что же теперь делать?! Как мне убедить его…? Как извиниться? Как объяснить? И как предотвратить возможный скандал? Пиздец!..» — одни и те же вопросы крутились в голове, отвлекая от работы. Он даже перепутал реплики пару раз и вообще никак не мог собраться и выдать сцену, достойную профессионала.              Режиссёр Чэнь сокрушённо пожимал плечами и виновато поглядывал на режиссёра Чжэна, успев уже сто раз проклясть себя за своё поведение этим утром и за ту самую треклятую фразу про «сифу». А ещё за то, что не пресёк это досадное происшествие в самом зародыше.       Вся съёмочная площадка была пронизана беспокойством и тревогой. Атмосфера царила довольно унылая, и работа не клеилась ни у кого. Сейчас многие, кто так заливисто смеялся над чжаневским храпом, уже десяток раз пожалели о своём поведении. Сегодняшний съёмочный день был безнадёжно испорчен и пошёл коту под хвост. К тому же ещё неизвестно, чем всё закончится завтра или в последующие дни — между ведущими актёрами, похоже, не просто кошка пробежала, а хромой верблюд проскакал. Настолько явно читается в их глазах обида одного на другого. Теперь единственная надежда на настойчивость младшего и природную добросердечность старшего, иначе пиши пропало, и им с режиссёром Чжэном придётся принимать тяжёлые и не очень популярные решения, если контакт между исполнителями главных ролей не наладится.       В любом случае работа застопорится, и её станет намного больше. Кому понравится переснимать одну и ту же сцену по сотне раз?       Да никому!               Примечания от автора: 1. По некоторым биографическим источникам, исходное имя Ван Ибо — Ван Цзе (王杰 — Wang Jie), но из-за совпадения имени с именем старшего родственника в семье он позже стал использовать сценическое имя Ван Ибо (王一博). Однако нет единого официального подтверждения этому, так что эта версия остаётся одной из возможных. Но вот, что сам артист говорит об этом: в одном из эфиров шоу Day Day Up (09.05.2021 г.) Ван Ибо в разговоре о происхождении своего имени упомянул, что у него в семье было детское имя/прозвище Ван Цзе (王杰 — Wang Jie), которое ему дала тётя (третья тётя / 三姨). Позже, по словам самой семьи, имя »王杰» стало использоваться как «малое имя или кличка»( 小名), а официально для карьеры он использует имя Ван Ибо (王一博). Формулировка в шоу (пересказ): »我的三姨给我取的小名是王杰…» — «Моя третья тётя дала мне маленькое имя — Ван Цзе…» https://www.youtube.com/watch?v=eVClKi_vDk4 В шоу Ван Ибо говорит об этом в непринуждённой манере, давая понять, что «Ван Цзе» именно фамильное/детское имя, а »Ван Ибо» — имя, под которым он продвигается в карьере.