Фавелы

      Пальцы стучали по клавишам, но смысл набираемого текста проходил мимо Хёнджина. Он пытался сосредоточиться на работе — внимательно вчитывался в принесённые ему отчёты, заполнял их, перелистывал папки, проверяя чуть ли не каждую строчку. Однако всё равно в голове туман, который никак не хотел рассеиваться. Уже даже Сынмин успел отметить, что с другом было что-то не то — толкнул Чанбина в плечо и молча показал на Хвана, работающего на автомате, но периодически зависающего на пару минут. Они давно его таким не видели.       Сначала Сынмин думал, что ему показалось — прошёл мимо один раз, когда выходил из кабинета начальника, и заметил отрешённость. Но вот во второй раз понял, что никак ему показаться не могло — непривычный для вида Хёнджин на обеденном перерыве залип в телефон с выключенным экраном. Он попробовал спросить напрямую, что случилось, но друг отмахнулся и покачал головой, выдавливая из себя подобие улыбки и объясняя, что просто устал.       Это было правдой. Вот только две другие причины полностью не раскрыл, самостоятельно варясь во всём том, куда себя загнал.       Всё пошло не так со дня сдачи экзамена Феликса. Как только Хёнджин вернулся в отдел, на него сразу же уставились любопытные сотрудники. Кто-то открыто пялился, отвлёкшись от работы, ожидая, когда же начальник выйдет и начнётся целый спектакль, кто-то лишь мимолётом обратил внимание, возвращаясь следом к своим делам, а кто-то в лице лишь одного единственного полицейского едко ухмылялся. Тео ждал — Хёнджин у самого входа почувствовал на себе его взгляд. Столкнулся глазами — в них злость, ехидство. Они будто бы кричали: «Тебе конец». Хван, сомкнув челюсти, пошёл прямо к Карвальо, заранее зная, что его ждёт.       Начальник поднял голову, когда дверь скрипнула и закрылась за вошедшим сотрудником. Брови недовольно свелись к переносице, кнопка на ручке щёлкнула в последний раз. Хёнджин завёл руки за спину и выпрямился. В нём не было страха. Ещё на периферии сознания он купался в счастье Феликса, понимая, что лучи света прорезают эти хмурые облака, нависшие в фигуре Карвальо.       — Почему не в форме? — первое, что спросил тот, откинувшись на спинку стула.       — Торопился на работу.       Уголок чужих губ дрогнул, а потом низкий смех заполонил комнату, неприятно отбиваясь от стен. Хотелось выйти. Очень. Но нельзя.       — Торопился? Может, с неё не нужно было уходить, чтобы не торопиться? — сталь стала просачиваться в голосе, и каждое слово хлыстом било по Хёнджину. — Мне с утра нервы успели помотать сверху, так и ты решил добавить? Почему, когда я вернулся в отдел, мне сообщили, что ты сорвался с места и уехал, наплевав на приказ старшего по званию?       — Я был нужен близкому человеку и не мог оставить его одного, — решил объясниться, но, только сказав, понял, что это было бессмысленно, ведь в светлых глазах Карвальо заплясали недобрые огни. И слушать его будто бы не собирались.       — И что? Ты думаешь, здесь ни у кого нет близких? У всех проблемы, Хёнджин, только если каждый будет вести себя так, как ты — отдел будет пустовать.       Карвальо медленно поднялся из-за стола под скрип стула. Его тень тяжело легла на пол, будто давя собой всё вокруг. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один — слишком близко, специально нарушая личное пространство. Хёнджин не отступил, лишь сжал пальцы за спиной чуть сильнее.       — Ты знаешь, что меня больше всего раздражает в этом всём? — его голос был тихим, но твёрдым. Карвальо остановился напротив, отразив позу Хвана. Только сильнее выставил вперёд грудь и приподнял подбородок. — Не твой сегодняшний побег. Даже не то, что ты посмел ослушаться Тео. А то, что ты, похоже, вообще перестал понимать, где твоё место.       Мышцы напряглись. Ногти впились в ладонь до боли, тёмных полумесяцев и посиневшей кожи.       — Я знаю, где оно, и работаю в соответствии ему.       — Да? Я этого не замечаю, — резко покачал головой начальник, хмыкнув. — Может, мне напомнить про твоё текущее дело, которое ты тянешь до последнего? Ты вообще понимаешь, какие последствия могут быть у твоего наплевательского отношения? Хочешь скажу? — ещё шаг вперёд, и Хван еле сдержался, чтобы не отойти. — На отдел напишут жалобу. Если это сделает такой влиятельный человек, как Сэмюэль Уолтер, то всем можно попрощаться с работой здесь — постепенно начнётся сокращение, а потом может дойти до закрытия всего отдела. Из-за тебя.       Хёнджин сглотнул.       — Я старался. И продолжаю это делать, — с нажимом проговорил, ощущая себя загнанным в клетку зверем.       — Ты цепляешься за пустоту. Даже фоторобот раздобыть не смог, — у начальника желваки заходили на лице. — Зачем ты всё время отпрашивался и катался в Росинью? Я жду хоть какой-то материал. Где он?       В горле встал ком. Ничего не было. Совершенно. Только изученная заново фавела, браслет, слова торговца и последняя надежда — камера.       — Его нет.       — Его нет. — Повторил Карвальо и провёл рукой по лицу. — И теперь у меня появился другой вопрос. Точно ли ты туда ездил по работе, а не отлынивал?       Брови Хёнджина свелись к переносице. Ему даже не дали открыть рот, продолжая и выбивая последний воздух.       — Ко мне тут Мигель подошёл и сказал, что слышал недавно твой разговор с Чанбином. Представляешь, как я удивился, когда узнал, что «для меня» ты отправился в Росинью, а на деле — на свидание.       Ключ от клетки выбросили, запустив при этом голодного льва, готового откусить голову. Хёнджин сглотнул; ногти ещё сильнее вжались в кожу до онемения. Сердце забилось быстро. Слишком. Глухими ударами отдавалось в глотке, пока глаза цеплялись за Карвальо.       — Есть что сказать в своё оправдание? — секунда, десять. Они наполнились молчанием и доносящимся шумом за пределами кабинета. — Мне тоже больше нечего. — Он прошёл к стулу и, сев, откинулся на спинку. — Неделя нарядов вне графика. И если я ещё раз замечу, что ты халтуришь, ошибёшься хоть в каком-то месте — будешь искать новую работу. Можешь идти.       Хёнджин развернулся и вышел, ощущая на спине тяжёлый взгляд. Дверь закрылась с тихим щелчком, и сотрудники устремили взор на сжимающего челюсти мужчину. Он не смотрел ни на кого, пока шёл к своему месту. Холодное море ярости бесновалось в нём, желало найти выход и выплеснуть этот шторм хоть на кого-то, поэтому Хван решил молчать и тонуть в нём в одиночестве. Коротко кивнул обеспокоенным друзьям и упал на стул. Механически включил компьютер, подтянул папки и продолжил то, с чем распрощался каких-то четыре часа назад.       Слова Карвальо неприятно осели внутри. Теперь за ним будут внимательно следить и специально цепляться к любому, даже самому незначительному недочёту, чтобы отчитать? Или это всё забудется спустя пару дней и станет лучше?       Два дня прошло. Лучше не стало.       Привычное радушное отношение сменилось безразличием. Карвальо перестал подзывать к себе Хёнджина, чтобы обсудить детали дел, попросить совета с точки зрения более молодого специалиста, полностью игнорируя его. Только когда сам Хван стучался и заходил в кабинет, Пончик удосуживался обратить на него внимание. Подобное сильно напрягало. Хёнджин понимал, что оказался на дне — том самом, откуда было слишком тяжело выбраться. И со всех сторон его обступили, забрали последнюю лестницу, оставляя там — в грязи, в холоде и голоде.              Проблема была не только в Карвальо. Она подступила неожиданно для спокойно тёкшей ночи, когда пальцы Феликса путались в его волосах, ухо прижималось к груди, мерно слушая сердцебиение, а веки были сомкнуты. Хёнджина швыряли во все стороны — к поиску Бан Чана, разбору папок с архива, к внеплановой работе, после которой ноги и мозг уже отказывали, к косым взглядам Тео и виноватым Мигеля. Ему хотелось тишины и спокойствия — он находил это всё в одном человеке, поэтому просто лежал на нём без движения, крепко обнимая и не желая никуда отпускать.              Однако произнесённый вопрос заставил медленно открыть глаза.              — Хёнджин, а что ты делал в Росинье в ту ночь, когда мы встретились?              Пальцы всё так же продолжали пропускать его пряди, подушечками мягко массировали кожу головы, а вторая рука лежала на плече и слабо его сжимала. Язык к нёбу прилип. Хван влип. Слишком сильно. Не был готов к этому сейчас — в эту секунду, когда сознание почти что рассталось с телом из-за ласки и теплоты.              Он не раз думал, что эта тема может всплыть. Пытался построить логичную цепочку того, как именно там оказался, пока ехал на работу, пока вешал доску на холодильник и отводил первые линии, пока принимал душ, упираясь лбом в плитку. Все его доводы были построены на лжи — продуманной, выверенной. Но Феликсу врать не хотелось, особенно не тогда, когда Хёнджин уже постепенно собирался с силами, чтобы рассказать всю правду.              Сказать или нет.              Феликс сдал экзамен. Хёнджин самому себе пообещал, что признается после этого.              — Хёнджин?              Но как сейчас отреагирует? Стояла глубокая ночь. Что, если не получится удержать и его солнце сбежит, разбиваясь на мелкие осколки? Перестанет светить и обернётся пожаром, который обожжёт их двоих до конца жизни?              Пальцы чуть натянули корни волос. Хван вынужденно поднял голову, сталкиваясь с янтарём карих радужек. В них стоял немой вопрос, на который так не хотелось отвечать. Но пришлось. Пока сердце гулко отбивало уже где-то в глотке, язык прошёлся по пересохшим губам.              — Я пытался сам исследовать Росинью для диплома. В итоге заблудился и не знал, куда идти. А потом увидел, как тебя преследуют, и решил помочь.              Мысленно сказал себе «Слабак», наблюдая за тем, как Феликс слабо улыбнулся.              — Трущобский благодетель без инстинкта самосохранения?              — Ага… Но я рад, что так произошло.              Хёнджин упёрся подбородком в грудную клетку Феликса и наклонил голову навстречу пальцам, продолжившим перебирать волосы.              — И я рад.              Сердце сжалось. Хван вспоминал этот момент и готов был уже самого себя на куски порвать за то, что опять соврал и пошёл на поводу у глупого страха. Лгать всё время не выйдет, но что тогда будет с ними?              Завтра пятница. Вечер танцев, куда они пойдут вдвоём. Может, признаться после него?

???

      Нервничать не было привычным для Феликса — только в случае важных событий стресс разгонялся в крови и заставлял сердце заходиться в бешеном темпе. Однако последние дни наполнились переживаниями. Где бы он ни был, в голове продолжали крутиться слова Шабы. Хёнджину нельзя появляться в Росинье. Сегодняшний день будет последним, а потом никакой фавелы. Всё равно встречи происходили за её пределами, так что ничего не поменяется, ведь так?       Он стоял, опираясь о столб недалеко от сада. Тёмное небо окропилось белыми пятнами, будто на полотно хаотично брызнули акварель и оставили сушиться. Пальцы крутили мелкие бусины — части тех самых браслетов, которые Джисон смастерил своими руками и отдал утром, пока Феликс работал за прилавком отца. В ту секунду было неловко, ведь заинтересованный взгляд скользнул по фигуре продавца, ожидая хоть каких-то слов. Но Ликс молчал. Поблагодарил только и сказал, что ему нужно работать, пряча изделие в карман и поднимая с земли ящик. Джисон понимаемо кивнул и пожелал хорошего дня, прежде чем отправился на точку.       Феликс смотрел в его удаляющуюся спину до тех пор, пока та не скрылась в проулке. Он не хотел говорить, как бы сильно ни доверял Джисону. О Хёнджине знал лишь один человек. Казалось, если будет в курсе кто-то ещё, всё это рассеется и Хван исчезнет. Нельзя было этого допустить.       Камни маленькие, приятные на ощупь, уже потеплели от частых касаний. На фоне медовой кожи запястья они казались непривычно-ярким пятном. Но их вид разгонял по венам тепло — то самое, которое окутало с головой от одного лишь признания, что ему нравится. Нравится, что браслет будет не только у него, что он будет напоминать всякий раз об одном человеке, который въелся в него и без которого привычная жизнь потеряла бы краски.       Ветер лизанул скулы, колыхая светлые пряди. Феликс повернул голову — жёлтый свет фар выхватил из темноты знакомый силуэт машины. Уже через мгновение она плавно затормозила и под звук захлопнувшейся двери появился Хёнджин. Уставший, но безмерно красивый — с чуть растрёпанными волосами, в тёмной рубашке поверх майки. Отчуждённость тенью мелькнула на лице, но рассеялась, стоило Феликсу шагнуть навстречу. И вот уже мелькнула улыбка, и руки протянулись навстречу, чтобы забрать в объятия — такие простые и нужные, но фавелец ловко увернулся.       — Я же просил. На улице — ничего, — в конце голос затих и взгляд метнулся к кроссовкам. Хотелось потянуться в ответ, но страх быть замеченными брал верх.       Хёнджин вздохнул, однако никак возражать не стал. Сам ведь согласился, что любой физический контакт будут допускать лишь вне посторонних глаз. Но стоять рядом и не иметь возможности коснуться казалось пыткой. Особенно сейчас, когда свет фонарей окутывал силуэт Феликса и тот казался самой яркой звездой на фоне ночного неба. Хёнджин собирался опустить руку, но пальцы Ли обхватили запястье, удерживая в воздухе.       — Помнишь, ты хотел, чтобы у нас было что-то общее? — Феликс спешно облизнул губы и посмотрел так, что внутри сердце стукнуло слишком сильно.       Вопрос не требовал ответа. На ладонь тут же легла нить с нанизанными на неё камнями. Хёнджин перевёл взгляд, замечая на чужом запястье такой же браслет. Уже надетый. От осознания этого факта дышать стало тяжелее. Для кого-то это были обычные безделушки, не стоящие почти ни цента. Но для Хёнджина всего два браслета стали признанием того, что Феликс так упорно отрицал совсем недавно. Он не закинет его в угол, не станет выбрасывать. Ликс выбрал не жалеть. А Хёнджин выбрал беречь.               Как только он нацепил браслет на руку, камни приятно защекотали кожу. Почему-то оторваться от разглядывания не мог — отмечал, как коричневый переходит в тёмный, но под другим углом отдалённо мелькает фиолетовый. Феликс прикусил нижнюю губу, следя за реакцией.       — Ты можешь снять, необязательно его носить.              — Не хочу. Мне нравится, — оторвался от созерцания небольшого творения переходя к созерцанию личного произведения искусства с россыпью веснушек на щеках и глубокими карими радужками. — Тем более ты ведь надел.              Феликс сглотнул. Глаза Хёнджина сводили с ума — в них было всё: разгорающееся пламя, спокойствие водной глади, глубокая чернота ночи, теплота огненного шара и десятки совместных воспоминаний. Разговоры, объятия, поцелуи, касания. Всё смешалось воедино.              — Он просто красивый.              — В таком случае красивое подходит к красивому, — Хёнджин наклонил голову и облизнул губы, а у Феликса кончики ушей медленно начали окрашиваться в алый от этих слов.              Чёртов студент.              — Пошли, а то пропустим самое интересное, — Феликс первым пришёл в движение, пряча руки в карманы шорт.              Шаги раздались за спиной, рубашка Хвана скользнула по предплечью, мимолётно оглаживая кожу. На этот раз путь был другой — изогнутой дугой пошли по окраине, чтобы потом по одной из дорог прийти в самое сердце фавелы — на центральную площадь. Навстречу изредка шли люди, ведь чем дальше становился благоустроенный район, тем меньше народа сновало в тёмное время суток. Фонари появлялись через раз, пока вовсе не исчезли, ненадолго погружая их двоих в тьму ночи.              В один момент Феликс почувствовал, как по руке пробежались пальцы, окольцевали запястье, вынуждая развернуться. Фавелец мигом посмотрел по сторонам, но кроме заросшей тропы, зелени и домов начинающейся Росиньи не было ничего. Пустота, разрезаемая биением двух сердец и столкнувшимися взглядами.              — Ты чего?              Хёнджин не отвечал. Большим пальцем оглаживал выступающие вены и не позволял выбраться из хватки. В тёмных радужках, казавшихся чернее ночи, Феликс различил желание: то материализовалось, обволакивая его со всех сторон и вынуждая смотреть точно в лицо. До дрожи.              — Ты чего? — повторил уже шёпотом, ощущая, как мурашки пробежались вдоль спины.              Ответом стал рывок — Хёнджин дёрнул Ликса на себя, второй рукой обхватил щёку и губами приник к его, ловя сорвавшийся выдох и затыкая всякий протест языком. Феликс попытался вырваться — упёрся ладонью в грудную клетку, но тщетно — под ладонью гулко билось сердце, горячо вздымались мышцы, и сознание, слишком падкое на единственного человека, застелило пеленой разум. Веки медленно, против воли, стали опускаться. Сдался. Пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть, вцепились в рубашку, комкая ткань. Губы с жадностью смяли в ответ, одним движением говоря: «Я тоже скучал». Цикады смешивались с шумом в ушах, со звуком мокрых поцелуев и срывающегося дыхания.              Хёнджин прервался, полузакрытыми глазами смотря на покрасневшие губы.              — Ты нормальный? — только и спросил Феликс, вновь испытывая на себе всё то, что когда-то в квартире Хёнджина — желание большего, желание перейти ту грань, когда падёт последний барьер, отделяющий их.              — Нет, — голос звучал хрипло, — Не бойся, никого нет, иначе я бы не стал рисковать… Я больше не мог терпеть.              Голова кружилась. Один поцелуй, один человек, но эмоций столько, что в них можно было захлебнуться. Ночь укрыла от посторонних глаз, позволяя быть наедине. Только путь пришлось продолжить. Исчезли руки, возобновились шаги, но внутренности так же горели, требуя продолжения. До сладких картин, рисуемых воображением, и тянущего ощущения в теле.              Феликс думал о словах Минхо, прислушивался к тому, что испытывает. Осязал наэлектризовавшийся между ними воздух слишком чётко, когда руки случайно касались друг друга. Почти каждый раз поцелуи становились глубже, срывали всякие тормоза и доводили до той точки, когда требовалось либо отступить, либо продолжить. Происходило первое, и оборачивалось оно горьким разочарованием и неудовлетворённостью. Прямо как сейчас, когда им пришлось отцепиться друг от друга и пойти дальше.              Как там говорил Минхо?              С правильным человеком очень приятно?              Феликс хотел ощутить это на себе.              Дорога постепенно оживала. Встретились первые дома с зажженным светом, мелькнул проулок со свисающими проводами, а следом — поблёкшее за годы граффити на стене. Уже отдалённо слышалась музыка — гулкая, проходящаяся по самой земле и тянущая невидимыми нитями к себе — в самое сердце Росиньи. Они влились в поток шедших в ту же сторону фавельцев. В один момент Хёнджин заметил, как Феликс стал оглядываться. Спросил, всё ли в порядке, но в ответ получил лишь неуверенный кивок. Больше интересоваться не стал, понимая, что не выбьет ничего, однако волнение защекотало нервы на периферии.       Они вышли на центральную улицу, и на мгновение Хёнджин замер. Вот она — фавела в самом ярком проявлении красок. Массивные колонки, перегораживающие дорогу, возвышались до уровня потолка одноэтажного здания. Басы прилетали в лицо, сотрясали стены и дорогу. Люди пятнами мелькали по площади, толпились единой кучей и отдавали себя месту, времени, музыке. Росинья подобно единому организму дышала, цвела ростком, для которого источником энергии являлась луна и атмосфера, пропитанная свободой от оков повседневности.       Хёнджин чувствовал это — лёгкость, с которой жители переговаривались, смеялись, пока танцевали под напевающие мелодии голоса. Он видел настоящую жизнь в проявлении красок на стенах, дорогах, беззаботности несущихся мимо детей, расслабленности. Хван бы влюбился в это место, если бы не знал обратной стороны. Но ему, казалось, было достаточно влюбиться всего лишь в один элемент этой системы, который находился по правую сторону от него. Большего было не нужно.              Феликс посмотрел на него так же, как когда-то на пляже перед тем, как показал своё место — скрытое за валунами, с целующей берег морской пеной, с маленькими камушками и щекочущим кожу песком. Он нырнул в поток танцующих, и Хёнджин, ведомый им, пошёл следом. Не отрывался от его карих радужек с мелькающим янтарём, от поднимающихся уголков губ. Телом стал ощущать, что переносится в какой-то другой мир — где стрелки часов замедляются, где ночь течёт неспешно и где можно быть собой, находясь при этом далеко от дома.              Фавельцы мелькали мимо его лица, но надолго не задерживались в поле зрения, ведь взгляд был прикован только лишь к одному человеку, который пустился в поток бразильской музыки и стал её олицетворением. Ликс смеялся. Переставлял ногами, двигал тазом, кружил и вытворял слишком странные вещи руками — до невозможности быстро и точно. Хёнджин старался повторять за ним. Выходило плохо, поэтому он просто наблюдал — за пластичностью, за энергичностью, за блестящими глазами и по-настоящему счастливым выражением лица. Рубашка подлетала, танцующие со всех сторон люди подталкивали друг к другу, музыка басами била из колонок, вибрацией отдавалась по телам.       — Ты совсем не танцуешь, — почти что прокричал Ликс, наклонившись в один момент ближе.              Мимо них прошли уже три песни. Запыхавшийся фавелец поставил руки на бока, рвано дыша через рот, но прекращать двигаться не намеревался.       — Я не умею это делать так, — подобные танцы не сравнились бы с теми в клубах Леблона. Там не было такой энергии, колорита.       — Не поздно научиться.       Феликс показывал, как делать шаги, руки то и дело поднимал, кружился. Но всё без толку — Хёнджин лишь заворожённо смотрел, допуская ошибку на ошибке. Слишком красив. Слишком желанен. Феликс смахнул пот со лба, а потом посмотрел по сторонам. Хван проследил за его взглядом, вновь ощущая, что что-то не так — будто за ними наблюдали и Ликс пытался выискать этого человека. Но всё, что удалось заметить, — небольшие группы людей на лестницах перед зданиями, забравшиеся на крыши старых машин девушки, сидящие где-то под козырьком фавельцы с автоматами.              В тени редко кого замечали. А зря. Ведь именно там слишком родные и чужие одновременно глаза увидели то, чего не должны были никогда. В них непонимание, неприятие, злость, окутывающая сознание. Но больше всего — потерянность, незнание, что с этим делать. И эти глаза так же растворились в тени, как и появились — бесследно, обещая вернуться.              У Хёнджина дыхание спёрло и голова резко дёрнулась, когда ладони коснулись талии, а затем медленно опустились на таз, прожигая сквозь ткань джинсов.       — Расслабься, вот так, — пальцами направлял, вынуждал то отдалиться, то приблизиться. Это взаимодействие не продлилось больше десяти секунд.              Хёнджин повиновался. Старался.       И Феликс от его попыток улыбнулся. Отошёл на шаг, наблюдая за тем, как музыка медленно проникала в сознание, растекалась по венам и добиралась до сердца, заставляя наконец чувствовать место, улицу, фавелу. Хван перестал стоять столбом, начиная следовать за ритмом со следующей песней. Двигал бёдрами так, как показывал Ликс, с ноги на ногу переступал, телом даже волны начал пускать. И учитель завис, видя, как ученик его превзошёл. Чёрные пряди упали на лицо, прилипли к вискам, кончик языка расположился в уголке губ, растянутых в улыбку.              Десятки песен проходило сквозь них — до боли в мышцах, до сбитого дыхания, чувства загнанности и приятной усталости. Они были вдвоём, вливались в небольшие группы и сливались с целым народом в безудержном танце и энергии.              Это была жизнь.              И её хотелось вкусить сполна.       Феликса в спину случайно толкнули. Он полетел вперёд, лицом впечатался в шею Хёнджина и замер. Неосознанно сделал вдох, и приоткрытые губы скользнули по мокрой коже, вызывая дрожь на чужом теле. Сглотнул, поднимая голову и сталкиваясь взглядом с глазами, смотрящими прямо на него. От растёкшегося по организму чувства стало не до веселья. Показалось, что и стоять с Хёнджином так правильно, несмотря на место, что и разделяющее их пространство должно стать меньше, что и ладонь, придерживающая за поясницу, на нужном месте.       Губы — чуть приоткрытые, влажные, слишком близкие — растянулись в улыбку. Феликс, не понимая отчего, повторил это движение, заглядывая в глаза. Если бы можно было спрятать в ком-то целую Вселенную, то сделали бы это непременно так — в радужках, в которых находишь отражение звёзд, мира, себя. И для кого-то ты сам становишься этим миром. Смотришь, улавливая отражение, и понимаешь, что никакие другие глаза не заменят эти и что среди всех прочих будешь искать именно их.              Пробившее осознание мурашками пробежалось по рукам. Хёнджин первым отошёл, вспоминая, что находится он на отнюдь не доброжелательной к чужакам территории. Это не Леблон, где всем по большей степени всё равно. Это фавела, где любое взаимодействие постороннего с коренным жителем рассчитывалось угрозой.              Шаг в сторону, и женские руки неожиданно подхватили Хвана за предплечья, вынуждая влиться в новый поток танца. Феликс засмеялся от мелькнувшего на лице смятения и растерянности, на секунду откинув голову назад, а потом вернулся к созерцанию живой змейки, стремительно обволакивающей площадь — и среди всех звеньев одно уже и не слишком выделялось на фоне прочих.              Хёнджин словно вписывался в эту всю атмосферу — улицы, фавелы, танцы. Будто бы не был из богатого района, а находился наравне с Феликсом все эти годы. Эта мысль, мелькнувшая в голове, показалась до жути странной. Если бы он был рядом, они бы встретились уже давным-давно. И как бы сложилась их жизнь тогда, будь они одного социального уровня? Было бы всё проще так же, как у Джисона и Хо, или только сложнее? Феликс вздохнул, ведь узнать никогда не получится. Хёнджин всего лишь житель асфальта, по случайности забредший в мир холмов.              На фоне шума колонок до Феликса донёсся крик. Он повернул голову и прищурился, всматриваясь в два спорящих силуэта. Возле старой тачки друг на друга орали мужики. Феликс быстро выцепил из них Матеуса — одного из боссов среднего звена, который периодически менялся с Шабой постами. Второго узнать не получилось, потому что тот повернулся спиной. Среди теплоты вечера мелькнул холод металла. Улыбка медленно съехала с лица Феликса, когда Матеус выудил из-за пояса пушку и направил прямо в бедро мужчины. Выстрел без раздумий. Грубый крик.              Феликс повернулся. Паника лавиной хлынула на площадь. Люди мешались в одно сплошное пятно, разноцветные макушки прыгали с точки на точку, заставляя глаза разбегаться. Страх растёкся по венам. Не за себя.              Череда выстрелов, смешанные оры, из которых протяжно взвыл один женский голос. Феликс обернулся, пытаясь найти его. Но был кто угодно, кроме Хёнджина. Толкнули резко в плечо, потом — в спину, в бок. Люди готовы были пинаться, лишь бы сбежать с места перестрелки. Их нельзя было в этом винить — каждый хотел сохранить собственную жизнь. Пуля со свистом врезалась в вывеску одного магазина, и щепки разлетелись, заставляя двух парней пригнуться. Феликс дёрнулся вперёд, проталкиваясь между толпой. Всё равно, что был открыт, всё равно, что могли подстрелить. Ему нужно найти. Всего лишь найти и увести.              Красные, синие, зелёные одежды. Рыжие, светлые, чёрные кучерявые волосы. Всё не то. Феликс прорвался сквозь толкучку, слыша за спиной мат, визг.              Где же? Где?              Всего изнутри колотило. Один он не уйдёт. Не может бросить тут его.              Площадь пустела. Опасность росла. Но вдруг сердце сжалось облегчением, ведь среди всей суматохи стоял Хёнджин. Приподнимался, высматривая, и пригибался, стоило хлопкам разрезать воздух. Феликс, не теряя ни секунды, побежал на него. Лез напролом, лишь бы добраться. А Хёнджин, как заметил светлые волосы и засыпанное веснушками лицо, пошёл навстречу против потока. К нему. Шипел от боли в плечах и грудной клетке, когда на тело налетали люди, поджимал губы, пытаясь протиснуться.              Схватил за руку, как только удалось добраться, и мысленно пообещал не отпускать. Крепко сжал ладонь, выдёргивая Ликса из всего потока и приблизил к себе, когда пулемётная очередь завыла в воздухе.              В мгновение Феликсу стало всё равно на фавелу, Шабу и его угрозы, возможные последствия — ценность имел человек напротив, его жизнь и желание уйти отсюда как можно скорее.       — Побежали, — пальцы сцепились в замке.       Феликс рванул вперёд, вынуждая сорваться и побежать следом. За спинами выстрелы, крики, утопающие в шуме громко играющей музыки. Но они становились все дальше. Стремглав неслись по улице вниз, без причины в один момент начиная смеяться. Не обращали внимания на тех, кого чуть не сбивали. Хван только извинялся, если кого-то действительно задевал, но в ответ не слышал ничего. И не хотел даже слышать. Взглядом упирался в спину перед собой, очерчивал разворот плеч и светлые волосы.       Его сердце билось слишком быстро. Но не от бега.       Они завернули в проулок, сбежали по ступенькам и остановились, тяжело дыша. Пыль поднялась от резкого торможения подошвы, заскрежетали мелкие камни. Феликс привалился к стене и упёрся в неё затылком. Внутри всего колотило. Грудная клетка вздымалась, пока рот рвано глотал воздух. Пальцы Хёнджина исчезли из ладони, оставили пустоту и зуд. А ещё желание вновь вернуть их на место.       — Господи, это было просто, — Хван зарылся в волосы. В глазах прыгали искры. Нет, в них горел настоящий пожар, поглощая.       И Феликс оказался поглощён, сам не осознавая, насколько сильно.       Хенджин говорил, но Ликс его не слушал. Следил за движением губ, языком, проходящимся по ним, улыбкой. Слишком красив. Слишком желанен. Пульс гулом отдавался в ушах, взгляд хаотично блуждал по лицу. Темнота окутала их, открывая двери потаённым желаниям.       Всё внутри вопило быть ближе, тянуло к Хёнджину магнитом. Приказывало действовать. Феликс, не думая ни о чём, сделал шаг вперёд, схватил за шею и поцеловал. Жадно, смазано, проталкиваясь языком в распахнутый рот. Опешивший Хёнджин округлившимися глазами уставился на Ликса.              Сам.              Первый.              Поцеловал.              С таким остервенением мял, кусал губы, что оборвались всякие тормоза. Хван телом толкнул, и лопатки Феликса вжались в холодную стену. Двумя ладонями обхватил его лицо, вдыхая себя в него. Заполнял всё пространство, выбивая прочие запахи улицы. Только чёрный кофе с амброй и жжённым сахаром. Только обжигающее кожу пламя. Только тихие всхлипы.              В тёмном-тёмном проулке силуэты были скрыты, защищены от постороннего мира лишь на несколько мгновений. Свидетелем сцены стала только луна. Такая же яркая, чистая, как все чувства, которые охватили сердца.              Ладонь Феликса скользнула по ключице вниз, цепляясь за майку, а потом ниже — пока не остановилась на бляшке ремня и не сжала холодный металл пальцами. Хёнджин отстранился, языком провёл по открытым губам Феликса, срывая его жаркий выдох.       — Поехали к тебе, — хрипло прозвучавшие слова отскочили от стен.              От взгляда Ликса у Хёнджина дрогнули руки. Тот смотрел слишком доверительно, и в глазах плескались огни — беспокойные, жадные, желанные.       — Ты уверен?       Вместо ответа Ликс облизал губы и примкнул поцелуем. Язык соприкоснулся с языком, и Хван сдавленно застонал от рук, лёгших на ягодицы и сжавших их. Влажный звук оглушил, стоило только отстраниться. Хёнджин всё ещё обхватывал лицо, подушечками еле оглаживал скулы.       — Я не передумаю, — прошептал Феликс; его дыхание обжигало шею.              Хёнджин сглотнул.              Иглами кололо во время пути до Ботанического сада. Знобило, будто при лихорадке. Пальцы то и дело мяли край рубашки, проходились по боковому шву джинсовой ткани, сжимались в кулак, пытаясь сделать хоть что-то. Хотелось ощутить тепло чужого тела, примкнуть к нему и позволить себе забыть обо всём на жалкую ночь.       Тишина в салоне была наэлектризованной. Шины взвизгнули, машина тронулась, и с набираемой скоростью росло желание. Голову дурманило воображением.              Феликс не мог найти себе места, ёрзая на сиденье. То и дело смотрел в сторону Хёнджина, оглаживая взглядом профиль, выглядывающие из-под закатанных рукавов рубашки руки с переплетением вен, длинные пальцы, крутящие руль. Слюна скопилась во рту, и жар вдарил прямо в лицо.              Дороги сменялись дорогами. Дома — домами. До тех пор, пока не мелькнуло нужное здание с поблёкшей краской. По пустому подъезду эхом разлетелись хлопок входной двери, торопливые шаги. Этаж за этажом. Не было дела до столкновения на пролёте с жительницей, до её изогнувшихся бровей от вида сцепленных рук. Для Феликса имел значение только Хёнджин, ведущий его в свою квартиру. А тому уже давно было всё равно на соседей и их ненужное мнение.       Звякнули ключи. Хёнджин едва успел закрыть дверь, как его лицо обхватили и притянули к себе. Дыхание смешалось — горячее, неровное. Они целовались до стремительно растекающегося жара по телу, пульсации в висках и животе. Хван руками сжимал ягодицы, утопая в срывающемся прямо в его рот стоне. До мурашек, пробегающих по спине. До безудержного желания вжаться и сростись воедино.              Феликс хотел не столько секса, сколько самого Хёнджина. Всего. От самой макушки до кончиков пальцев. Слышать его, чувствовать его, быть с ним.              Он никогда не желал кого-то настолько сильно. Так, чтобы собственное дыхание замирало и вся инициатива переходила в чужие руки. Сильные, мощные ладони подхватили под бедра, вынуждая ногами оплести талию. Феликс оказался выше, из-за чего голова Хёнджина запрокинулась. Его не жалели — терзали покрасневшие губы, кусали и зализывали следом, выбивая всякую осознанность и заливая безумным желанием. Хван готов был поддаваться, особенно когда пальцы так сладко и больно натягивали волосы на макушке.              Диван прогнулся под весом. Одежда стремительно стала пропадать, оставляя оголённую, раскалённую прикосновениями кожу. Хёнджин скользнул губами по плечу Феликса, поцеловал выпирающую ключицу, шею, а потом прижался к губам. Он хотел подарить ласку — мягкую, нужную. Хотел вдыхать его, бесконечно прикасаться и показывать, как можно чувствовать. Оттянул нижнюю губу, из-под полуприкрытых век смотря на заалевшего Феликса. Тот ногтями уже царапал спину, нажимал на мышцы и тяжело дышал.              Хёнджин хотел попробовать. Всего. Опустился ниже, одаривая чуть ли не каждый сантиметр кожи смазанными поцелуями. Феликс выгибался, открывая рот в бесшумном стоне и закрывая глаза. Хван делал это слишком осторожно, неторопливо и так нежно, что Феликс на мгновение растворился в этой реальности, в которой смысл сейчас имел только один человек и одно наслаждение. Дыхание опалило колени, точечно иглами легло на внутреннюю сторону бедра. Феликс дёрнулся, когда язык проложил мокрую дорожку к тазовой кости. Попытался свести ноги, но ладони, лёгшие на них, не позволили. Жарко. Тягуче. Нестерпимо.              Феликс приподнялся на локтях и закусил нижнюю губу. Меж разведенных бёдер Хёнджин призывно смотрит на него, не скрывая блеска глаз и томности, выливающейся из краев. Облизнулся, укладывая одну ногу на своё плечо. Неторопливо, нарочито медленно собрал волосы на затылке, а потом взял руку Феликса и положил к себе на голову. Пальцы вплелись в пряди, утопая в черноте их цвета.              Ликс не верил. До последнего. Но язык размашисто прошёлся по венистому стволу. Глаза в глаза. Тихий стон вылетел из горла, стоило головке попасть в рот. Непривычно, жарко, желанно. Хёнджин медленно вбирал в себя, наклоняясь. Мягко сжал бедро, упиваясь частым дыханием, распахнутыми губами, мутным взглядом.       Качал головой, причмокивал, языком собирая предэякулят. Постепенно ускорялся, позволяя головке упираться в заднюю часть горла и медленно скользить в него.       — Хёнджин.       Его имя, разлетевшееся по квартире слишком громко, скрутило живот от желания. Узость стенок, влажность, тепло. Ликс готов был кончиться в этом моменте. От одного лишь рта, языка и скопившихся в углу глаз слёз. Неосознанно дёрнул бёдрами навстречу движениям, ступнёй вжался в поясницу Хвана, а пальцами натянул волосы. Вибрация от мычания прошлась по члену, заставила простонать.       Хлюпанье. Тяжёлое дыхание.              Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.       Вверх. Язык очертил вены.       Вниз. Теснота. Жар. Рваное дыхание.       Слишком сладкая пытка, которую Феликс не заслужил. Не мог перестать смотреть на Хёнджина, на пропадающую в его рте плоть, на длинные пальцы левой руки, до побеления сжимающих бедро, и правой, что проходились по мокрому от слюны и смазки члену. Мягкость. Тугость.       — Хён… Джин, — через силу выдавил, натягивая пряди.       Хван с чмоком отстранился. Облизал нижнюю губу, наклонив голову. От этого проклятого языка в мозгу все мысли перемешались.       — Да, Ликс? — рот скользнул по внутренней стороне бедра, заставляя Феликса дёрнуться. — Что-то хотел?       Он не ответил — только запрокинул голову, когда зубы слегка впились в кожу, смешивая боль с наслаждением. В голосе усмешка, на лице улыбка, в глазах искры. Поцелуи переместились на живот, косые мышцы.              Слишком хорошо. До невозможности. До пересушенного горла и жара. До слез в уголках глаз.       — Да, хотел, — низко, тихо. Сбросил ногу с плеча и схватил Хёнджина за подбородок, притягивая к себе. — Тебя. Всего.       «Во мне» утонуло в поцелуе и сжавших талию пальцах. От одной лишь фразы крыша съехала окончательно. Хенджин потерял себя — в этих веснушках, в жаждущем теле, в сокрытой за кожей и костями душе, которая влюбила в себя бесповоротно. Доверие. Полное. Безоговорочное. Оно исходило от Феликса, обволакивало всего и кричало: «Я твой».              — Потерпи минуту, — на ухо прошептал Хёнджин, смазано проведя губами по мочке.       Грудная клетка тяжело вздымалась. Хван поднялся и почти что побежал к шкафу. Застучали ящики. Феликс провёл по лицу ладонью — всё тело холодом обдавало без него. Вновь хотелось ощутить прикосновения, утонуть в поцелуе и ощущениях. Но вместе с тем страх ледяной волной накрыл вновь. Что, если ему будет больно? Что, если не понравится и это окажется худшим решением?       Диван прогнулся. Бёдра раздвинулись шире. Резкий щелчок открывающейся крышки нарушил тишину комнаты. Феликс приоткрыл глаза, увидев, как блестит прозрачная капля лубриканта на кончиках пальцев Хёнджина. Он медленно размазал смазку между пальцами, наблюдая, как вещество становится липким и теплым от температуры кожи. От этого вида Феликса всего размазало по дивану; выдох слишком резко сорвался от такого Хвана. Властного. Возвышающегося. Смотрящего так, словно ничего не имеет смысл кроме него.              — Ты же не сделаешь мне больно? — озвучил самое страшное шёпотом.              Хёнджин замер на мгновение. Посмотрел, замечая страх. И в ту же секунду захотелось всего зацеловать. Захотелось отдать самое последнее, чтобы убрать подобные мысли. Он наклонился. Огладил щёку, заглянул прямо в глаза и в губы прошептал: «Ни за что».       Феликс вздрогнул, подался навстречу рту, прижимаясь сильнее, когда смазка легла меж ягодиц и палец неспешно огладил, толкаясь. Странное, непонятное чувство сняло спесь былого возбуждения и заставило промычать. Мышцы инстинктивно сопротивлялись, сжимаясь, но Хёнджин не торопился, позволяя телу постепенно принимать и привыкать.       От тесноты кружилась голова. Но торопиться было нельзя. Только не с Ликсом. Ему хотелось приносить наслаждение, видеть, как ему нравится. Про своё собственное желание забыл — куда важнее был он.              Палец вошел глубже, и Феликс выдохнул, чувствуя растяжение. Неприятно. Прямо, как и говорил Минхо. Хотелось прекратить это. Но от подобных мыслей останавливали поцелуи — по лицу, вдоль линии нижней челюсти — рука, которая оглаживала его лоб, зачёсывала волосы.       Секунды текли медленно, превращаясь в минуты. Боль постепенно трансформировалась в тепло, распространяющееся по всему телу. Она уступила место чему-то новому — глубокому, заставляющему мурашки бежать по спине.       Когда добавился второй палец, Феликс услышал собственный стон. Закусил нижнюю губу и схватился за подлокотник выше головы. В ушах пульс резко забился. Деревяшка сжалась. Хёнджин тут же нашел нужный угол, и волна удовольствия накрыла, заставляя бёдра приподняться и податься навстречу.       — Там… снова… — даже не узнал свой голос — хриплый, прерывистый. Никогда не чувствовал так — когда тело начинает извиваться, одновременно просить повторить и лезть на стену.       Хёнджин улыбнулся, срывая очередной стон в поцелуе.       — Я знаю. Чувствую, как ты реагируешь. — Опалил жаром, прикасаясь к закрывшимся векам.       Дыхание стало тяжелее, когда он почувствовал, как тело начинает подстраиваться под его движения, становиться податливее. Феликс уже не мог думать о боли — только о нарастающем давлении, о странном, но приятном ощущении наполненности, о длинных пальцах. Бёдра сами начали двигаться, требуя больше, глубже, сильнее.       Третий палец. Ликс дугой изогнулся. Сильнее вжался затылком в диван, и, казалось, был способен сорвать подлокотник той силой, с которой цеплялся в него, как за спасательный круг. Хёнджин не удержался — прижался губами к пульсирующей вене, чувствуя, как под кожей бурлит кровь.       И в голове лишь одно имя отскакивает, в сердце врезаясь стрелами.       — Джинни… — голос Феликса был хриплым, почти надтреснутым.       Тот приподнялся, встретив его взгляд. Глаза Ликса были затемнены.       — Я тут, — Хёнджин провел ладонью по его бедру, чувствуя, как мышцы подрагивают. — Точно хочешь этого?       Феликс незамедлительно кивнул. Их губы слились в поцелуе — медленном, глубоком, тягучем. Тела пылали желанием. Когда Хёнджин наконец вынул пальцы, Ликс невольно застонал от пустоты, но почти сразу почувствовал большее — тепло другого тела, прижимающегося к нему. Зашуршала пачка презерватива. Через мгновение рука обняла за талию, чтобы приподнять.       Медленно, мучительно неторопливо головка скользнула внутрь, раздвигая стенки. Рот открылся, глотая воздух, руки вцепились в предплечья Хвана. Сминали крепко до тех пор, пока заполненность не оказалась максимальной.       Хёнджин приблизился. Покрыл каждую веснушку спешным поцелуем. Позволял Феликсу привыкнуть, ловя сорванные с его губ вздохи. А потом смотрел в приоткрытые, покрывшиеся пеленой похоти и страсти глаза. Чувствовал, как сильно ногти впиваются в кожу, но лишь морщился от переизбытка смешавшихся чувств.       Хенджин толкнулся бедрами. Ликс отбросил голову назад, подставляя шею. Язык неспешно огладил кадык, медленно прошёлся по коже до мочки.       Ещё толчок. До распахнутого в беззвучном стоне рта. Хёнджин накрыл его губы своими, смял нежно. Всего ломало от узости стенок, жара. Поцеловал в щёку, вторую, складку кожи меж бровей. Носом по кончику носа прошёлся, вновь примыкая ко рту. Двинул бёдрами, и до слуха донеслось мычание.       Медленно. Вперёд. Назад.       Вперёд.       Назад.       Глубокое, жгучее ощущение клубком скрутилось внутри. Боли не было. Уже нет. Только приятное скольжение, из-за которого пальцы на ногах впивались в простынь, а таз подавался навстречу. Хёнджин поймал ритм — одна рука на бедре Феликса, другая нырнула в его ладонь, пальцы сплелись. Кожа горела под соприкосновениями. Он внимательно следил за каждой эмоцией, мелькающей на любимом лице, пока сам утопал в нахлынувшем на него наслаждении — ощущать его так было безумием. Самым сладким искушением. Слышать рваные, громкие, оглушающие стоны до закатанных от удовольствия глаз.       Нежность сменилась резкостью и жаром — движения стали быстрее, глубже, и Феликс уже не мог молчать, не мог думать ни о чем, кроме того, как его тело наполняется, как пальцы Хёнджина впиваются, притягивая ближе с каждым толчком. Чувствовал, как теряет контроль над собой, как тело само движется, требуя, умоляя…       Хван слишком резко замедлился. Неспешно вышел и за один толчок наполнил полностью, выбивая из Феликса всю душу. Еще. И ещё раз. До закатанных глаз и особенно громких стонов.       Сжимал одной рукой ягодицу, притягивая к себе навстречу. У Феликса в затуманенной пелене подбирающейся разрядки искры. Мутным взором он смотрел на покрывшееся испариной лицо. Красивое. Опустил взгляд ниже — мышцы пресса напряглись, блестя под рваным светом уличного фонаря, который лёг на него через окно.       Пальцы вцепились в плечи Хёнджина, когда тот внезапно остановился. Феликс не выдержал — приподнялся в поисках его рта, языка, чего угодно, лишь бы не терять контакт.       — Ликс… — договорить не успел.       — Хочу сверху, — Феликс прошептал прямо в его раскрытые губы, смотря сквозь влажные ресницы.              У Хвана снесло тормоза. Что он хотел сказать? Уже не помнил. Обхватил Феликса за талию и потянул на себя, поднимая.       Руки взялись за шею, пальцы одной зарылись в черные волосы. Хёнджин припал к его ключице, зубы скользнули по влажной коже, язык вырисовывал горячие, неровные линии, отпечатывая на нём себя. Оставляя самый большой след. Феликс двинул тазом и запрокинул голову. Идеально. Слишком хорошо. До одури приятно. Жаркие, липкие от пота, уже казались неразделимы. Двигались в унисон с нарастающей скоростью. Пальцы вцепились в талию, бёдра подмахнули в ответ, а затем ещё, ещё, вбиваясь и срывая голос. Феликс стонал прямо на ухо, и Хёнджин, крепко сомкнув челюсти, дрожал.              Сладко, рвано, так нужно.              Слишком необходимо.              Они были на грани. Смотрели в глаза друг друга и понимали, что им конец — в этой квартире, в объятиях, во всех сказанных шёпотом словах, в том, куда они себя закинули самостоятельно. У этого всего не было дороги назад, не было возможности стереть из памяти и забыть. Даже если бы хотели, не вышло бы, потому что за считанный месяц отпечатались друг у друга под кожей, стали собственным кислородом и ещё одной причиной, чтобы жить. Так странно. Быстро. Непонятно. Закрутившаяся с обоюдной неприязни встреча обернулась самым глубоким, раннее не испытанным чувством.              Они видели в глазах признание — не нужно было слов.              Я. Сильный толчок, разнёсший за собой шлепок голой кожи о кожу и хлюпанье смазки.              Тебя. Закатившиеся глаза и сжавшие шею пальцы.              Люблю. Сорвавшийся с губ крик утонул в подавшемся навстречу рте, и последнее движение бёдер. Особенно хлестко.              Феликса забила мелкая дрожь. Он прислонился ко лбу Хёнджина, видя, как белые капли стекают по его животу. Сердце рвалось наружу — к тому, что напротив, силой ударов готово было разорвать грудную клетку. Хван положил ладонь на заднюю поверхность шеи, мягко сжимая и оглаживая. Пальцы путались в прилипших к коже светлых волосах. Говорить не хотелось. Было желание лишь молчать и тянуть этот момент до последнего — когда пульсация всё ещё разносилась по телу, жар обволакивал от макушки до пят, а безмерное наслаждение кутало в одеяле.       Уставшие, они еле отцепили себя друг от друга. Феликс лёг на диван, готовый провалиться в глубокий сон. Но, повернувшись на бок и подложив под голову руку, решил понаблюдать за ходящим по квартире голым Хёнджином. Тот прошёл к кухне, снял презерватив и выбросил его в урну, потом зашёл в ванную, капли забили по душевой кабинке, однако через мгновение свет погас и в темноту ночи вновь ворвался силуэт. До одури красивый. Любимый.       Забрался на диван, и Феликс оказался на другом боку. Провёл по щеке Хёнджина пальцами, коснулся приоткрытых губ, а потом лишь придвинулся, позволяя рукам скользнуть по его телу, укрыть их обоих пледом и прижать к себе.       И жить в этот момент было спокойно.