ТВОЙ КОТИК

      «Гэ иногда бывает таким козлом…» — думал Ван Ибо, жуя травинку и исподлобья наблюдая за старшим, носящимся по площадке словно угорелый. Тот что-то декламировал, потом делал выпады флейтой словно мечом, после чего замирал, погружаясь в чтение сценария и бормоча про себя реплики из предстоящих сцен — короче, работал, вживаясь в роль.       »…Но смешным и довольно милым» — констатировал факт младший, намереваясь рискнуть и подойти к гэгэ, чтобы вновь попробовать поговорить без драмы. Спокойно. По-человечески. Ведь если не общаться, то трещинка в их отношениях, возникшая по его неосторожности, со временем будет становиться только глубже.       Он действительно сожалел о своём поступке и искренне старался всё сгладить, но вот Чжань… гэ… Сяо Чжань, обычно довольно милый и приветливый, неожиданно проявил характер, и надо сказать, не с самой лучшей стороны.       «Гэ упрямый и такой тугой. Не человек, а какой-то несгибаемый чурбан! Упёрся в свою обиду и достаёт меня уже второй день. Сегодня с этим чёртовым деревом опозорил. Вот же гадство!» — снова принялся ругать про себя вредного напарника Ибо, с тоской следя за ним и совершенно не зная, с чего бы начать очередную попытку примирения. Предыдущие провалились с треском. Все до единой. Более того, каждый раз он чувствовал себя каким-то придурком или сталкером, а то и вообще круглым дураком. «Да уж, если гэгэ захочет, то одним словом может убить. А слов этих у него дофигища!»       Язвительность Сяо Чжаня, проявленная им с особой яркостью и изыском во время этой треклятой ссоры, стала для младшего настоящим откровением. До этого он считал своего партнёра исключительно вежливым, интеллигентным и очень хорошо воспитанным человеком, хотя и подбивал, бывало, его на шалости. Да и крепким словцом оба они не брезговали в своих обычных спорах-беседах. Но вот, чтобы так издеваться, с такой изощрённой жестокостью — такого никогда не было, и Ван Ибо даже не подозревал, что это вообще возможно.       «Да уж, гэ не человек, а просто загадка какая-то со множеством вариантов ответа» — думал он, вспоминая ещё совсем недавние беззаботные дни вместе и вздыхал, испытывая угрызения совести и острые приступы тоски, скрыть которые не всегда получалось.       — Чжань-гэ такой молодой и полный сил!.. — раньше частенько вставлял он в их шутливые разговоры, подтрунивая над старшим, но и искренне восхищаясь им и его юным характером. Более того, он никогда не чувствовал между ними никакой дистанции и держался с Сяо Чжанем на короткой ноге, абсолютно не обращая внимания на разницу в возрасте. Может, кому-то другому это и показалось бы наглостью, но гэгэ воспринимал всё спокойно и с юмором, подстраиваясь под его стиль общения и устраивая проказы с неменьшим энтузиазмом, чем он сам.       Боже, как он был счастлив! Возможно, впервые за очень долгое время.       Тогда зачем он всё это сделал? Зачем так неудачно… пошутил?       Потому, что дурак.       А ведь всё было так радужно. Ну, не в смысле лгбт-шно, а просто чудесно, интересно, по-дружески… Короче, круто всё было!       Раньше.       До вчера. До его офигительного проёба.              — Да уж!.. Да уж… — продолжал тяжело вздыхать Ван Ибо с завидной регулярностью, неотрывно следя за суетящимся старшим. В эти минуты ему так сильно хотелось подбежать и вытворить что-нибудь этакое, что-нибудь из ряда вон, что даже зубы сводило от натуги из-за необходимости сдерживаться.       Он злился на себя, на Сяо Чжаня и на всех вокруг, но вынужден был улыбаться, хоть эта улыбка больше напоминала оскал дикого зверя, чем что-то из области приятного общения. Хотелось кричать, истерить и крушить всё на свете, но вместо этого он теребил свой меч, постоянно то доставая, то загоняя его в ножны, словно… словно… А-аа, — это не важно! Важно лишь то, что ему было по-настоящему плохо.       И скучно. И нудно. А ещё очень зло, но…       Удобный случай снова разрушить всё или склеить, если повезёт, подвернулся как нельзя более кстати.             

***

             После обеда они стояли шумной толпой на площадке, где должны были снимать сцену конфликта между Вэй Усянем и представителями клана Ланьлин Цзинь во время охоты на горе Байфэн и парочку общих планов. Сюань Лу негромко читала сценарий, обсуждая с Сяо Чжанем и Цао Юйчэнем то, как лучше сыграть предстоящий эпизод. В какой-то момент она решила порепетировать и обратилась к своему сводному брату Вэй Усяню самым ласковым голосочком, на который только была способна:       — Сянь-Сянь, мой Сянь-Сянь… — нежно ворковала девушка, делая грустные глаза и слегка дрожа, словно былинка.       Ибо смотрел, слушал и саркастически улыбался, совершенно не веря в этот чистый и светлый образ. Все знали, что у Сюань Лу характер ещё тот и вообще она заноза не хуже Мэн Цзыи. Но с Сяо Чжанем актриса действительно всегда была приветлива и мила. Впрочем, как и все остальные женщины и девушки в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, встречающиеся Сяо-лаоши на съёмках или в любых других местах, где тот бывал.       «И что в гэгэ такого особенного, что баб к нему прямо так и тянет, словно пчёл к тарелке мёда?» — думал младший, пытаясь унять разыгравшуюся ревность. Выходило как-то не очень. Больше всего сейчас ему хотелось, чтобы прекрасные глаза Чжань-гэ смотрели не на кривляющуюся Сюань Лу, а на него.       Надо было срочно что-то делать, чтобы привлечь к себе внимание и плевать на последствия. Он, Ван Ибо, не привык быть невидимкой, которого можно так легко игнорировать.       — Чжань-Чжань, мой Чжань-Чжань!..[1] — произнёс он неожиданно даже для себя самого, передразнивая плачущий голос Сюань Лу и подражая её манере речи и выражению лица. Цао Юйчэнь прыснул от смеха, глядя на его старания, а гэгэ…       Ну, что гэгэ? Сяо Чжань, как всегда, был в своём репертуаре — милого и сексуального придурка.       Старший после его наглого вторжения в их совместную репетицию лишь заинтересованно хмыкнул, посмотрев прямо на него внимательным и немигающим взглядом. А затем улыбнулся своей потрясающей улыбкой, произнося таким же грустно-страдательным голосом, в манере госпожи Цзян Яньли:       — Бо-Бо, мой Бо-Бо!..       Ван Ибо задохнулся от волнения, слыша рокочуще-игривые нотки в мелодичном чжаневском голосе и млея от самой сексуальной интонации, на которую тот только был способен. Все коллеги-актёры и персонал, присутствующие в этот момент на площадке, замерли, приготовившись к очередному шоу, начало которого разыгрывалось перед ними вот прямо сейчас. А он только стоял и рот открывал, не зная, что сказать и как поязвительнее ответить, настолько обезоруживающей была улыбка старшего и настолько чарующе звучало сокращение его имени до нежно-ласкательного «Бо-бо» из уст Сяо Чжаня. Но проклятый гэгэ не унимался, продолжая с ещё большим усердием флиртовать в лучших традициях Вэй Усяня:       — … Бобобобобобо… — Бобобо… — распевал он на разные лады, заставляя Ибо внутренне сжиматься от желания и млеть, словно юная невеста в первую брачную ночь в предвкушении свадебного вина[2] и последующих действий жениха.       Однако, внезапно выступившей бледности и яркого нервного румянца на скулах обескураженного Лань Ванцзи, вмиг растерявшего всё своё ледяное великолепие и глядящего затравленно и жадно, Сяо Чжаню, видимо, показалось мало, и он решил добить свою «жертву», медленно погружая в её трепетную душу острую иглу язвительного ехидства. Ван Ибо почувствовал, как его колени задрожали, а сердечный ритм задёргался в бешеном танце предынфарктного состояния, когда насмешливый голос Сяо-лаоши невинно произнёс:       — Бо-ди, я тут сочинил мелодию из звуков «бо» на восьмитоновой гамме[3]. Тебе понравилось? Прикольно звучит, правда?       В глазах у Ибо в этот момент отразились все муки ада, а голос охрип от волнения. Он был бы рад слушать пение гэгэ практически вечно, если бы это шло от сердца и было искренней шуткой или забавной проказой, но сейчас…       Сейчас перед ним стоял совсем другой Сяо Чжань — насмешливый и безжалостный козёл. По крайней мере, он, Ван Ибо, не мог подобрать более точного описания поведению напарника, который стремительно разрушал всё хорошее, что было между ними.       Стало по-настоящему страшно. Даже обида отошла на второй план, так пугающе выглядело это вполне невинное и на взгляд окружающих довольно забавное происшествие.       «Похоже, что Чжань-гэ окончательно сбрендил!» — кричало его внутреннее «Я», потихоньку впадая в самую настоящую истерику. Хотя внешне Ибо просто стоял, уставясь в миловидное лицо своего обидчика, хлопал глазами и криво усмехался почти на автомате. Нет, он не даст этому чудику издеваться над собой! Он покажет охреневшему гэгэ, где раки зимуют, или… короче, покажет ему.       Собрав весь свой сарказм и щедро приправив его эмоциями Лань Ванцзи, наблюдающего за ёрничающим Вэй Усянем в библиотеке, и это далеко не сцена из сценария дорамы, а скорее уж из части новеллы под названием «Курильница», он едко проговорил ледяным тоном:       — Очень понравилось. А тебе понравилось? Можно сделать ощущения ещё… э-ээ… более феерическими, если Сяо-лаоши только пожелает! — выделение финальной фразы и явный нажим на последних словах делали всю реплику до ужаса двусмысленной и угрожающей. А сопровождающий сказанное тяжёлый взгляд, несущий не просто предупреждение, а обещающий самое суровое наказание, не оставлял сомнений в том, что если условный Вэй Усянь не угомонится, то его вполне реальный Лань Ванцзи за себя не ручается. Может и вспылить, реализовав новельный сценарий развития их отношений, а не дорамную лайт-версию, выхолощенную цензурой.       Видимо, нужный посыл таки дошёл до Сяо Чжаня, потому что старший неожиданно сдал назад и улыбнулся примирительно и вполне нормально, отпуская ауру «горячего подлеца-соблазнителя» и вновь являя Ван Ибо себя настоящего, то есть «весёлого и милого лучшего друга». После этого конфликт, понятный только им двоим, вмиг сошёл на нет, исчерпав все возможности для дальнейшего развития. Невольным зрителям этой лёгкой пикировки оставалось лишь сожалеть об упущенной возможности понаблюдать за ещё одним витком их странных брачных игр, развивающихся на глазах всей съёмочной группы и с каждым днём становящихся всё интереснее и горячее.              Коллеги-актёры неожиданно заторопились кто куда, пользуясь перерывом для того, чтобы выпить кофе, пофоткаться на натуре или сбегать в уборную. Самое странное, что ещё пару минут назад никому из них никуда не было надо, а тут на тебе: и усталость накатила, и живот прихватил. Техники и статисты тоже усиленно делали вид, что заняты, оставляя их с Чжань-гэ наедине так нарочито показательно, что Ибо почувствовал неловкость, а Сяо Чжань и вовсе покраснел от кончиков ушей до основания шеи. Может, и ниже, но элегантное вэйусяневское ханьфу из узорчатого чёрно-красного шёлка мешало рассмотреть, что же там дальше происходило с его кожей.       Младшему оставалось лишь надеяться, что их разногласия не стали глубже, а этот инцидент не приведёт к ещё большему охлаждению отношений между ними. «Надо как-то задобрить гэ, чтобы он больше на меня так не накидывался…» — решил про себя Ван Ибо и постарался придать своему лицу самый дружелюбный вид.       На это старший лишь хмыкнул и, демонстративно развернувшись на пятках, удалился с площадки, видимо, тоже по причине не то усталости, не то расстройства желудка. Ибо остался стоять один на виду у всех и чувствовал он себя при этом прескверно. Очередная попытка помириться с врединой Сяо Чжанем оказалась неудачной.       Снова.       Но он непременно попробует ещё раз.       Снова…               Примечания от автора: 1. Диалог в данной сцене взят из старого слуха. Вот этот слух: https://t.me/BJYXSZD_NewRumors/55723 2. Обряд «скрещённых чаш» — это один из самых сокровенных ритуалов традиционной китайской свадьбы. В древности брачная чаша (匏苦瓜) разрезалась на две половины, которые связывались бечёвкой (нитью). Невеста и жених пили из этих половинок, что символизировало соединение их душ и судеб («из двух — одно»). Со временем форма этого обряда эволюционировала и свадебные чаши начали связывать красными лентами, а молодожёны переплетали руки, когда пили из них свадебное вино. Визуально это очень трогательный момент имеющий глубокий сакральный смысл. 3. Восьмитоновая гамма — это музыкальная гамма, состоящая из восьми нот в пределах одной октавы. Чаще всего этот термин относится к октатонической гамме, которая имеет симметричную структуру и состоит из чередующихся целых и полутонов. То есть в её основе лежит повторение паттерна «целый тон — полутон» или «полутон — целый тон», например: 1-2-3-4-5-6-7-8.