Фавелы

      Хёнджин видел сон. В нём тени сгущались над его силуэтом, туман плыл меж домов и мертвенный холод окутывал своим одеялом. Хван шёл по забытым миром улицам, слыша отдалённо чей-то смех. Его звали, вели за собой к самой вершине Рио — статуе Христа-Искупителя. Даже издалека он видел, как половина от неё разрушилась — гигантские трещины шли вдоль камня, рука отколота, а вдоль шеи порез — совсем скоро отвалится голова.       Листья шептали:       «Не верь всем.»       «Будь на шаг впереди.»       «Всё лежит перед тобой.»       Хван цеплялся за обрывки фраз, но те проходили сквозь его пальцы и ветром били по телу. Он оглядывался по сторонам, ища хоть одно знакомое лицо, но в распахнутых настежь окнах стояла пустота. Словно Росинья вымерла, оставив после себя лишь шлейф спускающихся с горы домов и всё ещё густой растительности. Небо сжалось в свинцовых тучах, капли дождя хлёстко разбились о землю, поднимая пыль и смешивая её с водой в чёрные потоки.       Но слишком неожиданно раздались выстрелы. Птицы взметнулись ввысь, а голос из ниоткуда завопил «Беги». Хван рванул, мелькая тенью в проулках, едва ли не ломая ноги на ступеньках, что рассыпались на каждом шагу. Грудью ударялся о стены, прищуренными из-за ливня глазами смотрел по сторонам, пока в голове набатом отдавался гул и свист пуль.       Он бежал, но не знал куда. Перепрыгивал лежащие мусорные баки, оказывался на проспектах и площадях, тут же скрываясь в узких коридорах меж зданий. Но Росинья не отпускала — не позволяла выбежать за её пределы, привязывая камни к щиколоткам. Вода хлестала лицо, ветер подгонял в спину, а липкий страх и осязаемая опасность окутали своим коконом. Он не мог дышать. Безысходность душила, сжимая свои невидимые руки на его шее. Ногтями пронзала кожу, желая разорвать глотку.       Хван прижался спиной к полуразрушенной кирпичной стене и скатился по ней вниз. Прижал руки к груди и шумно задышал через рот. Его трясло. Всего. Зубы стучали друг о друга, а плечи содрогались. Он не кричал. Не звал на помощь. Просто сидел, сжавшись в комок, пока по лицу стекали дорожки слёз, тут же смываемые дождём.               Что ему делать? Куда ему бежать? Как ему спастись?              Вокруг — только налепленные друг на друга дома, туман и выстрелы, доносящиеся то ближе, то дальше. Нет друзей. Нет безопасного места.       Неожиданное прикосновение к щеке развеяло туман. Хёнджин поднял голову, видя перед собой размытый силуэт. От него исходил свет, как от самого настоящего солнца, спустившегося на землю. Тепло медленно пронзало каждую клетку организма, расползалось вместе с утешением и окатывало своими волнами. Куполом защищало от постороннего мира — этого ливня, топота, врезающихся в стены пуль. От всех.       Неизвестный опустился на колени, золотые искры полетели от него, частицами зависая в пространстве. Хван задержал дыхание, смотря на маленькие точки, о которые разбивался дождь. Невероятно. Странно. А после рука переместилась на грудь, прямо там, где гулко стучало сердце, и шёпотом до уха донеслось:       — Ты не один.       Хёнджин открыл глаза и глубоко вдохнул. Перед ним потолок его квартиры, кофейные оттенки, вместо серости, сухость вместо влаги. Поморгал несколько раз, а после протёр веки, пытаясь сбросить с себя дымку. Тот мир пытался дотянуться до него даже здесь — через трещины в снах, через тени на краю сознания. И в этот раз стало хуже — острый страх лизанул по сознанию и всё тело захлестнула паника.       Чувствовал себя ребёнком — маленьким, беспомощным, тем самым мальчишкой, который когда-то пытался убежать, но его возвращали обратно. Будто бы развеялся Энрике с помощью, тот вечер, когда Хван всё же решил убежать из дома, период армии, работа в полиции. Ничего будто бы и не было. Только жизнь в серой Росинье, из которой невозможно сбежать.              Но кто-то из ниоткуда прорезал затянутое тучами небо, спустился к нему в узкий проулок и огородил от опасности.              В размытой пелене реальности он всё ещё видел это солнце — чувствовал его на каком-то подсознательном уровне, понимая, что оно где-то рядом, совсем близко.       Стоит лишь только протянуть руку и…       Хёнджин повернул голову, почувствовав, как по плечу что-то скользнуло.              Феликс.              Всего в паре сантиметров. Безмятежный, дремлющий. Лучи света, пробивающиеся через жалюзи на окнах, падали на его лицо полосами, скакали при каждом покачивании шторы от ветра. Ресницы подрагивали, приоткрытые губы при выдохе опаляли плечо Хёнджина жаром, практически касались его кожи. Каждая веснушка походила на мазки красок, которые беспорядочно разбросали по холсту. Оставили части на переносице, крыльях носа, скулах, ушах как самое настоящее произведение искусства, которое хотелось рассматривать до бесконечности долго.       Хван не удержался. Поднял руку и невесомо провёл костяшками по щеке. Заправил прядь светлых волос за ухо, и уголки губ дрогнули от вида такого расслабленного, беззащитного, мирного Феликса. Тот дёрнул головой, смахивая прикосновение, но затем придвинулся ещё ближе. Хёнджин только сейчас почувствовал тяжесть на теле. Посмотрел вниз, замечая лежащую на грудной клетке ладонь, заброшенную на бедро ногу.       Не знал, сколько сейчас времени. И так не хотелось узнавать. Чутьё подсказывало, что было уже под обед. Хёнджин вновь повернул голову к Феликсу и прижался своим лбом к его. От кожи фавельца тянуло запахом мёда и фруктов, особенно манго. Его гель для душа. Аромат пропитал воздух и заполонил собой лёгкие.       Желание застыть в этом моменте сковало Хвана по рукам и ногам. Он уже несколько лет не просыпался с кем-то в одной постели. Даже после секса вставал, одевался и уходил из чужой квартиры или номера отеля, несмотря на уговоры остаться, выпроваживал чужих из дома. Но сейчас… Это казалось настолько приятным и правильным видеть Ликса в своей квартире, одежде, прижавшегося к нему и тихо сопящего.       Им хотелось дышать.       Его хотелось слышать.       С ним хотелось быть.       Хёнджин сглотнул. Может, это и есть его личное солнце, которое одним своим присутствием смогло осветить квартиру и сделать её ещё уютнее?       Феликс пошевелился. Сонные глаза уставились на Хёнджина. Медленно моргали, щурились от падающих лучей и утыкались прямо в растрёпанного после сна Хвана.       — Доброе утро, — первым пожелал Хёнджин и потёрся кончиком носа о чужой.       А следом мягкое касание губ. Всего лишь один быстрый, лёгкий поцелуй без единого намёка на нечто большее.       — Доброе, — слабая улыбка расплылась на лице Ликса, и тот потянулся, выгибаясь навстречу.       Хван укутал его в свои объятия. Крепко прижал к себе, чувствуя вялые удары в грудь и слыша недовольное мычание. Но после нескольких неудачных попыток и угроз фавелец сдался — в ответ скользнул ладонями и уткнулся в изгиб плеча и шеи. Носом щекотал кожу и глубоко дышал — воздух был словно чище, вкуснее и в ещё более малом количестве рядом с Хёнджином. Хотелось лежать так — в тишине, разрезаемой только лишь шумом с улицы.       Феликс никогда не замечал в себе склонности к тактильности и не придавал прикосновениям большого значения. Однако сейчас, огороженный от мира всего двумя руками и дышащий Хваном, осознал, как это приятно.       Приятно чувствовать тепло чужого тела. Приятно получать ласку. Приятно быть не одному.       Телефонный звонок раздался резко. Разорвал невидимую оболочку, окутавшую их и спрятавшую от обыденности. Хёнджин недовольно вздохнул и потянулся к столу.       Начальник.       Ледяная волна пробежалась вдоль позвонка, и ком встал в горле. Осторожно приподнялся и высвободился из объятий под не совсем довольный вздох.       — Хван, до Президента было бы легче дозвониться, чем до тебя, — недовольство сочилось из трубки, но под конец Пончик лишь вздохнул и тон сменился на радостный. — Тут такие новости, а тебя всё нет на месте.       — Простите, я был занят, — обернулся через плечо, видя, как Ликс вытянулся поперёк дивана, обхватив подушку двумя руками, а потом направился в ванную. — Какие новости?       Начальник намеренно выждал паузу, играя на нервах. Захлопнулась дверь.       — Помнишь того медбрата, который ещё принял Уолтера? — короткое мычание в ответ. — Так вот, он пришёл сегодня к нам в отдел с утра и сказал, что всё-таки вспомнил, как выглядел тот человек.       Хван нахмурился.       — Так он же сам говорил, что не видел его из-за очков, маски и шапки.       — Ну вот как-то получилось, что увидел. Сказал ещё, что растерялся, когда ты к нему пришёл — первый раз имел дело с полицией, — Хёнджин провёл пальцами по закрытым векам. — У нас есть фоторобот Бан Чана. И если ты не явишься как можно скорее… Ты сам знаешь последствия, напоминать тебе не буду.       Хван на выдохе сказал:       — Знаю.       — Хёнджин, мы сейчас буквально близки к тому, чтобы раскрыть это дело, ты понимаешь?       — Я же… — Хван запнулся, понимая, что не всё сейчас можно сказать вслух. — Я же просил вас дать мне немного времени, чтобы получить все данные. Мы не можем быть уверенными в том, что…       Он не успел договорить. Начальник прервал его шипением.       — Твои догадки основываются только на чьих-то словах. Я тебе дал точную информацию — ищи в Росинье. Но ты туда просто так катался и ничего не узнал. Какого-то чёрта тебя понесло к Лестнице Селарона? Сколько времени уже прошло, сколько недель, Хёнджин? — слышал, как недовольство выливается из трубки и капает на пол, прожигая тот, подобно лаве. — У Мистера Уолтера уже сил нет звонить мне и спрашивать, приблизился ли к решению наш сотрудник или нет. А я что? Мне краснеть только остаётся.       Вздохнул. Сильнее сжал мобильник и сомкнул челюсти.       — Приезжай к трём в отдел. Я и так звоню тебе с десяти, но хоть бы что.       Гудки раздались до того, как Хван успел что-либо ответить. На экране минуты перешли рубеж двух часов. Почему так внезапно? Почему спустя столько недель медбрат пришёл к ним в отдел и с точностью вспомнил лицо одного человека, когда мимо него проходили десятки других людей?       Вышел из ванной уже с гудящей головой. Как всегда.       — Всё в порядке? — Феликс сел, зевая в кулак. Светлые пряди волос слишком сильно взъерошились с одной стороны, а на щеке остался красноватый след.       — Да, проблемы с дипломом, поэтому сейчас надо будет поехать в университет, — ложь слишком быстро соскользнула с языка.       Иглы воткнулись в сердце от того, как Ликс кивнул и посмотрел так, словно поддерживал лишь одним взглядом. Будто говорил: «Да ерунда это, не заморачивайся, всё будет в порядке с твоим дипломом». На душе неприятно стало. Не хотелось врать.              Хенджин сглотнул, наблюдая за тем, как фавелец поднялся и встал на носочки, потягиваясь. В мешковатых домашних вещах он выглядел настолько милым, таким необходимым этому месту и ему самому. Острое желание запереться в квартире и остаться вдвоём скользнуло в мыслях, но не нашло выхода — в их реальности это было невозможно. Оба были скованы цепями работы и внешних факторов, препятствующих воплощению такой сладкой, недавно зародившейся мечты.       Они собрались быстро — наспех по очереди приняли душ, перекусили малой частью овощей и поделили оставшееся мясо пополам. Хёнджин нацепил рубашку и брюки, впервые за долгое время собираясь приехать в отдел не в рабочей форме, а Феликс надел привычные футболку с джинсами.       На лестничной клетке столкнулись с соседкой, тянущей за поводок собаку и несущей в одной руке пакет. Она лишь приподняла бровь, презрительно оглядывая силуэт Феликса, и цокнула, не удосужившись поздороваться с Хёнджином.       — Она просто не может принять тот факт, что я гей, — пояснил, когда они вырвались на улицу. Хван нацепил солнцезащитные очки, скрываясь от палящего с прежней силой, как и несколько дней назад, солнца.       Феликс приоткрыл рот.       — То есть, она думает, что мы с тобой…       Не договорил. Ухмылка коснулась пухлых губ.       — Скорее всего.       У Ликса вспыхнул румянец на щеках. Он отвернулся, утыкаясь взглядом в каменистую дорожку, ведущую к забору.       — Брось, мне всё равно на неё. И тебе тоже должно быть, — по ладони скользнули пальцы.       От такого касания перехватило дыхание. Феликс опасливо заозирался по сторонам. Спешно отдернул руку и отошёл на шаг, создавая между ними пространство. Слишком страшно было показывать что-то вне закрытого помещения, где вероятность быть замеченными крайне высока. Порыв в клубе он списал на количество алкоголя, ночь, вседозволенность темноты, когда каждый занят только собой. Никому не было дела до них двоих, но здесь, снаружи, везде была угроза.              Феликс не знал, как отреагируют люди, боялся, что кто-то из знакомых может его увидеть. Тогда слухи бы пошли по всей Росинье, и жизнь там превратилась бы в сущий Ад. Он был не готов к этому. И опасность могла грозить не только ему, но и Хвану, если когда-то он окажется замеченным на их территории.       Хёнджин чувствовал то, что происходит, потому что то же самое было и с ним. Так же медленно сжирало, погружая в свою пучину самоистязания. Только пока не догадывался, что Феликс думал далеко не об ориентации, а о последствиях, которые могут настигнуть их.       — Ликс, посмотри на меня, — карие радужки метнулись к нему в нерешительности. — Мы не можем подходить под один шаблон. Нас на планете восемь миллиардов, думаешь все одинаковы? Конечно нет, — мягкая улыбка и шаг вперёд, осторожный, словно боялся, что может спугнуть. — Сейчас будет непривычно. Но когда ты прекратишь переживать о том, что подумают другие и перестанешь воспринимать свою ориентацию как что-то ненормальное, тебе станет легче. Намного.              — Я не смогу, — резко покачал головой, начиная медленно закрываться.              — Ликс…              — Нет, — ещё шаг назад. — Я не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Если это произойдёт… — сглотнул, и мурашки прошлись вдоль позвонка от этой мысли, — будет конец.              Хёнджин почувствовал, как в груди защемило. Снова выставлял шипы.              — Моё окружение не примет этого, если до них всё дойдёт. Однажды парня привязали к столбу и измывались над ним несколько дней, потому что он был геем, — Ликс на секунду запнулся, представив на его месте себя. Стало слишком плохо. — А потом он пропал, и никто не знает, что с ним сейчас. Думаешь, я хочу повторить его судьбу? Нисколько.              Хван снял очки. Подвесил их за карман на рубашке и сжал челюсти. Его всего колотило изнутри от того ужаса, который сотворили с человеком, и от той несправедливости, в которой им было суждено вариться. Шагнул вперёд, взял Феликса за запястье и вынудил сойти с каменистой дорожки на зелёную траву. Остановились возле высоких кустов, которые скрывали их от посторонних глаз.       Феликс не успел понять, что происходит. Только почувствовал, как земля выбивается из-под ног, когда Хёнджин быстро переплёл с ним пальцы, поднёс их руки к лицу и прислонился губами к его ладони. Просто прижался, задерживаясь лишь на мгновение и опаляя жаром дыхания. Смотрел точно в глаза, пытаясь взглядом докричаться.       — Я тебя услышал — на публике ничего. Я просто буду рядом. Но, когда мы наедине, все же останется, как прежде?       Феликс уловил двойственность во второй фразе. Почувствовал себя распадающимся на атомы элементом, ловя своё отражение в зрачках Хёнджина. Он смог лишь слабо кивнуть в ответ, утопая следом в быстром, но не лишённом нежности поцелуе, который после себя оставил сладкий привкус и желание задержаться здесь дольше.       Они разошлись — Хван отправился в гараж за машиной, а Феликс — до Росиньи пешком. На предложение подвезти хотя бы до Ботанического сада, Хёнджин встретил сопротивление. Ликсу хотелось прогуляться, всё равно его смена начиналась только в четыре и длилась до глубокой ночи.       Полицейский участок показался перед взором ровно когда электронные часы отбили три, и уже через пару минут Хёнджин резво взбирался по ступенькам. Привычный отдел встретил новой кофемашиной, поставленной у входа, и запахом перемолотых зёрен. Посмотрел в сторону и помахал рукой выглянувшему из-за компьютера Сынмину. Чанбин же внимания не обратил, потому что сполз на стуле и откинул голову. Зашёл в кабинет начальника, перед этим коротко постучав.       Настроение стало ещё хуже. По правую руку от Пончика возвышался Тео. Объяснял ему детали того дела, которое ему поручили совсем недавно — что-то связанное с нелегальными гонками стритрейсеров по Рио. Старший сотрудник посмотрел на вошедшего Хёнджина, тут же меняясь в лице. Брови изогнулись в недовольстве, а на лбу выступили линии морщин.       В комнате словно сгустился воздух, наэлектризованный взглядами. Начальник заметил перемену настроения. Кашлянул, приказывая Тео запросить записи с камер наблюдения на юге города и отпустил того работать. Хёнджина же подозвал к себе, тут же начиная стучать по клавиатуре.       Когда дверь захлопнулась, даже дышать стало легче.       — Смотри, — щёлкнул мышкой, и на экране медленно стало воспроизводиться изображение.       Внутренности слишком резко скрутило. Словно ударили в солнечное сплетение и решили добить ногами. До дрожи по рукам на него с экрана компьютера смотрело его прошлое — с тёмными короткими волосами, холодным, прямым, хлёстким взглядом узких глаз, широким носом и соединёнными в одну линию губами. Хёнджин не мог не узнать его.       — Вот он — Бан Чан, — довольно протянул Карвальо, откинувшись на спинку стула.       Хван не мог оторваться. Это не Бан Чан. Это Кристофер. Таким он его запомнил в детстве, когда фавелец, старше его на семь лет, водился с одиннадцатилетним мальчишкой. Это был его личный учитель суровой жизни в Росинье — постоянно испытывал на прочность, выводил на тренировки, развивая самодисциплину и силу, по приказу дона медленно вводил в дела картеля и отводил на блокпосты. Кристофер первым научил его разбирать и собирать автомат. Маленький Хёнджин мог делать это даже с закрытыми глазами всего за сорок секунд.       Стоило только покопаться на задворках памяти, как тут же вспомнились те моменты, когда они сидели на лестницах в проулках или среди леса на широких камнях. Кристофер отказывался говорить о себе много, но, по очень слёзной просьбе младшего и из-за надоедливости, сдался. Хёнджин с упоением слушал истории из прошлого; как губка, впитывал в себя наставления и советы, каждое слово записывал на подкорку, внутренне упиваясь силе и влиянию восемнадцатилетнего парня. Несколько раз в неделю тот скрашивал своим присутствием скучные будни, воспитывая в Хёнджине того, чьи отголоски он имеет сейчас.       Кристофер почти всегда был рядом, но все изменилось, когда дон решил превратить одного из самых способных парней Росиньи в свою правую руку — Генерала, на котором держится почти вся система. На его плечи падала ответственность за оборонительную позицию, точки продаж веществ в фавеле и посредничество. Кристофер всё чаще пропадал — Хёнджин все чаще был один. Сначала тоска растекалась по нему и обволакивала каждую клетку тела — из друзей, кроме старшего, никого — маленький Джисон ничего не соображал в тех темах, которые были интересны ему, а в школе отношения ни с кем так и не сложились.       Хёнджин закрылся от всех, когда Кристофер по приказу дона уехал из Росиньи на год, чтобы развить навыки и завести нужные связи за пределами города. Ему было грустно и на душе скребли кошки — хотелось вновь рассказать то, что произошло в школе, послушать умные мысли, заняться сборкой автомата и изучить ещё больше видов оружия.       Всё ухудшилось тогда, когда Хван отказался принимать всякое участие в деятельности картеля в шестнадцать лет. Мечта о работе в государственных органах захватила его разум. Тем более ему никогда не хотелось оказаться втянутым в наркоторговлю. Слишком опасно. Слишком непредсказуемо. И будто бы навсегда, ведь это не отпустит просто так — заберёт часть тебя и оставит болезненное напоминание. А он хотел вырваться из удушающей Росиньи, в которой был по-настоящему один при живой семье.       Только Джисон оставался единственным лучом света, который хотелось оберегать всеми способами.       Но Хенджин не смог, выбрав уйти и оставить в обмен на собственное счастье.       Когда Кристофер вернулся в Росинью, по фавеле начали распространяться слухи о безжалостном волке с именем Бан Чан, коим его стали величать. Он голыми руками мог до мяса изуродовать провинившегося перед лицом картеля, особенно тяжело приходилось тем, кто предавал доверие. Но Хван не верил этим словам, потому что в его памяти был лишь один образ — сдержанный, сильный, принципиальный, честный, справедливый, рациональный. Кристофер являлся примером того человека, на которого хотелось равняться.       Но слухи обернулись оглушающей правдой. Такой, что Хёнджин разочаровался в собственных идеалах и едва не упал, когда на главной площади увидел прибитого к столбу человека — ещё дышащего, смотрящего глазами с лопнувшими капиллярами и слабо шевелящего губами. На его шее была повешена табличка с выведенной красным надписью «Предатель».       В картеле по-другому не расправлялись с теми, кто посмел сдать своих или поставить под сомнения действия дона или генерала.       У всего была система. И нарушители этой системы платили сполна кровью.       Хенджин не общался с Кристофером как раньше. Больше не было тех самых посиделок, недолгих разговоров по душам. Вместо этого пришла пустота. И Хван не знал, хотел бы он вновь остаться наедине с Кристофером и попробовать вернуться в прошлое, где всё было не так плохо, или нет. Одна часть его жаждала просто спросить, счастлив ли он, что выбрал такой путь, но другая демоническим голосом шептала, что это бессмысленно и больше не имеет значения.       Так оно и было, ведь жизненные пути слишком сильно разошлись, ставя их по разные стороны всего: закона, морали, взглядов.       Что-то всегда должно оставаться позади, иначе ворох мыслей скрутит и убьет раньше времени.       Поэтому предыдущие годы закрылись замком, который невозможно было снять. Это было той самой крупицей тёплых воспоминаний, которую не хотелось рушить. Хван хотел запомнить дорогого некогда человека не волком, а Кристофером с подрагивающими в улыбке губами, ямочками на щеках, прямым взглядом, растрёпанным после долгой тренировки, ловящим последние лучи уходящего солнца и говорящим негромко, но уверенно, спокойно, почти что убаюкивающе.       Какой он сейчас? Почему именно он оказался втянут в дело Уолтера?       — С тобой всё в порядке? Будто бы призрака увидел, — начальник тронул за предплечье, выводя из оцепенения.       Хёнджин слабо кивнул, смотря на фоторобот. Спустя несколько минут заработал принтер, и плоское изображение Кристофера лежало на столе прямо возле его пальцев, не решающихся прикоснуться к листу.       — Надо найти его как можно скорее. Что-то мне подсказывает, что он не из доброты душевной притащил Уильяма, — потёр подбородок Пончик и постучал ногой по полу.       «Если вообще притаскивал» — подумалось Хвану. Он не отметал той идеи, которая крутилась у него в голове уже долгое время. Медбрат мог врать. И эта теория казалась ему всё более вероятной. Почему именно сейчас он решил прийти и дать показания? На то, чтобы вспомнить, могло хватить и нескольких дней, максимум — недели. Какие мотивы двигали им и побудили его в итоге дать описание человека, который был скрыт за аксессуарами, и как тогда так точно получилось изобразить Кристофера?       Генералы, как и доны, тщательно оберегаются картелями. Это те лица, о которых не должны знать члены враждебных банд, иначе можно поставить под удар движущую силу и слишком важные единицы. Они не подставляют самих же себя, пытаясь держаться в пределах своей фавелы или вести дела с помощью посредников, находясь в безопасности. Стал бы Кристофер рисковать собой, чтобы вытащить накачанного наркотиками мальчишку и притащить того в элитный район в больницу?       Хван нахмурился. Он бы так не поступил. Ни за что. Хенджин мог сильно ошибаться по поводу волка в прошлом, но в настоящем Кристофер не стал бы действовать столь опрометчиво, потому что это означало бы поставить под удар весь картель и в том числе лишить дона правой руки. Слишком большой риск для спасения незнакомого ему человека. Тем более — богача.       Только потирающему ладони начальнику объяснить это было невозможно, ведь Карвальо ничего не знал о прошлом Хёнджина. Для него он лишь выходец из среднестатистической семьи, который упорным трудом отвоевал место в армии, затем — в полицейской академии и в конце вырвал среди большого числа конкурентов должность в этом отделе. Ничто не указывало на клеймо человека холмов. Безупречная, чистая история, основанная на липовых бумагах.       Хёнджин не мог сказать Карвальо, что этот Бан Чан — генерал картеля «Красная команда», потому что никто, кроме определённых людей на верхушке, не знал, кто именно занимает эту должность. Не мог сказать, что Кристофер точно не потащил бы Уолтера в больницу. Хотя даже если бы такое слетело с его губ, Пончик бы только фыркнул и сказал: «Время проходит, люди меняются, ты не можешь быть уверенным».       Но в этом действительно мог.       За пределами кабинета раздались крики, а потом внутрь вихрем влетела растрёпанная женщина, сжимающая ладонь ревущего ребёнка. За ней следом же в проходе показался Мигель — молодой сотрудник — с широко распахнутыми глазами и в беспомощности открывший рот.       — Женщина, Вы…       — Не «Выкайте» мне тут, — она фыркнула и шагнула вперёд, дёргая сына за собой. Тот опустил голову, чувствуя стыд, разливающийся по щекам и смешивающийся со слезами.       Карвальо нахмурился, метнув взгляд на Мигеля. Тот лишь пожал плечами и закусил нижнюю губу. Не успел сказать ни слова, как темнокожая бестия с характерным стуком поставила на стол сумку, и фоторобот слетел на пол. Хёнджин тут же наклонился, поднимая его.       — Сколько можно делать вид, что вы работаете, но на деле ничем не занимаетесь!       — Послушайте, мэм…       — Нет, это вы послушайте, — грозно выставила палец вперёд. — Мы с сыном выбрались на площадь, дошли до монастыря Санты-Терезы, уже думали пойти дальше, как увидели везде людей с пушками. Настоящим оружием! — воскликнула она, а Хёнджин с начальником переглянулись. Чувствующий себя виноватым Мигель скрылся и неспешно закрыл дверь, оставляя узкую щель. — Они же буквально прожигали нас всех взглядами и не давали нормально пройтись. Мой сын, — она дёрнула руку ребёнка, и тот приблизился, прижимаясь к длинной зелёной юбке. — Мой сын испугался. Мы хотели провести выходной с пользой, но вместо этого… Мы получили…       Она захлебнулась словами. Прижала ладонь ко лбу и покачала головой, бубня себе под нос ругательства на австралийском.       — А почему Вы не обратились в ближайший участок на территории Санта-Терезы или Лапы? — поинтересовался Хван, но тут же об этом пожалел. Глаза бестии устремились на него, а накрашенные бесцветным гелем губы поджались.       — Я обращалась, представляете? Но меня послали в участок по месту жительства. Мне пришлось промотаться полдня, чтобы наконец-то прийти сюда и сообщить вам об этом беспределе, который вы, между прочим, не контролируете.       Карвальо вздохнул. Высокий голос измотал его нервы и надавил на барабанные перепонки.       — Там должны ходить патрули…       — Но их нет! Их нет, понимаете! — воскликнула, взмахнув руками. — Там люди в рвани ходят, все нечистые, с оружием. А мало ли они ещё кого-нибудь подстрелят?! Меня, моего сына, да кого угодно! Там же невозможно находиться! Эти люди холмов совсем обнаглели. Мы им даём и воду, и электричество, а им все мало. Пусть дальше сидят в своих трущобах и не высовываются, поганый народ, пропади он пропадом, черти, — едко выплюнула каждое слово, и всё это Хван ощущал как плевок в собственную сторону.       Пальцы крепче сжали лист, и бумага помялась. Забавно, что ее больше не разгладить. Так и человека словами мнут, оставляя следы, и чистым он больше не будет.       От мысли, что эти высказывания относились к самому Хенджину, его семье, Феликсу и прочим ни в чём не виновным людям, внутри сгущалась злость.       — Они такие же, как и мы.       Само слетело с губ. Один голос вместо тысяч угнетенных, которые призраками убитых и живых выстроились за спиной своего единственного защитника. Хенджин услышал, как выдохнул начальник, увидел, как взметнулись тонкие брови, а глаза уставились на него как на умалишённого. И воздух сгустился в комнате, предвещая грозу.       — Они проблема нашего города. Сколько краж, сколько убийств… А всё из-за них!       Преступления случались всегда и везде. Но все будто забывали, что убийцы, воры, хулиганы и прочие водились и среди богатых и бывали порой ещё опаснее, кровожаднее, чем люди холмов. Но только на фавельцев гораздо чаще навешивались незаслуженные обвинения, и на их шеях уже давно болтались таблички «Изгои. Грязные. Отшельники.»       — Вы же понимаете, что обвиняете сейчас семьсот девяносто четыре общины вместе? То есть, по вашим словам, два с половиной миллиона человек опасны, — Хенджин держал голос ровным, хотя внутри уже всё клокотало. — Но среди них есть много, очень много хороших людей, которые просто не могут позволить себе жить с нами на одном уровне.       Женщина презрительно осмотрела Хёнджина, поворачиваясь к Карвальо и переключая всё своё внимание на него.       — Что Вы будете делать с этим беспределом? А если они доберутся и до Леблона, как нам здесь жить?       Ещё минут десять начальник пытался объяснить, что волноваться не о чем — в ближайшее время сотрудники обязательно поедут на место и прогонят бедняков. Однако Хван заметил, как на мгновение проскочило сомнение — за несколько лет успел научиться отличать полные решимости слова от неуверенности, сквозившей в них.       Женщина хмыкнула.       — Когда именно? Я специально проверю! — приподняла подбородок, всё ещё крепко сжимая руку сына.       Хёнджину не хотелось больше в этом участвовать. Он покрутил в руках лист с фотороботом и пошел на выход, но затормозил посреди комнаты. В первый раз, когда он собирался отправиться на Лестницу Селарона, возле неё находился Энрике собственной персоной, а с ним — цепные псы картеля. И они были с Росиньи. А сейчас… Могли ли те же самые фавельцы по приказу дона сновать по лестнице?       А Кристофер? Разве правая рука Энрике могла отсиживаться в стороне, когда глава картеля вышел из своей берлоги? Он должен был быть поблизости.       — Простите, мэм, — Хёнджин подошёл к женщине, которая презрительно оглядела его, вспоминая брошенные в её сторону слова. Протянул лист. — Вы случайно не видели этого человека там?       Она смотрела на бумагу долгую минуту. Казалось, что прожжёт взглядом дыру во лбу Кристофера.       — Был там один похожий, но я что ли буду всех запоминать? Их там ого-го, все с пушками, ну невыносимо это было…       Хван перестал её слушать. В его голове закрутились шестерёнки. Нейтральная территория, находящаяся между Санта-Терезой и Лапой, стала приватизироваться картелем «Красная Команда». Мало места. Нужно было больше. Оружием и патрулированием участники показывали медленно устанавливающуюся власть. Пробирались сквозь ряды элитных районов, давая трущобам шанс вырваться из прежних петляющих холмов и наложенных друг на друга домов в чистое, нетронутое ими место. Там, где контроль был в руках города. Но это временно.       Хенджин вышел из оцепенения, когда с силой захлопнулась дверь. Карвальо развязал галстук и расстегнул пару верхних пуговиц. Провёл ладонью по вспотевшей шее и откинулся на спинку стула. Разговор слишком вымотал его, однако та искра, которая горела в глазах одного сотрудника, перебросилась и ему.       — Картели стали нарушать правила, — недовольно процедил начальник, медленно стуча пальцами по столу.       — У них единственное правило — держать власть.       Пончик хмыкнул.       — Какая власть, Хёнджин? Мирно сосуществовали десять лет, а тут на — они снова решили отнять территорию города. По таким вопросам должны были обратиться в полицию и заплатить за возможность взять кусок земли. Поступал мне звонок хоть от кого? Нет. Соседним отделениям? Тоже нет, иначе трубили бы об этом уже с первых секунд.       В фавелах ненавидели копов, но, чтобы жить, приходилось сотрудничать. Однако Хван считал это лишь пыткой — стабильно раз в два-три месяца им приходилось совершать рейды на фавелы. Они стреляли в невинных людей — стариков, женщин, мужчин, детей, скручивали первых попавшихся под руку, потому что это был приказ. Полиции надо сажать кого-то в тюрьму или убивать, чтобы удовлетворить общество асфальта. Но цифры… Восемнадцать тысяч подростков в год. Трупы, алые разводы крови, окропившие землю и пошарпанные стены, мольба в голосе и заплаканные глаза преследовали Хёнджина в кошмарах. И будут делать это до конца лет.       Он отнял две жизни, за которые винил себя до сих пор, но в остальном затаскивал в машину брыкающихся людей и вёз их в участок, оформлял, сажал в обезьянник и передавал все полномочия старшим сотрудникам. Только пару раз его взяли на допрос в один из заброшенных складов Рио — каждый отдел полиции выкупил по одному такому помещению, чтобы использовать далеко не честные, но действенные меры выбивания информации. В самом прямом смысле этого слова.       Хёнджин уже знал, что скажет начальник. Видел это насквозь, мысленно готовя себя к тому, чего хотел бы меньше всего.       — Если они не отступят в ближайшее время, нам придётся провести рейд в Росинье.       Хёнджин посмотрел на чёрно-белого Кристофера. Внутри затягивался неприятный узел предчувствия. Ничего хорошего он не обещал.

???

      Солнце светило ярче обычного. Растительность словно стала зеленее, а привычные улицы фавелы не казались такими мерзкими, как раньше. Феликс слишком неожиданно стал видеть окружающий его мир в красках — ярких, невероятно многогранных и полных пульсирующего дыхания. На его лице стояло умиротворение — утро, а точнее обед с Хёнджином ощущался чем-то за гранью.       Тишина. Неспешность. Мягкость. Теплота.       Он утопал в каждом чувстве и острее ощущал то, как иглы вонзаются в сердце, заставляют его стучать быстрее и принимать новую реальность. Ту, в которой было место тёмным глазам, губам, растягивающимся в улыбке и целующим его так нужно, так необходимо, запаху, обволакивающему его подобно одеялу. Было место смеху, флирту, серьёзности и…       И тому, что медленно прорастало внутри. Корнями уже обволокло всё нутро и стремительно давало ростки.       Настроение было прекрасным. До смены оставалось меньше часа, поэтому Феликс сразу пошёл на точку. Решил неспешно прогуляться по Росинье. Словно видел её в первый раз — такую живую, не раздражающую, по-своему красивую. Люди лентой тянулись навстречу, сворачивали в проулки, стояли под навесами магазинов, сидели на пластиковых стульях возле ларьков со свежеприготовленной едой. Обрывки фраз окружали его, но отбивались о невидимый купол. Было слишком хорошо, чтобы заострять внимание на ком-то.       Однако заострить его все же пришлось. Феликс остановился, заметив на точке Минхо. Тот стоял, лениво прислонившись спиной к стене. Печатал что-то в телефоне, изредка поднимая голову — следил за тем, чтобы товар оставался на месте.       Его не должно было быть здесь. Шаба же ставил Ликса с новенькими специально, чтобы те могли посмотреть на работу пунктовых. Ли достал мобильник и проверил чаты. Пока телефон был в отключке, главарь написал ему в личку, что планы поменялись.       Слишком сильно поменялись.       Цепи медленно прошлись по рукам и ногам, связывая. Сколько они молчали? Почти неделю? И за это время жизнь Феликса успела слишком круто измениться, а Хо не знал абсолютно ничего.       Ли сглотнул и неуверенно пошёл к другу. Волнение накатило на него слишком неожиданно. Вся магия дня рассеялась, уступая место тому разговору, после которого Минхо ушёл и больше не пытался наладить контакт. Однако Феликс понимал, что молчать уже невозможно. Он скучал. Сильно. По их перебрасыванию мемами в чате, по улыбке, так идеально сочетающейся с прищуром кошачьих глаз, по тихому смеху и даже по злости, которая выплёскивалась через края, стоило кому-то неправильно выполнить свою работу.       Самого Минхо ему не хватало.       — Привет.       Минхо вздрогнул. Но голову не поднял. Лишь кивнул, продолжая смотреть в телефон. У Феликса появилось острое желание выдернуть мобильник из рук.       Молчание, которое висело меж ними, обрело форму и давило. Неловкость сковывала, вынуждая то и дело стучать ногой, бить пальцами по предплечью и прикусывать нижнюю губу. Когда комфорт, бывший в течение всей их дружбы, перешёл в непонятное нечто, от которого хотелось сбежать подальше, чтобы больше такого не ощущать?       В то время, когда Феликс не принял той правды, которую застал случайно. Подумал, что у Минхо есть ещё шанс — бросить всё это с Джисоном, найти себе девушку и жить дальше, как нормальный человек. Но теперь… Теперь если бы ему кто-то из близких сказал забыть Хёнджина, представить, что не было этих прогулок, души, притягивающей к себе магнитом, сладких, обжигающих всё нутро поцелуев, он бы повёл себя так же. Ведь уже не получится стереть из памяти и до конца дней он будет искать в прохожих только один единственный взгляд, пока не насытится сполна.       Извинения всегда давались Феликсу тяжело. Застревали где-то в горле, душили и очень часто не находили выхода. Но спустя час напряжение дало о себе знать: он оторвался от созерцания трещины в стене напротив, повернул голову и выпалил слишком резко:       — Прости. Я не должен был себя так вести.       Минхо задержал дыхание. Он уже давно убрал телефон и стоял лишь со скрещенными на груди руками, смотря куда угодно, но только не на друга. Даже сейчас ничего не говорил, никак не реагировал, хотя было заметно, как сильно пальцы сжали предплечье.       Народа не было, даже мимо сейчас никто не проходил. Феликс обошёл стол и встал прямо напротив, вынуждая обратить на себя внимание и посмотреть в глаза.       — Я поступил, как идиот. Но… Ты тоже попробуй понять меня, — спешно облизнул вмиг пересохшие губы. Минхо слушал, внимательно. — Меня в течение всей жизни окружали люди, среди которых это всё осуждалось, поэтому я даже мысли не мог допустить, что кто-то из моих близких будет, ну… Ты понял… Ты ведь сам знаешь, какие последствия могут быть. И я испугался за тебя, потому что не хочу, чтобы ты закончил так же, как и Лео. Да даже за Джисона испугался, хотя знаю его от силы пару месяцев. Никто не заслуживает к себе такого отношения, но оно таким будет.       Пока всё это говорил, подумал о Хёнджине. Эти три дня они были огорожены от прочих глаз, только вдвоём, и какое-то странное, неизвестное до этого чувство безопасности и того самого спокойствия окутывало его. Но стоило выйти за пределы, расстаться и больше не видеть рядом Хвана, как не самые приятные мысли лезли в голову. Хотелось отступить, создать расстояние, чтобы никто не мог даже подумать о возможной связи.       Это их суровая реальность, которая не принимает ничего, кроме традиционно установленных отношений. Которая обозлится и выставит острые шипы, не разобравшись, кто ты. Просто за то, что не такой, просто за то, что не вписываешься в идеальную картину. Даже если не сделал ничего плохого.       Минхо вздохнул.       — Всё в порядке. И ты… Ты тоже прости, что я молчал и не подумал с тобой поговорить, — выставил кулак вперёд, и Феликс, улыбнувшись, стукнул его, как всегда в прошлом, когда они ругались.       Свой маленький акт примирения.              Разговор потёк плавно — Хо стал делиться тем, что происходило за предыдущие дни. Рассказывал о выпавшем совместном дежурстве с Шабой, который старательно подбивал его попробовать занять должность среднего босса. Главарю было бы обидно терять из-под власти такого пунктового и фактически свою правую руку, но он не мог закрыть глаза на потенциал. А он был и очень большой.       — Сам бы хотел? — спросил Ликс после того, как покупатель забрал дозу и дал деньги.       Хо пересчитывал купюры, неоднозначно пожав плечами.       — Думал по этому поводу. Хочу, потому что заработок будет выше, тем более я и так отчасти с Шабой выполняю его поручения, — положил часть суммы в карман, достал сигарету из пачки, вставил меж зубов и поджёг. — Но отец не одобряет, постоянно мозги пилит.       — Так ты же отдельно живёшь.       Минхо хмыкнул.       — Это разве останавливает от телефонных звонков и приходов ко мне домой? — отрицательно помотал головой, сам же отвечая на свой вопрос. — Сначала он думал, что это временно, когда я ему сказал об этом в шестнадцать, но теперь опасается, что я свяжу с этим жизнь.       Ликс постучал по стене за спиной.       — Свяжешь ведь.       — Свяжу.       Мысль о том, что лучший друг будет вариться в картеле до конца своих дней, была неприятна. Хотя для Минхо не было другого пути — сам для себя его не хотел. Неоднократно говорил, что видел свою жизнь только в Росинье, поэтому Феликс перестал препятствовать. Лишь молчаливо принимал и был рядом, хотя внутри испытывал необъяснимую тоску. Если вдруг он сможет уехать, то Хо ведь останется здесь… Вдали. Они не будут видеться каждый день, не смогут встретиться в любой момент, посидеть у кого-то дома и ходить по вечерним улицам. Единственным средством общения станет обычная железка, но никакая видеосвязь, переписка и звонок не заменят реального присутствия.              Подобные мысли постарался от себя прогнать. Совершенно не хотелось снова погружаться в те сценарии, которые мозг уже успел продумать наперёд. Да и Минхо своим смехом не оставил выбора. Слишком смешной мем с котами прислали в группу. Они стояли плечом к плечу и читали с одного телефона чат — у Патрика был выходной, поэтому он посчитал, что его непременная задача — доставать остальных.       Между слов Хо упомянул, что новички, которые достались Данило и Патрику, проявили себя достаточно хорошо и есть надежда на будущее поколение. Вспомнил об этом, когда уже Шаба стал рассказывать о тех, кто просился в картель.              Феликс по этому скучал. Было приятно находиться рядом, как в старые добрые времена, говорить обо всём и ни о чём одновременно. Тему отношений с Джисоном предусмотрительно Ли решил обходить — слишком тонкий лёд. О том, что происходило в своей жизни, тоже хотел умолчать, но Минхо будто чувствовал. Спросил у Феликса, чем занимался всё это время, но тот отвёл взгляд и обхватил заднюю часть шеи.       Хо приподнял бровь.       — Как обычно: работа здесь, у отца, ссоры с предками, помощь младшим с домашкой. Ничего нового.       Ему было страшно признаться. Казалось, если скажет правду, его непременно засмеют. И просто думал, что стоило только произнести это вслух, как скопление накативших слишком неожиданно чувств укрепится внутри окончательно.       Однако Минхо был бы не собой, если бы не заметил изменение в голосе и внешнем виде.       — Фел?              Ликс прикусил нижнюю губу и сжал край футболки. Ну как о таком можно было сказать? Если бы это была очередная девчонка, он бы уже вприпрыжку бежал, чтобы поделиться, яро жестикулировал бы и описывал бы всё в красках. Но Хёнджина хотелось беречь — прятать подальше от остальных. Словно, узнай о нём кто — всё исчезнет в ту же секунду. Растворятся сквозь пальцы три дня с ним, за которые он успел… привыкнуть, привязаться, ощутить то, что не испытывал ни с кем. И в памяти только лишь останется воспоминание, как о каком-то сне, увиденном ночью.       Минхо коснулся плеча. Его по-настоящему пугал вид друга, который, на его памяти, ни разу не выглядел настолько робко, неуверенно. Феликс был отражением силы, энергии, бьющей хлёстким потоком по сознанию, и отнюдь не стеснительным. Но сейчас словно перед ним стояла какая-то другая версия человека.       — Я был на…       Какое слово подобрать? Что сказать? Внутри всего аж передёрнуло. Сглотнул и наконец смог выдать из себя «встречах».       Минхо ещё больше запутался.       — Каких встречах? — помедлил, прежде чем неуверенно предположил, — Познакомился с кем-то?       От неоднозначного кивка пуще нахмурился.       — И что? Тебе кто-то понравился?       Краска медленно стала приливать к веснушчатым щекам. Феликс сматерился себе под нос, ненавидя себя за такую реакцию. Каждый раз одно и то же, как открытую книгу можно было прочитать. Не мог заставить себя посмотреть в глаза Минхо, но тот намеренно повернул за плечи и заставил поднять голову.       — Да. — Все же вылетело изо рта.       Хо вздёрнул бровь в ожидании. Но в ответ дальше лишь молчание.       — Кто она? Знаю её?       Феликс поджал губы, задержав дыхание.       — Его.       Всего одно слово, чтобы выбить из реальности. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, будто перед грозой. Минхо замер, но пальцы на плечах Феликса сжались сильнее — единственный признак того, что он вообще что-то услышал. Смотрел и как-то глупо моргал.       — Его? — повторил, пытаясь понять, не ослышался ли.       Феликс кивнул. Его щёки горели, глаза блестели, а нижняя губа стала кровоточить, потому что слишком зубы сильно прикусили её. Всего изнутри трясло.       — Тебе? Парень? — Минхо чувствовал себя недоразвитым. Будто бы не понимал того языка, на котором с ним говорят.       Ликс прикрыл глаза.       — Мне. Парень.       Слишком невовремя пришёл человек за товаром. С удивлением посмотрел на стоящих возле стола пунктовых, спрашивая, всё ли нормально. Феликс кашлянул и подошёл, чтобы обслужить клиента. Это был один из постоянных покупателей на этой точке, которого знал каждый — Диогу. Он то и дело приходил за новой дозой для отца. Отдавал помятые купюры и уходил с маленьким пакетом, болтающимся в широком кармане. Иногда задерживался, чтобы просто поговорить, посмеяться или, наоборот, серьёзно задуматься над насущными проблемами. Но в этот раз он сразу же отправился домой, как только забрал то, что ему было нужно.       Феликс повернулся, сталкиваясь с взглядом прищуренных глаз.       — Кто?       — Я не скажу, — резко помотал головой.       Хёнджина надо беречь. О Хёнджине нужно молчать.       — Фел.       — Нет, — отрезал, отворачиваясь.       Вцепился пальцами в стол и опустил голову. Не хотел, чтобы кто-то из его мира знал о Хване. Так меньше рисков. Так больше возможности видеться без ощущения, что за ними слишком пристально следят. И так у него было время, чтобы разобраться в том непонятном, неадекватном интересе, возникшем к человеку асфальта.       Однако Минхо видел его насквозь. Стоило только настигшему в секунду шоку спасть, как мозг начал работать. Ему не хватило труда проанализировать окружение друга, чтобы выявить одно выбивающееся из всей системы звено.       — Этот богач?              Феликс выдохнул. Минхо лишь убедился.              — Он же из элитного района, Фел…       Твою мать.       — Ты думаешь, я не знаю? — веки опустились, и перед ним возник Хёнджин после сна, растрёпанный, с узкими глазами щёлочками, мягкими, но с трещинками губами.       И воспоминание согрело нутро. Как же сильно попал. Минхо оглянулся — вокруг никого — и подошёл ближе, вставая плечом к плечу.       — Ты же натурал до мозга костей…       — Оно само так произошло, — голос низок, в голове картинки с каждой встречи. — Тянет ещё хуже, чем к девкам.       Признание этого факта так легко соскочило с губ, словно и не было тех дней и ночей, проведённых в самокопании и рефлексии. Будто бы это не Феликс сначала упорно отрицал тот факт, что его привлекает мужской пол, и пытался убежать подальше от этих мыслей.       Минхо спрятал лицо в ладонях и шумно вздохнул.       — Было у вас что? Поцелуи, секс?       Феликс поджал губы.       — Только первое.       — Похоже, там и до второго недалеко, — осмотрел всё ещё красного друга, замечая, как дёрнулся кадык и как резко выпрямился.       — Давай не будем об этом больше, ладно?       В голосе и взгляде мольба. Минхо колебался с минуту.       — Хорошо, только будь осторожнее. Не доверяю я людям асфальта: подставят с лёгкостью. Да и делают всё только из собственной выгоды.       У Феликса в мыслях пронеслось «Он не такой», но вслух ничего не сказал. Лишь кивнул, вновь возвращаясь к работе. Минхо предусмотрительно больше этой темы не касался — старался обходить всё, что могло быть связано с отношениями и прочим в этом роде. Хотя косо поглядывал, в голове раз за разом прокручивая слова друга.       Ему. Понравился. Парень.       Едва лишь качал головой, пребывая в шоке. Совсем недавно ведь из-за всей этой темы поругались, а теперь оказались по одну сторону. Как же быстро все может меняться.       Закат близился к ним с неумолимой скоростью. Небо окрашивалось в самые яркие оттенки оранжевого, которые перетекали в насыщенный пурпур и утопали в тёмной синеве. После зашедшего за горизонт огненного шара нагрянули сумерки и зажегся теплый свет в окнах домов.       Они стояли до самой поздней ночи, но рабочая смена закончилась слишком быстро — не мучительно, а с лёгкостью и привычным комфортом, как всегда это было рядом с Хо. Они спускались по улицам Росиньи, натыкались на знакомых, говорили бесконечно долго.       Им остро не хватало общения друг с другом за все эти дни.       Но одна радость грела душу.       Они были больше не в ссоре.

???

      — Не смей, нет, — Феликс смеялся, упираясь ступнями в скользящий песок, и пытался отстраниться, пока Хёнджин тянул его за руку ближе к морю.       Вода сбегала по телу Хвана, капли задерживались в ямочках ключиц, скатывались по животу, падали на песок между их босыми ногами. Феликс чувствовал, как его собственная кожа покрывается мурашками — то ли от порыва ветра, то ли от этого вида, от тёплого взгляда. В карих глазах искры какой-то детской радости, улыбка расползлась в ответ. Феликс действительно пытался сопротивляться — он совсем недавно вылез из воды, только обсох и совершенно не хотел заходить обратно, но ему не оставляли выбора. Нагло брали и подтаскивали к окатывающей берег пене, кристально чистой Атлантике, по которой вдали неслись катера.       Он должен был сидеть дома и заниматься подготовкой к сдаче экзамена, который должен был быть совсем скоро, но одно сообщение от Хёнджина изменило его планы. «Ликс, поехали на пляж?»       Уголки губ тогда дрогнули, и голова вмиг перестала грузиться учебным материалом. Он перевернулся на живот и стал болтать ногами, пока пальцы стучали по электронной клавиатуре.

«А ты разве не на парах, студент?»

«Неа, у меня только сегодня выходной. А потом семинары, работа с дипломом, смена. В ближайшие дни буду убит.»       Ликс вздохнул. Внутри дёргало — хотелось видеться больше, но головой понимал, что не получится. С сомнением посмотрел на дату в телефоне, затем на открытую тетрадь с цифрами в столбик и ответами, а потом на чат, в котором собеседник строчил очередной текст. «Я скучаю.»       Сердце ёкнуло, а зрачки впились в эту фразу. Феликс снова начал тонуть, представляя, как с мягких губ уже в реальности слетают эти же слова. Как Хенджин вдруг берет за руку и к себе притягивает, в поцелуй улыбаясь. Совсем не до экзаменов стало.

«Мы всего день не виделись.»

«Да, и?»       И правда... Он соврет, если скажет, что отсутствие Хенджина никак не влияло. Этот студент нити сердца даже на расстоянии тянул, и пространство, разделяющее их, казалось самым неправильным, что может быть.       До острого желания увидеться вновь.

«Я тоже.»

      Феликс выключил телефон и прижал верхний угол к губам. Расфокусированно посмотрел в стену, ощущая, как все тело затягивает приятной истомой. Его мозг слишком запоздало сообразил — сообщение уже улетело до собеседника и вернуть его было нельзя. Да и не хотелось особо. После проведённого времени с Хёнджином он стал видеть в себе другую сторону — ту, которой можно говорить всё, что есть на уме, и это не будет казаться неправильным, ту, которой позволено выражать всё, что чувствовалось.       А чувствовалось, на удивление, слишком много. До состояния, когда становилось одновременно и плохо, и хорошо. Первое — от понимания, что мир с рамками рассыпается на кусочки и секретов становится всё больше, а второе — от осознания, что ему до невозможности это нравится.       Феликс едва вздрогнул, когда вибрация прошлась по ладони и подбородку. «Давай скучать вместе. Рядом.»       Вот это и заставило спрятать книги под матрас, наспех переодеться в майку, шорты, захватить лишь телефон с ключами и вырваться на раскалённую солнцем улицу.       Думал о встрече ещё со вчерашнего дня, когда увидеться больше не получилось — оба слишком вымотанные, особенно Хван, а у Ликса всё было по классике — работа до полуночи, семейная ссора, которая высосала всю энергию и убила хорошее настроение. Однако они засыпали в мыслях друг о друге, вспоминая то утро, когда чувствовалось тепло чужого тела, лёгкие наполнялись новыми запахами, а сонные взгляды целовали лица.       И сейчас так же — глаза любовно смотрят, будто бы оглаживают кожу.       — Хорошо, — Хёнджин облизнул губы и убрал руки, подняв их в примирительном жесте. Всем своим видом показывал, что наступать не будет.       Феликс едва успел выдохнуть, как в следующее мгновение мир перевернулся. Крепкие руки обхватили его под коленями, ладонь жарко прижалась к оголённой спине. Он вскрикнул, инстинктивно вцепился в мокрые плечи, и ногти впились в кожу. Хёнджин лишь рассмеялся — звук низкий, чуть хрипловатый, потерявшийся в шуме волн.       С каждым шагом океан всё ближе. Вот уже вода окатила ступни Хвана, вновь обдавая холодом, следом — икры, середину бедра. Он остановился среди мерно покачивающейся воды, чуть подбросил Феликса, перехватывая его удобнее. Ощутил, как к его телу прижалось чужое.       Красивое. Не слишком тяжёлое. С выраженными линиями, пробивающимися кубиками пресса и очерченными косыми мышцами. Но больше всего приковывало сейчас лицо. Ликс глядел на воду, которой можно коснуться, стоило только вытянуть руку. Заламывал брови и глубоко дышал.       — Ты... — злостно начал фавелец, но слова застряли в горле, когда Хёнджин внезапно приблизился, останавливаясь в нескольких сантиметрах от лица. Тепло противостояло прохладе, создавая контраст.       Хван медленно провёл кончиком носа вдоль линии подбородка Феликса, затем вверх, к уголку дрожащих губ. Его запах чёрного кофе с амброй смешался с солёным морским воздухом.       — Я что? — прошептал, намеренно растягивая слова.       Ликс сглотнул, ощущая лёгкие прикосновения к щеке. Эти действия выбили из него всё — мысли, радость, раздражение, его самого. Осталось только чувство близости, накатывающее с головой.       — Бесишь меня, — шёпотом слетело.       — Ты мне тоже нравишься.       Губы соприкоснулись. Легко, нежно, неуловимо. Феликс почувствовал, как его веки непроизвольно смыкаются, ресницы дрожат. В этот миг весь мир сузился до одного человека, и не было уже покачивающихся под ним волн, заходящего на небе солнца.       Только они. Вдвоем.       До дрожи в теле, до прерывистого и горячего дыхания. Именно в тот момент, когда Феликс расслабился и начал отвечать на поцелуй, Хёнджин отстранился. Разрыв контакта был настолько внезапным, что Ликс по инерции потянулся вперед, прежде чем открыл глаза.       Однако времени на осознание не осталось. Всё замерло — бледная голубизна неба, искрящиеся вокруг брызги, ухмылка на красивом лице. И вот уже ледяная вода сомкнулась над головой. Солёный удар пришёлся в нос, в уши, резкий холод пронзил всё тело, иголками вонзаясь в кожу.       Перед глазами пузыри стремительно поднимающегося к поверхности воздуха. В рот забилась вода.       Феликс всплыл, отплевываясь и протирая лицо ладонями. Слышал, как Хёнджин смеялся рядом, а после раздался прыжок. Сквозь мокрые ресницы разглядел, как студент с улыбкой плыл задом — подальше от берега. Мышцы напрягались при каждом гребке, вечернее солнце играло на мокрой коже, превращая каждую каплю воды в золотистый блик, а брызги сверкали вокруг него, как алмазные искры.       — Я тебя утоплю, — крикнул Ликс, улавливая силуэт, на который солнце отбрасывало последние тёплые оранжевые лучи.       — Ты попробуй доплыви сначала, — рассмеялся Хван, следя за тем, как фавелец нырнул под воду.       Дно под ногами исчезло быстро, сменившись бездной холодной синевы. Дыхание стало частым и прерывистым, пульс стучал в висках. Феликс чувствовал, как вода обтекает тело — то ледяными потоками вдоль боков, то теплыми участками, прогретыми закатным солнцем, у поверхности.       Каждый метр давался с усилием, но расстояние между ними сокращалось — вот уже немного и бьющие в грудь волны распадутся, вот чуть-чуть и останется сделать лишь несколько сильных гребков, прежде чем получится дотянуться рукой, вот-вот и…       И в этот миг цель исчезла, растворившись в синеве.       Ликс замер. Жадные вдохи и выдохи срывались с губ, когда он стал осматриваться. Только покачивающиеся воды Атлантики, острова вдали и ни следа Хвана. Глубоко вдохнул и нырнул под воду, пытаясь различить среди толщи силуэт. Но перед ним лишь размытая пелена, а внизу темнеющая червоточина.       Слишком неожиданно прикосновение обожгло кожу. Крепкие пальцы впились в его талию, горячие на фоне ледяной воды, а следом перед лицом показался Хёнджин. С прищуренными глазами, поджатыми в улыбке губами, расплывающимися в толще воды волосами. Феликс резко дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырваться, но железная хватка только усилилась, не позволяя отстраниться.       Они всплыли вместе, нарушая зеркальную гладь взрывом брызг. Хёнджин смеялся, наблюдая за хмурящимся фавельцем. Тот смахнул спавшие на глаза волосы, зачёсывая их назад. Капли скатывались по его ресницам, цеплялись за скулы, падали на губы, солёные на вкус.       Хёнджин хотел попробовать.       Подбородки едва касались поверхности, создавая крошечные круги на воде с каждым выдохом. Хван подплыл ближе. Пальцы скользнули по бокам Феликса, ощущая под водой дрожь его тела. Янтарь карих радужек блеснул перед ним.       Не нужно было слов — на покачивающихся волнах губы Хвана накрыли его, втягивая в поцелуй. Что-то за гранью. До сводящих мышц, трепета внутри и распалившихся чувств. Язык скользнул вдоль зубов, а потом проник глубже — в теплоту приоткрытого рта, встреченного с такой же жаждой.       Ликс не понял, в какой момент оказался выше уровня воды, с запутанными в мокрых чёрных волосах пальцами и обхватившими узкую талию ногами. Горячие ладони жадно сжимали заднюю поверхность бёдер, притягивая. Ощущал, как меж ними расступается вода и кожа прижимается к коже до опьяняющего желания.       Поцелуй был солёным на вкус, но тягучим, неспешным, разливающимся патокой по венам. Сердце билось слишком быстро, сильно, до невозможности хорошо. Шум Атлантики смешивался с прерывистыми выдохами, со стоном, который вырвался у Феликса, когда Хёнджин прикусил его нижнюю губу и следом же зализал языком.       Вода била в спины; океан вокруг них превратился в золотое пульсирующее пятно, сверкая на свету и лучами скользя по телам. Ликс первый отстранился. Из-под полуприкрытых век посмотрел на Хвана. Красивый. Слишком. Каждой чертой. В голове стояла поразительная пустота — он не думал о проблемах, о фавеле, о том, что придётся вновь вернуться в Росинью и следовать привычной жизни. Сейчас были только они и всепоглощающий океан.       С несвойственной для себя нежностью, сместил пальцы с волос на лицо и подушечками огладил кожу. Уловил блеск карих радужек, чуть изогнувшиеся брови. Прошёлся по родинке над левым глазом, вдоль скул, подбородка. Видел немой вопрос, удивление. Но Хёнджин никак комментировать не стал — просто наслаждался прикосновениями, закрыв глаза.       Они пробыли в воде ещё некоторое время, тешась близостью, пуская тихие смешки и утопая в медленных, сладких поцелуях. На берег вышли, когда огненный шар практически полностью зашёл за горизонт, а оранжевый сменился пурпуром, нежным лавандовым цветом и фиолетовым отливом вдали. Подошли к машине. Хван из багажника достал большое полотенце, набросил себе на плечи, а потом притянул Ликса, вынуждая лопатками прижаться к груди. Окутал их обоих, дрожащих от дуновения ветра, махровым коконом и заставил утонуть в объятиях.       Песок лип к мокрым ступням, мурашки бежали всякий раз, как прохлада подбирающегося вечера мазала по открытым участкам кожи. Было слишком хорошо, слишком умиротворённо и так нужно.       Хёнджина с головой накрыло это ощущение. Он закрыл глаза, прижавшись щекой к спутанным белым волосам. Слушал мерное дыхание. Хотелось застыть в этом моменте и попросить мир подождать, чтобы не забирал у них часы. Но время продолжало течь даже против желания, превращая самое приятное в воспоминание.       — Я решил сдать экзамен, — поделился неожиданно Феликс, переступив с ноги на ногу.       Хёнджин разлепил веки и уставился на темнеющую Атлантику.       — Захотел наконец-то выбраться?       — Да.       Хван огладил предплечье под полотенцем.       — Но пока просто заново написать то, что сдавал после школы. Чтобы было больше шансов поступить… Если получится.       На последних словах сошёл на шёпот. Ликсу казалась эта идея мечтой — такой же желанной, но несбыточной. В его окружении не было тех, кто смог. Были те, кто ввязывался в картели и утопал в них с головой до конца своих лет. И не все добирались до старости. А Феликс хотел жить — без страха, без навязчивой мысли о том, что он занимается чем-то не тем, без одних и тех же узких улиц и грязи. Где-нибудь там, где была развитая инфраструктура, дома не были построены из мусора со свалок, где можно было гулять по улицам и видеть счастливые семьи, подростков, катающихся на скейтах без пушек за пазухой, где не было наркотиков чуть ли не на каждом углу.       И вся эта обычная жизнь для кого-то казалась настоящей сказкой и чем-то недостижимым.       — Эй, — Хёнджин поднял руку и обхватил пальцами подбородок, поворачивая в свою сторону. Заставил посмотреть прямо в глаза. — Никакого «Если», Ликс. Только «Когда». Когда ты сдашь, ты сможешь попробовать подать документы в университет, который хочешь. Можешь пытаться бесчисленное количество раз, и никто не запретит тебе.       — Я не хочу разочароваться, — так же тихо признался, ведь внутри себя уже всего успел изгрызть. Был ли смысл у всех этих занятий? Хватило ли бы ему баллов, чтобы иметь хотя бы призрачную надежду поступить?       Хёнджин видел то, куда Феликс уходил с головой. Чувствовал те мысли, которые ветвились в его голове и собирались в один сплошной комок нервов.       — Это жизнь. Нам приходится разочаровываться, даже когда мы этого не хотим. Но надо бороться, понимаешь? — голос мягкий, обволакивающий, приносящий расслабление. — Ты больше разочаруешься в себе, если не попробуешь и просто останешься там, где ты находишься сейчас.       Хенджин сам себе твердил это в прошлом, пока бежал из родительского дома, отбывал время в армии и потом ступал в новый для себя мир людей асфальта, среди которых он был чужаком. Но ведь вышло всё, прогорело, несмотря на голод, отсутствие денег в первое время, тесноту общажной комнаты.       — Когда ты сдаёшь?       — Через два дня.       — А где?       — Ну, — быстро облизнул губы и на секунду замялся. — Я записывался онлайн и там предлагали некоторые районы… Я выбрал Ботафого.       Брови взметнулись.       — Это же далеко.       — Я не мог позволить себе что-то другое, — хотел отвернуться, но пальцы на подбородке не позволили и дёрнуться. Держали в своём мягком плену.       — Я буду рядом с тобой.       Феликс нахмурился. И в моменте Хенджину захотелось зацеловать каждую складку кожи, все эти веснушки, розовые губы, всего — от макушки до самых пяток.       — Ты же занят.       — Я найду для тебя время. Что-нибудь придумаю, не забивай голову.       Сердце сжалось в мгновение, подушечки стали жечь подбородок. Капли всё ещё скатывались от мокрых кончиков волос по лицу, разбиваясь о махровое полотенце. Почему эти слова ударили по нему даже сильнее того признания и всех прочих слов, сказанных когда-либо Хёнджином?       — Почему ты такой? — вопрос сорвался прежде, чем он успел подумать.       Хван приоткрыл рот, опешив.       — Какой?       Ликс не понимал, как объяснить всё то, что у него творилось в сознании. Это была какая-то буря, самый что ни на есть настоящий шторм, сносящий корабли, окатывающий цунами прибрежные города и вынуждающий задыхаться в толще воды. Но под ней получалось дышать — чем-то новым, так легко, как никогда не было. Сквозь тьму пробивался свет и тянул к нему свои руки, а Ликс плыл навстречу.       Ближе прижимался, ощущая в мгновении недостаток всего. Глазами поглощал каждый сантиметр кожи, будто бы стоило только отвлечься — и всё это исчезнет. Его ни по одной девчонке так не ломало, и дело было далеко не во внешнем виде.       Ликс впервые испытывал симпатию к человеку, а не к полу. К личности. К душе, которая медленно выстраивала мосты к его и переплеталась невидимыми нитями. Как бы он сам в начале ни пытался это всё разрушить, сейчас был рад, что Хван продолжил, дал шанс попробовать окунуться в его мир — в него самого.       И Феликс, кажется, начал тонуть с головой.       — Не знаю… Просто такой, — прижался виском к плечу. Вдохнул больше свежего воздуха и так же расслабленно выдохнул. — Спасибо.       Уголки губ дрогнули. Хёнджин вспомнил первую встречу, когда они были готовы друг друга убить — на тёмной улице, еле освещаемой светом из окон. Когда ярое желание стереть лица в порошок превалировало над здравым смыслом. Когда этого «спасибо» невозможно было добиться. Но теперь они стояли в объятиях, согревали друг друга одними касаниями, дышали в унисон и спокойно говорили. Феликс понемногу сбрасывал свои шипы, и Хёнджин больше не боялся оказаться раненым.       Но…              Было самое большое «Но», о котором он думал уже не первый день.       — Ликс, — прочистил горло, — мне нужно кое-что тебе сказать…       Феликс поднял голову и посмотрел слишком доверчиво в этот момент. Внутри всё заскребло. С самого начала Хенджин врал ему, и с каждым днём эта ложь всё больше стекала в чашу. Накапливалась, грозясь лавиной в одночасье рухнуть на них и замести собой след всего того хорошего, что они успели обрести за недолгое время.       Ему надо было сознаться, ведь всё время не получится это скрывать. Хёнджин сам не сможет так жить — плести что-то про учёбу, которую «закончит» уже в ближайшее время, и придумывать всякие отмазки, находясь в офисе в рабочей форме с погонами. Если ещё дело Уолтера получится раскрыть, иначе сидеть он будет только в своей квартире или мотаться в другой район, в лучшем случае.       Он не мог поделиться полноценно многими историями из жизни, потому что Ликс не знал о том, что буквально бок-о-бок с ним жил Хёнджин. Так же гулял по тем же улицам Росиньи, ходил в школу, бывал на рынке, площади, чуть ли не сам принадлежал тому картелю, в котором варится фавелец. Они были зеркалами, только одно отражало себя реального, пока второе прятало за пыльной завесой своё прошлое и часть настоящего.       Хван знал, какая будет реакция. Оттого так отчаянно этого не хотел — видеть неприятие, панику, боль. И потом вновь порезаться о те иглы, которые пронзят тело насквозь и не дадут подступиться. Возможно, больше никогда…       Феликса совсем не хотелось отпускать. Было лишь непреодолимое желание держать его руку в своей, слушать тихое дыхание, смотреть в эти радужки, отливающие янтарём на солнце, говорить бесконечно долго, смеяться, а потом утопать в накрывшей их лавиной страсти. Целовать до беспамятства, чувствовать его слишком близко и слишком далеко одновременно.       — Что ты хотел сказать? — напомнил Ликс, и уголки губ дрогнули.       Дрожью прошёлся каждый нерв в теле. Он не мог признаться ему сейчас. Всплывшая ранее в голове идея показалась до жути неуместной, неправильной. Как только Ликс сдаст экзамен, тогда скажет. Точно.       Хенджин помедлил, прежде чем на выдохе спросить:       — Придёшь ко мне завтра вечером?       — У меня работа часов до десяти. Отец хотел в магазине переделать полностью угол, буду ему помогать.       Хван кивнул. Уже подумал, что получил отказ, но Феликс приподнялся на носочках и в губы выдохнул:              — Я приду.