Фавелы

      Феликс шёл по тротуару, рассеянно пиная мелкие камни. Всё как обычно — вот только под рёбрами ныло странное, необъяснимое беспокойство, будто он забыл что-то важное. Нахмурился, пытаясь понять причину, но мысль ускользала, оставляя лишь лёгкую дрожь в кончиках пальцев.       Эти ощущения вызывала предстоящая встреча. Феликс всё утро думал, правильно ли он сделал, что согласился? Последний разговор с Хёнджином вживую оставил после себя горькое послевкусие на кончике языка, вскрыл те шрамы, которые заживлялись слишком долго. Без чужой помощи Феликс знал, что это ненормально — жить здесь и считать, что стрельба, пушки чуть ли не у каждого человека, наркотики, ставшие основной прибылью, были чем-то в порядке вещей. Это всё было ненормально. Но жители фавел к этому привыкли.       Всегда слишком тяжело отрываться от чего-то родного, даже когда это приносит дискомфорт, страх и боль. Даже когда это закапывает цели и мечты, позволяя качаться на волнах обыденности и держать прямой курс на однотипность. Даже когда слишком сильно хочешь чего-то и всё равно отступаешь под натиском собственной неуверенности в себе, позволяя быть слабым.       Феликс всё это знал, но отбрасывал дальше, ведь так жить легче — не забиваешь себе голову тем, что, вероятнее всего, не получится. Перед ним не было примеров в жизни, когда кто-то выбирался из фавел. Так почему у него получится сделать это первым? Кто сказал, что он не ошибётся в своём выборе и не останется в итоге ни с чем? Ему оставалось только мечтать и грезить о несбыточном, выплёскивать всё то, что копилось внутри, придавая форму граффити.              Ликс не умел рисовать профессионально. Ему нравилось водить кистью, следить за тем, как распыляется краска из баллончика, неровно осыпая стену крапинками разных цветов. А потом пятна сливались в единую картину, пропитанную его переживаниями и надеждами. Если не мог выбраться самостоятельно, то пусть хотя бы что-то, созданное его рукой, живёт в той реальности, которую он хотел бы для себя.              Где есть мирная жизнь, стекающая подобно рекам и впадающая в один океан спокойствия и наслаждения.       Ворочался почти что всю ночь — было слишком душно, простынь неприятно липла к потному телу, насекомые залетали в открытое окно и кружили прямо над ушами, вынуждая то и дело отмахиваться, чуть ли не с головой зарываться под плед и пытаться заснуть.       В один момент комната растворилась в смутных очертаниях сна. И тогда явился городок, сошедший с рекламных открыток: вымытые дождём мостовые, фасады домов цвета персиковой мякоти, фонари с тёплым, а не мертвенным светом. Люди. Обычные люди — без оружия у пояса, без привычного блеска испуганных глаз в тканях проулков.       А потом он увидел себя — стоящим под раскидистыми деревьями. Воздух тут даже был другим — свежим, лёгким, без привкуса пыли и пороха, и каждый вдох наполнял грудь чем-то большим, чем просто кислородом. Свободой. Покоем. Ликс вдыхал глубоко, осматриваясь по сторонам. Его пленял закат — розовый отлив, утопающий в пурпуре и отдающий последним золотом заходящего солнца. Высокая трава щекотала кончики пальцев, ветер целовал лицо.              Его руки мягко коснулись. Нежно переплели пальцы, оглаживая костяшки. Вдоль всего тела прошла дрожь. Но когда Ликс повернул голову, он столкнулся с размытым силуэтом. Будто был стёртый карандашный набросок, но его присутствие ощущалось физически — тепло, исходящее от тела, лёгкий запах, знакомый и неуловимый одновременно, тихий голос, сливающийся с шепотом листьев.       Феликс не видел лица, не знал имени. Но к этому человеку тянуло — неосознанно, инстинктивно. Хотелось шагнуть ближе, рассмотреть, услышать — просто чтобы понять, кто стоит перед ним.       «Кто ты?»       Но ответа не последовало.       Феликс подскочил с гулко бьющимся сердцем. Осел в кровати, положив руку на грудную клетку. Всё это, казалось, произошло наяву. Но стоило только посмотреть по сторонам, как разочарование разлилось по комнате. Нет другого города, нет этого спокойствия. Всё тот же старый дом, скрипящая кровать, Наоми и Йеджи, спящие у противоположной стены с мягкими игрушками.              Но сон… Этот сон Феликс хотел проиграть вновь — перенестись на то поле с высокой травой, необычайно красивым закатом и узнать, кем был тот человек, посетивший его ночью.       Пока завтракал, смотрел в одну точку, ощущая, как внутри всё сковывает от мысли, что действительно можно оказаться где-то за пределами фавелы, Рио и попробовать зажить по-настоящему. Ему слишком понравилось это ощущение — то, к которому он стремился годы, но тщетно ускользающему прямо перед его носом.              Может… Стоит попробовать? Феликс подумал об этом, когда Йеджи и Наоми, забежав на кухню, стали рассказывать, как их вчера похвалил учитель за идеально выполненную домашнюю работу по истории. Если он продолжит заниматься, хоть и втайне от родителей, попробует найти больше бесплатных материалов в интернете и решится пройти пробное тестирование в университет, будет ли у него хотя бы призрачный шанс на успех? Найдётся ли у него в запасе хоть немного удачи, которая поможет не сдаться и пересилить свой страх?              Феликс посмотрел на родителей — постаревших раньше своего времени, ходящих в перешитой уже в шестой раз одежде, на сестёр — те с горящими глазами и полные жизненной силы, — на кухню, пропахшую ветхостью и устланную мусором.              Слова Минхо обухом ударили прямо по затылку. Он не хочет так жить. Он не хочет провести своё будущее в Росинье. Это не его путь.              Страху нужно смотреть в глаза — несмотря на то, как сильно разинута пасть с острыми клыками и как сильно клацают зубы перед лицом. И Феликс впервые за всё последнее время испытал желание покинуть это место как можно скорее.              Он попробует. Даже если расшибётся о камни потом, всё равно рискнёт, чем будет жалеть всю жизнь, сидя в старом доме и ходя на работу в потрёпанный годами магазин.       Ботанический сад показался впереди. Высокие пальмы выстроились в длинные ряды, их гладкие стволы уходили в небо, где кроны раскидывались подобно зелёным зонтам. Между ними мелькали орхидеи, свисающие с ветвей, — розовые, лиловые, жёлтые, будто бы кто-то разбил закат на кусочки и забросил в это место. Если пройти дальше, можно было столкнуться со статуями, покрытыми мхом. Их лица стёрлись от времени, и теперь смотрели на посетителей пустыми глазницами. А ещё когда-то фонтан не был наполнен зелёной водой: в далёком прошлом она была кристально-чистой и переливалась под лучами солнца.       Феликс замедлился. Его взгляд сразу выхватил блестящий силуэт «Hyundai Elantra N» цвета мокрого асфальта. А потом переметнулся на него.       Хёнджин стоял, прислонившись к капоту, руки крепко сцеплены на груди. Прикусывал нижнюю губу, смотря в одну точку на дороге. Белоснежные кроссовки, идеально сидящие укороченные брюки, рубашка с закатанными рукавами, распущенные волосы.              Навязчивое желание развернуться и уйти было настоящим искушением, которому слишком тяжело противостоять. Куда лучше вернуться в фавелу, пойти на привычные ему точки, попросить Шабу, как среднего босса, добавить ему работы. Но две тысячи долларов, нож… Феликс вздохнул. Пришлось идти. Не назад, а вперёд. Прямо к нему.       Хёнджин дёрнул головой, заметив появившиеся в поле зрения носки обуви. Посмотрел прямо на усыпанное веснушками лицо, прищуриваясь из-за слепящего солнца. Слабая улыбка коснулась губ.       — Я уже подумал, что снова не придёшь.       — Всё равно достанешь, — вздохнул, переводя внимание на машину.       Та была красивой — чистой, блестящей, приятного цвета. Хотелось провести пальцами вдоль металла и ощутить, насколько он успел раскалиться под дневным светом. У Ликса никогда не было возможности быть так близко к чьей-то тачке, тем более такого уровня. Те, которые разъезжали по Росинье, были слишком поддержанными и норовили развалиться в любую секунду.       Хёнджин заметил заинтересованный взгляд.       — В салоне ещё лучше, — обошёл машину и встал у дверцы, открывая её. — Сам посмотри.       Ликс сглотнул. Приблизился к пассажирскому сиденью. Наклонился, и его сразу обдало холодом работавшего до этого кондиционера и запахом цитрусов. Между двумя сиденьями — порезанная на кусочки папайя в пластиковом стакане. Алые швы на чёрной кожзамовой отделке, руль с утолщённым ободом. На приборной панели — синий отблеск экрана, показывающего топографию города.       Он опустился на пассажирское кресло, и кожаный чехол хрустнул под ним. Хёнджин захлопнул дверь, и Ликс оказался в вакууме. Не слышал ничего, что творилось снаружи — жадным взглядом исследовал машину, всё ещё не веря, что оказался в ней. Всякие звуки стали приглушёнными. Повернулся, смотря на задний ряд кресел. Там валялись в тон обивке подушки, какие-то папки. Наверняка связаны с учёбой.       — Пристёгивайся, — Хёнджин забрался внутрь и повернул ключ. Салон наполнился рёвом двигателя. Вибрация прошла по всему кузову.       Феликс нахмурился. Посмотрел по сторонам, ища ремень безопасности. Пальцы нащупали холодную металлическую пряжку. Дёрнул — не поддаётся. Ещё раз, сильнее. Ничего.       В очередной раз схватился за пряжку и в этот же момент его пальцев коснулись чужие. Феликс резко повернул голову и в ту же секунду пожалел об этом. Хёнджин навис над ним так близко, что между их лицами оставалось всего несколько сантиметров. От его кожи потянуло терпким ароматом чёрного кофе, который через мгновение перешёл в сладковатые ноты жжёного сахара, а потом — в глубокий, тёплый шлейф амбры.       — Можно?              Он даже не дождался ответа. Его пальцы скользнули поверх пальцев Феликса, убирая их с пряжки. Дыхание обожгло горло; по коже пробежали мурашки.       Ликс невольно вдохнул глубже. Запах парфюма обволакивал, как плед в холодный день, пока на улице бушевала стихия, а по дому бродили сквозняки. Было только странное, почти неприличное ощущение близости. И эта смесь ароматов стала медленно оседать под рёбрами.       Щёлк.              Металлическая пряжка звякнула о пластик.              Феликс поднял взгляд и сразу же столкнулся с глазами Хёнджина. Карие, тёмные, глубокие, затягивающие. Зрачки расширились, поглощая радужку, и на секунду показалось, будто в них можно разглядеть собственное отражение.       — Что? — Хёнджин изогнул бровь, видя чужую растерянность и… смущение?       — Ничего, — Феликс поморгал и отвернулся, откинувшись на сиденье.       Хёнджин смотрел на долю секунды дольше, чем нужно, потом выпрямился и включил передачу. Двигатель взревел. Машина тронулась с места, прохладный воздух кондиционера ворвался в салон, и полилась тихая мелодия из радио, заполняя собой стоявшую тишину. За окнами стали мелькать дома. Феликс смотрел на прохожих, на сидящих на лавках людей и густую растительность.       Скорость, которую набирала тачка, нравилась. Пейзажи расплывались, дыхание перехватывало. Они выехали на дорогу вдоль побережья, и глаза стали жадно поглощать океан, волны, рассыпающиеся пеной на песке, голубизну неба, лишённую всяких облаков. Ликс чувствовал себя маленьким ребёнком, которому стали открывать мир: в салоне было комфортно, спокойно, и на некоторые долгие минуты он даже забыл, что находился не один.       Плавный толчок. Машина остановилась на светофоре, утопая в линии разноцветных пятен и марок. Феликс перестал созерцать горизонт. Посмотрел на свои ладони, сминающие друг друга пальцы. И в этот момент боковым зрением он заметил в дверном кармане блеснувший металл. Нахмурившись, выудил предмет — полицейский жетон с едва поблёкшей краской и маленькими сколами по краям.       — Что это? — Феликс повертел находку, наблюдая, как лицо Хёнджина внезапно изменилось.       В салоне повисла тишина. Даже двигатель, казалось, притих.       — Сувенир, — голос Хвана прозвучал ровно, но пальцы на руле сжались так, что побелели костяшки. — Друг подарил. Он коллекционирует.       Феликс поднял бровь, проводя пальцем по гравировке. Не похоже на сувенир.       — Странный друг. — Феликс наклонил жетон, ловя блик света. — Настоящий, да? Номер даже есть… Интересно, если позвонить в участок и спросить, кому он принадлежал…       Хёнджин резко дёрнулся вперёд, будто собирался выхватить вещь, но вовремя остановился.       — Правда, выглядит убедительно, — Хёнджин насильно расслабил плечи, стараясь перекричать прогрессивно растущую внутри панику. — Я даже как-то раз попробовал пошутить с ним в баре… чуть не получил по лицу. Больше не ношу с собой, в машину закинул и забыл даже.       Он протянул руку, и Феликс с заминкой бросил жетон ему в ладонь. Хван слишком быстро швырнул его обратно в карман со своей стороны, будто это был раскалённый уголь.       Феликс не стал больше ничего говорить. Лишь косо поглядывал на Хёнджина в течение оставшегося пути, вспоминая вес металла и выбитые цифры. Он понимал, что можно коллекционировать разные вещи, но полицейские жетоны… Это казалось слишком странным. Тем более, почему он валялся в машине, а не находился дома среди прочих сувениров?       Эти мысли преследовали недолго — выветрились, когда машина скользнула по территории элитного района и стала проплывать меж высоких зданий.       В салоне витало непривычное молчание.       Такой резкий контраст сначала выбил Ликса из колеи. Всё утро и день он готовился к тому, что уши к вечеру завянут от нескончаемой болтовни — опыта первого дня хватило, чтобы понять, что Хёнджин и мёртвого из могилы достанет. Однако всё оказалось иначе.       Когда они затормозили недалеко от трамвайных путей и решили проделать оставшийся путь пешком, говорил только Феликс, называя по памяти улицы, некоторые магазины и мастерские, которые были ему знакомы благодаря давним вылазкам с Минхо и парнями. Не то чтобы его это расстраивало. Наоборот, легче стало, потому что он терпеть не мог, когда вокруг него жужжат с излишними разговорами, подобно назойливым мухам.       Шум городской жизни то настигал их, то затихал, уступая щебету птиц и шелесту листьев, но лишь на доли секунд. Хёнджин прокручивал в голове утренний разговор с начальником. Новость о том, что жёлтая пресса продолжила выпускать статьи с провокационными заголовками про Уильяма Уолтера, ожидаемо не обрадовала его отца. Настолько, что тот позвонил Пончику и расписал ему посекундно и поминутно, что сделает с их отделением, если в скором времени это дело не будет раскрыто и виноватого не найдут.       Но Хван не мог понять, почему такой высокоуважаемый человек не может просто откупиться деньгами. Для него это не было проблемой, в городе мало кто верил слухам, а статьи из жёлтой прессы таковыми и были. Единственные, кто знал правду о тяжёлом состоянии Уильяма, — лишь сотрудники больницы и тот самый человек, что спас его. Однако начальник сказал, что мужчина с принципами. Хёнджин ему не поверил. Присутствовало чувство, что это было далеко не из чистого желания добиться справедливости.       В середине дня голова разболелась от духоты, отвратительного запаха пролежавшей половину смены еды в контейнерах и трезвона рабочих телефонов. Ему захотелось снять удавку на шее, вовсе избавиться от этой приталенной рубашки, брюк и опуститься в ванну с ледяной водой. Но опуститься он мог только на стул, открыть компьютер и продолжить разбираться со своим делом. Даже с Сынмином и Чанбином не говорил, а те не трогали его, прекрасно понимая, что от такого Хёнджина ничего не добьются кроме «Отвалите, я работаю».       После прихода домой ему захотелось просто упасть и пролежать на диване до вечера, а, возможно, и недели. Но такой привилегии у него не было. Пришлось собрать себя в кучу, быстро переодеться и покинуть свой район. До Ботанического сада в Гавее ехал в мыслях о Лестнице Селарона и том, как ему обследовать проулки, не вызывая подозрений. Любые из вариантов подразумевали собой отсутствие Феликса, но тот не отойдёт далеко. Только вот если его разозлить… Это казалось очень заманчивым, но даже ругаться, пусть и притворно, сил не было. Тем более накатило чувство, что после такого гид кинет его и придётся разбираться со всем в одиночку.       Этого допустить нельзя.       Обезболивающее не помогало. Окружающая среда давила на виски. Мелькающий спереди фавельский парнишка хотя бы не надоедал, уже что-то хорошее. Взору совсем скоро открылась площадь Largo do Guimarães. Ближе к вечеру на ней оказались толпы туристов, снующих вдоль рельс старого трамвайного пути и рассматривающих граффити. Следов чужого творчества стало намного больше. Хёнджин не помнил и половину из них — в прошлый раз посещал это место несколько лет назад.              Остановился возле синей стены и поднял голову, взглядом исследуя объёмную яркую фигурку — карикатура, но смесь цветов и плавность линий приковали взгляд.       — Нравится? — Феликс остановился сбоку, заведя руки за спину.       Хван неоднозначно кивнул. Прищурился, пытаясь понять, что испытывает.       — Почему слова разбросаны в разном порядке? — он заметил часть на руке, другую часть в волосах, третью — в углу, а четвёртую вообще на ленте.       — «A arte é um verdadeiro remédio para a alma» . Здесь рисуют, чтобы выразить себя, сказать о чём-то.       — И о чём же это говорит? — Хёнджин повернул голову, смотря на профиль Феликса.       Пауза. Феликс прищурился, мысленно проводя вдоль каждой линии кистью, смазывая и собирая частицы в единое полотно.       — Наслаждение. — Прямо в глаза. — Наслаждение быть собой, жить в настоящем, а не находиться мыслями в прошлом или будущем, отдыхать так, как этого хочешь ты, несмотря на проблемы.       Хван прикусил нижнюю губу, сдерживая улыбку.       — Ты это понял по тому, как она выпячивает полуголую грудь, или по бутылке вина в руке?       Подобный вопрос разбился негодованием о фигуру напротив. Феликс обжёг одним взглядом, а потом просто развернулся и ушёл, грубо задевая плечом. Хёнджин ещё раз осмотрел произведение искусства и двинулся за своим гидом, подавляя смешки. Не слышал, что именно его компаньон бубнил себе под нос, но был уверен, что что-то далеко не лестное.       — Да не ценитель я современного искусства, — протиснулся между двумя идущими навстречу людьми и приблизился к Феликсу.       — Ты для него слишком туп. Как тебя вообще в университете держат? — возмутился, и Хван поймал себя на мысли, что тот действительно не понимает этого.       Загорелись огоньки вдоль площади, несмотря на то, что было слишком рано. Голубизна неба ещё не уступала оранжевому полотну заката, продолжая радовать глаз синевой. Но это оказался лишь сбой — спустя минуту уже погасли.       — Тебе напомнить, что я будущий социолог?       — Вот именно! — Феликс махнул рукой. — Как ты будешь работать с людьми, если даже не разбираешься в том, чем они живут? Искусство — это их эмоции, их боль, их радость! А ты даже этого не видишь.       — Ты так бесишься, будто сам то граффити нарисовал.       Феликс поджал губы, ничего не ответив. Хёнджин даже от неожиданности остановился и «Да ладно» в спину бросил. В несколько шагов нагнал и развернулся, начиная идти задом наперёд и не отводя от него глаз.       — Почему именно это решил изобразить?       — А это тебя не касается, — притворно улыбнулся, но через мгновение снова нацепил маску холода на лицо. — Тебе какое дело до того, что ты всё равно не поймёшь?       — А ты объясни, тогда пойму, — наклонил голову. Ему правда стало интересно, как такая умная мысль нашла отражение именно в том рисунке и почему конкретно те слова.       Феликс посмотрел в сторону. Зацепился за противоположную стену, устланную разноцветными надписями, не спеша отвечать. Сомнение сквозило по каждой крупице тела, а на плечи резко сели ангел и демон. Один шептал «Не нужно тебе это, ты же сам знаешь, что ему не обязательно тебя узнавать, чтобы писать диплом», а второй жарко дышал «А почему ты не хочешь рассказать? Боишься, что тебя увидят слабым и посмеются? Ну же, всего лишь объясни». В одно ухо залетало «Просто проигнорируй и покажи ему лестницу», пока второе обвивалось лентой и ласкающими нутро словами «Просто ответь и покажи себя».              Падший фавельский ангел имел один недостаток: чаще всего он шёл на поводу у демона, не задумываясь о последствиях.       — Это был мой способ сказать «Наслаждайся» каждым моментом сейчас, — голос прорезал стоявшую между ними тишину, — носи то, что хочешь, выгляди так, как хочешь, делай то, что хочешь, улыбайся всем назло, даже если это не нравится остальным и они тебя не понимают, — сглотнул и взгляд устремился в пустоту: проходил сквозь людей, ставших лишь смазанным пятном. — Потому что потом может быть поздно. Лучше следовать своим желаниям, чем сидеть в раковине и бояться.       Хёнджин задержал дыхание, пока низкий голос обволакивал его, огораживая от постороннего мира и вынуждая сосредоточиться лишь на одном человеке.       — А те слова… Через искусство можно донести то, что нельзя сказать. Каждый вкладывает в него какой-то смысл, ничего не появляется из пустоты… — Наконец-то повернул голову. — Для меня это как исцеление — всего через одно изображение я могу выплеснуть то, что накопилось, а потом поделиться этим с любым человеком. И искусство будет вечным, а значит и мои мысли, идеи, чувства.       Хёнджин чуть не споткнулся. Феликс схватил его за руку и дёрнул на себя, убирая с прохожей части, где сейчас сновали туристы, во избежание столкновения.       Оба остановились.       Феликс слегка напрягся. Он был готов к тому, что его не поймут, что в ответ прилетит лишь насмешка и ничего больше, но, встретив взгляд Хёнджина, застыл. Там не было привычной иронии, а на лице не осталось ни следа прежней улыбки.       — Ты правда так думаешь? — голос звучал приглушённо, пробиваясь через толщу мыслей, которые внезапно обрушились на голову Хвана.       — Да.       Последовавшая за этим коротким ответом тишина обрела форму: стала настолько плотной, что в ней можно было захлебнуться и утонуть. Камни тянули на дно, и у тех камней были карие радужки с янтарным отблеском возле зрачков, длинные верёвки, повязанные на щиколотках, — слова. От осознания неприятно кольнуло в груди.       — И часто тебя осуждали?       Феликс стиснул зубы всего на секунду, но Хёнджин заметил, как напряглась его челюсть. Сказанное прошло сквозь него самого, отбрасывая в прошлое, где он не вписывался в принятые многими нормы, где слышал укоры в свою сторону и также вынужденно натягивал улыбку перед братом, не позволяя видеть то, что волновало. Чужая, расчерченная яркими мазками краски история вспыхнула перед его глазами, переплетаясь с собственной и вынуждая задержать дыхание.       — Неважно, — Феликс прочистил горло и двинулся вперёд. — Пошли, я не хочу быть тут до самой ночи.       Хёнджин последовал. Больше не пытался начать разговор; сам Феликс задумчиво глядел себе под ноги, почти не поднимая головы. Прикусывал внутреннюю сторону щеки и мыслями был где-то далеко. Вспоминал, как глубокой ночью год назад пришёл к той стене, достал баллончики и начал наносить штрих за штрихом. Сначала не знал, что хотел изобразить, но потом образ в голове возник слишком чётко. Рука сама вела, оставляя Ликсу лишь роль наблюдателя. Эта девушка не была похожа ни на одну из Росиньи — просто неизвестный человек, полный переживаний и решивший вырваться из оков чужого мнения.       Насмешка. Свобода. Желание. Наслаждение.       Как отражение того, что хотел сам Феликс. Однако он, в отличие от его произведения искусства, боялся, что не вытянет всё в одиночку и сменит одну реальность на ещё более удручающую. И в конце пути разочаруется, поймёт, что лучше было бы остаться здесь.       Но здесь… Здесь для него не было той жизни, о которой он мечтал долгие годы.       Запутавшийся в мыслях, не заметил, как показались ступени Лестницы Селарона. Посмотрел на Хёнджина, ловя ответный взгляд. И в нём плескалось понимание, выбивавшееся через края. Едва заметный кивок головы и дрогнувшие уголки губ со стороны студента заставили вдохнуть глубже.       Никаких слов. Только непонятно откуда взявшаяся теплота глаз.       На удивление, туристов оказалось ещё больше, чем на площади. Но даже такое количество человек не скрывало невероятной красоты, вспыхивающей неукротимостью и яркостью. Среди мозаичного хаоса алела кроваво-красная дорожка.       — Это любимый цвет Селарона, — пояснил Феликс, пока они, не торопясь, спускались по ступеням. — Он говорил, что это символ страсти, любви и боли. Эти три чувства переплетены между собой.       Хёнджин обращал внимание на узоры на плитах. В них угадывались лица: то ли святых, то ли демонов, — а ещё мелькал бородатый автопортрет. К одному из таких его подвёл Ликс.       — Говорят, если найти все его двадцать пять изображений, исполнится желание.       — Ты находил?       Фавелец отрицательно помотал головой. Они обходили туристов, фотографирующихся на фоне плит и рассматривающих каждый уголок. До слуха долетали обсуждения, из какой страны Селарону привозили материалы для работы и как много он потратил на создание этой части лестницы. У подножия было особенно большое скопление народа. Шестерёнки задвигались в голове Хвана. Он посмотрел на Феликса — тот под ноги себе глядел, переключив внимание на плиты.       Шанс. Маленький, но есть.              Тупой, но придуманный на ходу план.              Слишком тупой.       Хёнджин за десять ступеней до конца нарочно споткнулся, едва не падая и тут же грязно ругаясь. Намеренно посмотрел в толпу, представляя там того, кого вовсе не было. А потом под вопросительный взгляд Феликса стал рыться в поясной сумке.       — Твою мать, у меня кошелёк украли, — растерянно поднял голову и повернул её. — Там! Меня тот пацан толкнул, наверняка он и забрал.       Вопрос от Феликса «Кто? Ты про кого?» растворился в воздухе. Хван сорвался с места и побежал за «похитителем». Проталкивался сквозь толпу. Позади себя слышал «Подожди», но рвался вперёд. Яркие наряды людей пестрили наравне с обложенными стенами. Что там говорил знакомый отца? Продавал уличную еду и увидел, как парня отвели в проулок? Встал на носочки, высматривая крыши тележек. Вывески пестрили, притягивая внимание. Оглянулся, замечая, как стремительно прорывается сквозь толпу Феликс.       Сглотнул и побежал. Мимолётно извинялся, когда сшибал идущих навстречу людей. Остановился прямо возле ларька с лимонадом и повернулся. Глаза судорожно забегали по противоположной стене. Продавец за спиной что-то спрашивал, но Хван не слышал. Сердце бешено колотилось, мозг пытался соображать быстрее. Узкий тёмный коридор по правую сторону между двумя кафе. Больше не было ни одного.       Рванул, не замечая чужого обеспокоенного взгляда. Растущие в начале мелкие деревья листвой полоснули кожу предплечий и лица. Сырость и холод обволокли тело, вызывая мурашки. Глаза прищурились. Слишком темно, разглядеть ничего нельзя. Должно же быть хотя бы что-то. Спешно достал телефон и включил фонарик. Стены голые, под ногами пусто. Провода свисают над головой, ровно как и части переплетённых крыш. Те скрывали солнце, не позволяя ни одному лучу проникнуть внутрь.       Топот сзади. Уже знал, кто сейчас стоял у входа в проулок и так же загнанно дышал.       — Пацан выкинул его сюда, — не оборачиваясь, произнёс. Но сам мысленно в этот момент вмазал себе по лицу — если крадут, то с концами. Никто не отцепится от добытого просто так. — Дай мне минуту, там моё удостоверение и карты. Если я не найду, предки убьют.       Хёнджин и пары шагов вперёд не успел сделать, как его тронули за плечо и вынудили развернуться.       — У тебя ничего не крали, — Феликс зажмурился от фонарика, направленного прямо в глаза. Вытянул руку и опустил мобильник, чтобы не слепил.       — Мой бумажник украли, — с нажимом повторил Хван и пользуясь случаем посмотрел вниз. Чистый пол, только кусочки мелких камней да пара бумажек.       Брови чуть сдвинулись к переносице; сердце пропустило удар. Браслет из тёмных бусин возле ног Феликса. Забежал же ведь в проулок и сразу вглубь направился, не посмотрев как следует у начала. Можно ли это считать уликой? Ему хотелось верить, что можно. Кому принадлежал? Уолтеру? Виновному? Одному из двух парней? Простому прохожему? Непричастному к этому делу воришке, который не смог унести добычу? Почему никто не забрал его за все эти дни? Неужели не видели?       Мысленный поток вопросов прервало движение со стороны. Носки Феликса стали ближе, почти что упёрлись в его обувь. Хёнджин поднял голову, сталкиваясь с темнотой карих глаз. Дрожь коснулась рук, когда чужая ладонь проникла в задний карман его шорт, жар от прошедшихся по джинсе пальцев прошёл сквозь ткань, опаляя кожу, и перед лицом в ту же секунду появился коричневый бумажник.       — А это тогда что? — пока Хёнджин стоял к нему спиной и высматривал в проулке «украденное», взгляд сам по себе лизанул по чужому телу. Ликс не специально смотрел туда, просто вещь слишком объёмно выделялась, уголок предполагаемой пропажи торчал и призывно смотрел в ответ.       Хван сглотнул. Слишком неожиданное действие. Слишком маленькое расстояние.       — Забыл, что выложил из сумки.       — Ага, так и поверил. Если тебе там не нравилось, мог просто сказать, и мы бы ушли. Не нужно было так тупо сбегать и играть в догонялки.       — Я не… — начал Хёнджин, но голос дрогнул, и он замолчал.       Потому что Феликс только что посмотрел ему на губы.       Задержался на них не долю секунды, но даже этой заминки хватило на то, чтобы мысли о расследовании рассеялись. В голове зазвенела пустота: накатившее из-за провального плана волнение, раздражение из-за собственной тупости и растерянности пропали. Узость проулка, отрешённость от гуляющих за пределами людей и темнота стали ощущаться намного острее.       И всё, о чём сейчас мог подумать Хёнджин, был стоящий напротив Феликс.       — То есть, если бы я сказал, что хочу оказаться с тобой там, где никого нет, и только вдвоём, ты бы не послал меня?       У Феликса глаза округлились.       — Зачем? — сорвалось с чужих губ. — Хотя нет, не хочу даже знать ответ.       — А я вот хочу. Пошёл бы со мной сюда, если бы я тебе сказал? — они не отходили ни на шаг. Феликс так же тупо продолжал держать бумажник на уровне грудной клетки, а Хёнджин светил фонариком на землю.       — Нет.       — Вот поэтому пришлось схитрить, — чуть наклонился, следя за реакцией: кадык дёрнулся, а взгляд скользнул вниз — к его рту. Опять. — С тобой интереснее наедине, — произнёс это нарочито медленно, растягивая слова, наслаждаясь тем, как замирает Феликс. — Подальше от остальных.       Ликс лишь моргал. В горле встал ком, не позволяющий проронить ни единого слова. Перед ним расплылась улыбка.       Красивая. Едва качнул головой, выбивая глупые мысли. Некрасивая.       — Ты мог сказать мне, — Хван наклонил голову, прищуриваясь.       — Что? — в ушах шумела кровь. Слишком маленькое расстояние, однако ноги приросли к потрескавшемуся асфальту, зрачки уткнулись в окружённого тьмой студента. И отойти отчего-то стало невозможно.       Хёнджин кивнул на бумажник.       — Я бы сам достал, но ты решил взять всё в свои руки. В прямом смысле, — шёпот змеёй обволок горло.       Даже в тени Хван заметил, как алая краска разлилась от скул к вискам; каждая веснушка становилась ярче.       — Ты бы стал разыгрывать комедию и не послушал меня, — выпалил Феликс, и пальцы с бумажником дрогнули.       — Или ты просто хотел дотронуться до задницы?       Смысл вопроса дошёл до него не сразу. Сначала в выражении лица мелькнуло лишь чистое, искреннее непонимание. Но затем осознание лавиной накрыло с головы до ног. Глаза расширились до невозможного, а щёки вспыхнули алым пожаром. Он резко вдохнул и тут же подавился этим глотком воздуха.       — Ты совсем больной?! — голос сорвался, а уши загорелись так, будто всего заживо начали сжигать на костре. — Я не из этих.       Ликс резко вжал бумажник в грудную клетку напротив, и длинные пальцы в мгновение накрыли ладонь. Глаза расширились: кисть полностью исчезла в этой хватке. Кожа под пальцами Хёнджина то леденела, то вспыхивала жаром, будто по ней пускали разряды тока.       — Уверен?       Феликс резко поднял взгляд, столкнувшись с глазами, которые в полумраке казались совсем чёрными. Утонуть в них можно.       — Уверен, — прошипел в ответ и резко вырвал ладонь.       Обтёр её о шорты, словно одно прикосновение было ему неприятно. Бумажник упал на землю. Хёнджин опустился на одно колено и подхватил разом сразу две вещи. Отвечать ничего не стал. Они молча вышли из проулка и отправились обратно.              Подъём уже не воспринимался с прежним энтузиазмом. Хёнджину никогда не нравилось идти в гору. Но было забавно наблюдать за Феликсом, шедшим впереди. Он оторвался на несколько шагов, нарочито ускоряясь каждый раз, когда Хван пытался сократить дистанцию.       Молча дошли до машины.       Уголок губ дрогнул от того, как Феликс с большим нежеланием сел на пассажирское сиденье, слишком резко застегнул ремень и отвернулся, утыкаясь в окно. К этому времени сумерки спустились на Рио, тёмной пеленой укрыли небо и позволили ярким огням домов и фонарных столбов разорвать полотно тьмы.              На этот раз наполовину открыли окна; прохладный ветер бил в лицо, трепал волосы и приносил свежесть в прогревшийся за день салон.       Обратный путь занял чуть больше времени из-за того, что рабочий день подходил к концу. На дорогах ожидаемо появились пробки. Каждый раз, когда машина тормозила и стояла по несколько минут на одном участке, Хёнджин откидывался на спинку, затылком упирался в подголовник и смотрел на задние фары стоящих впереди машин. Феликс же полностью опустил окно, согнул руки в локтях и уместил подбородок на предплечье, несильно высовываясь наружу.       Вылавливал окропившие небесный свод белые точки, мысленно соединял их в созвездия. Но те рассыпались, когда вновь скрежетали мелкие камни под колёсами и машина плавно трогалась.       Этот день нельзя было назвать таким уж и плохим. Студент не засыпал глупыми вопросами, не раздражал. Удалось даже поговорить об уличном искусстве, но вместе с этим пришлось обнажить часть того, чем не хотелось делиться лично ему. Однако стоило мыслям замедлить ход, как перед глазами снова вставало то воспоминание: узкий проулок, невыносимая близость, предательская дрожь в пальцах, случайно задевших…       Феликс попытался подумать о чём-то другом, но всё равно возвращался к одному образу.       Он не понимал, что с ним происходит.       Это было хуже всего — не сама ситуация, а полная неспособность объяснить собственные реакции. Почему сердце бешено колотилось при одном воспоминании? Почему ладони становились влажными? Почему тогда в проулке взгляд неосознанно мазал по пухлым, розовым губам?       Не знал, что страшнее, — осознавать, что такое могло повториться или что неожиданная близость вызвала волнение вместо отвращения.       Усталость накатывала тяжёлыми волнами, размывая границы реальности. Веки наливались свинцом, и, когда глаза стали закрываться, мир начал расплываться в серой дымке.       Нос защекотал аромат чужого парфюма. Ликс вдохнул чуть глубже и повернул голову.       — Спи, мы тут надолго, — Хёнджин потянулся к бардачку со стороны пассажира и выудил внешний аккумулятор с проводом. На потемневшем от нехватки заряда телефоне показалась длинная красная полоса. По прогнозам пробка обещала быть ещё сорок минут.       Препираться Феликс не стал и снова закрыл глаза. Наслаждался прохладным воздухом, щекочущим лицо, морщился от раздражающих слух гудков и едва вздрагивал, когда машина продвигалась дальше.       Время проносилось со скоростью света. Вот только они находились в самом начале выстроившихся в ряд тачек, как уже заворачивали на знакомые улицы, ведущие к Ботаническому саду. Ликс выпрямился и потянулся на кресле, зевая. Ему хотелось поскорее дойти до дома и просто упасть на кровать. Вытащил из кармана мобильник. Десятки новых сообщений всплыли на экране. Прочитал чат с Минхо — сообщения по ерунде, рассказывал о том, что учудили новички на точке, а потом мельком просмотрел группу с парнями. У Шабы завязался спор с Данило, и дошло всё до таких масштабов, что их русский товарищ три раза выходил и возвращался в группу, посылая огромные тексты. Но в конце, как правильно понял, все отправились сидеть к старшему.       — Может, тебя всё-таки ближе к дому подвезти? — предложил Хван, прокручивая руль и сворачивая. До сада оставалось проехать одну улицу.       — Не нужно.       Собрался уже убрать телефон, как взгляд зацепился за недавний чат. Прикусил нижнюю губу. Ему действительно было интересно узнать.       — Так как ты достал мой номер? — решил озвучить вслух то, что крутилось в голове со вчерашнего дня.       Хёнджин вздохнул, не отрывая взгляда от дороги.       — Тебе так принципиально знать?       — Да.       Машина медленно остановилась у обочины.       — Друг технарь, очень прокаченный в области информатики и прочего, — провёл рукой по лицу и зевнул в кулак. — Влез в базу данных и нашёл нужный номер. Доволен?       Взгляд в глаза. Острый, изучающий против растерянно-широкого. Феликс приоткрыл губы и тихо вдохнул.       — Ты подговорил кого-то нарушить закон, чтобы просто взять мой номер? — последние слова сорвались шёпотом, утопая в тишине салона.       Хёнджин кивнул. Немного утаил информацию о том, что друг-технарь — его коллега Сынмин, который через свои пути пробил Феликса по базе. Формально им не пришлось нарушать закон, однако любому сотруднику запрещалось использовать что-либо в своих личных целях, не относящихся к делам, так что можно было считать их виновными. Но Хван не мог вечно стоять у магазина на вражеской территории, ждать прихода Ликса и терпеть на себе косые взгляды.       Вчера вечером он позвонил другу, который всё ещё находился в офисе, и очень-очень сильно просил помочь, убеждая, что номер парнишки с фавел крайне необходим ему для расследования. Сынмин сначала ломался, но потом сдался. Данные Феликса были забиты в базу — при оформлении телефонных номеров всё автоматически вводилось в сервер и хранилось до тех пор, пока номер не считался нерабочим. Нужно было всего лишь поискать. Спустя полчаса, когда Хван уже подъезжал к дому, в сообщении висел набор нужных ему цифр.       Хёнджин неосознанно улыбнулся, видя, как спешно Феликс расстегнул ремень и выбрался из авто. Фавельский парнишка бросил на прощание «Пока», пряча взгляд, захлопнул дверь и стал спускаться по направлению к Росинье. Хёнджин наблюдал за тем, как подпрыгивают кончики белых волос, как фиолетовая футболка постепенно превращается в размытую маленькую точку. Посмотрел по сторонам, нажал на педаль газа и свернул, направляясь домой, в Леблон.       Головная боль отступила, растворившись без следа. Он даже не заметил, как это произошло.       Будто сам воздух вокруг Феликса обладал целебными свойствами — стоило ему начать говорить, и мир вокруг отступал на задний план, сосредотачиваясь только на одном человеке. Он рассуждал об искусстве, вспыхивая подобно спичке и резко меняясь, когда разговор уходил не в то русло — задевались те шрамы, которые никогда не должны были быть тронуты кем-то вновь. Даже заезженные факты о Лестнице Селарона звучали иначе. Хёнджин ловил каждое слово, наслаждаясь не столько смыслом, сколько самим звуком этого голоса — низким, бархатистыс, обволакивающим сознание, как тёплый шёлк.       А его глаза…       В полумраке они казались бездонными — тёмные, глубокие, с проблесками тонких янтарных полосок вокруг зрачка.       Но больше всего Хёнджину нравилось другое — та мгновенная реакция, которую вызывали в Феликсе его слова и действия. Как смущённо отводил взгляд, как нервно сжимал пальцы, как пытался огрызаться в ответ, но терялся, как на его скулах, покрытых веснушками, расцветал лёгкий румянец, как сам делал неосознанно то, из-за чего внутри вспыхивало желание.       И мысль о том, что это — его рук дело, что именно он способен вызывать такую реакцию, заставляла сердце биться чаще.       Хёнджин глубоко выдохнул.       Только этого ему сейчас не хватало.