Фавелы

      Три дня.              Три дня Феликс пытался не думать о Хване, создавая вокруг себя кокон. Не давал подступиться к себе ни родителям, кидающим недовольные и осуждающие взгляды, ни сёстрам, которые так отчаянно пытались развеселить его. Внутри всего будто бы перемололи, и сил хватало лишь на то, чтобы просто лежать на кровати и зависать в телефоне. Только и там подлость — среди всех диалогов и групп выделялась одна переписка. Ночью второго дня Ликс совершил ошибку — открыл ее. Пролистал вверх, прикусывая нижнюю губу. Перебегал глазами от одного сообщения к другому. Но дольше всего задержался на фотографии, на которой был случайно запечатлён поцелуй на причале.              Нежный, невесомый, царапающий нутро невидимыми когтями.              Сам же себе нанёс очередной порез.              Феликс порывался удалить чат с Хёнджином, но не мог. Палец дрожал каждый раз, как только смахивал в сторону и оставалось нажать всего одну кнопку. Нужно было подтвердить то, что владелец телефона действительно хочет стереть из мессенджера переписку без возможности восстановления.              Навсегда.              И никаких больше фото, зафиксированных текстом разговоров. Ничего.              Ликс шумно выдохнул и отбросил мобильник, утыкаясь лицом в ладони.              Не удалил.              Он общался с Минхо — почти что каждый час, перекидываясь по ерунде мемами, слушая, как происходят дела извне, и понимая, что новость о полицейском, побывавшем на территории фавелы, стала новой сенсацией. Да такой, что даже родители Олив из дома напротив постучались, зашли и стали негромко переговариваться с родителями Ли. Миссис Сантос с сожалением тянула вместе с чаем: «Бедный мальчик, попал под плохое влияние» — и успокаивала мать Ликса, говоря, что сознательно он бы не стал ставить под удар всю Росинью и общаться с этим недоразумением в синей форме.              Феликс тогда сомкнул челюсти и отошёл от двери, через которую подслушивал разговор. Забавно, что это самое недоразумение было самым замечательным за последние годы жизни в фавеле. Единственным, кто понимал его лучше всех и принимал, наглядно показывая, что статус при общении стирается и Ликс может быть на равных с кем-то. Не просто бедняком, которому не светит ничего больше, чем отцовский магазин и существование в потрёпанном временем доме, а другой мир, где его готовы принять.              Это недоразумение забрало очерствевшее сердце и согрело в ладонях, растапливая лёд. То забилось — сильно — навстречу другому.              Правда, потом по нему ударили — хлёстко, невидимой плетью, и иглами проткнули насквозь. Однако, как бы Феликс ни клялся, что ненавидит, он не испытывал ничего, кроме смешанной со злобой тоски по Хёнджину. Словно от него оторвали кусок чего-то важного — без чего даже дышать стало тяжелее. На душе опустело. Дни превратились в сплошную серость, укрывающую сгорбленный силуэт полупрозрачным покрывалом. Люди вокруг обернулись чужаками, смотрящими с неприязнью. Остались только сестры, Минхо и Джисон, которые не видели в нем предателя.              Спустя три дня пришлось отодрать себя от кровати и выйти на работу — нужно было помогать и хоть как-то зарабатывать деньги. Ликс стоял за прилавком, перебирал овощи и фрукты, выбрасывая гнилые плоды в коробку. Отец находился внутри магазина и разговаривал с поставщиком, пытаясь разобраться с неожиданным повышением стоимости товаров. В это время прохожие косились на Ли, шушукались, прикрывая рты ладонями, но чаще всего даже и не скрывали, что говорят о нём. Феликс не обращал внимания, хотя внутри было паршиво — раньше ему улыбались, к нему подходили ненадолго, чтобы просто поболтать ни о чём, а теперь его шугаются, словно он местный отброс, с которым просто встанешь рядом — тут же очернишься.              Но везде были свои исключения.              Олив. Такая же яркая, солнечная, не вписывающаяся в сегодняшний день — затянутый мглой и прячущийся под тёмными грозовыми тучами, которые обещали обрушить ливень в любую секунду. Она терпеливо стояла, переминая пальцы, пока Феликс взвешивал папайю и манго, и следила за каждым движением фавельца. В её глазах — любование, несмотря на то что произошло с Ли.              — Всё наладится, — попыталась заверить Олив, искренне желая вызвать улыбку на чужом лице.              Но не вышло. Ликс угукнул и назвал сумму, которую надо заплатить. Девушка тут же вытащила купюры из кармана и протянула, соприкасаясь с холодными пальцами продавца.              — Спасибо, — тихо сказала и обернулась через плечо, услышав смешки ребят, которые проходили мимо. Они не упустили шанса пошутить и бросить обидное «полицейская подстилка».              Ликс тут же поднял голову, и злость в его глазах обрела лицо — уродливое, вытянутое, пылающее пожаром, который был готов вырваться и до пепла сжечь.              Ухмылки срезало в одно мгновение. Тот пацан, что курил, резко выдохнул дым, и он расплылся дрожащим облаком перед внезапно побледневшими щеками. Второй инстинктивно отпрянул; зрачки заметались по фигуре Феликса, зацепились за красные полосы и желтеющий синяк. Угроза витала в густом, душном воздухе, и дети учуяли её. Первый парень резко дёрнул второго за руку, и они засеменили прочь, даже не обернувшись.              «Полицейская подстилка». Ребята даже не понимали, о чём говорили — хотели уколоть, прямо упрекнуть в связи с копом и в том, что Феликс разложил всю фавелу перед ним, показывая чуть ли не каждый угол. Но ещё Ли видел в этих словах то, что было недоступно остальным. Он действительно оказался под Хваном. Руки сжимали простынь, мяли мышцы, тело выгибалось, а губы ловили каждый вдох, который у него отбирали горячие, жадные поцелуи.              Но об этом никто не знал. Только он. А подобные слова — лишь пустая насмешка ничего не знающих и не соображающих детей, которые услышали разные слова и неумело собрали их в единое целое.              — Пошли прочь, придурки! — крикнула вслед им Олив, сжимая кулаки.              Злость сочилась из неё — так быстро вспыхнула, подобно спичке, от высказывания, предназначенного даже не ей.              — Не нужно, не обращай на них внимания, — буркнул Феликс, вынуждая повернуть голову в его сторону.              — Да они же неправду говорят, причём так, будто ты этому мусору не фавелу показал, а подставился под него, — её лицо скривилось, словно она съела самый кислый в мире лимон, — мерзко даже думать об этом.              Феликс уткнулся взглядом в деньги, перебирая купюры и высчитывая мелочь для сдачи. Что он мог сказать? Это правда, которая не должна быть озвучена и услышана посторонними, вот и всё. Раньше и для него это казалось мерзостью, но теперь воспоминания обжигали душу, напоминая о тех сладких минутах, когда не было никаких опасностей, а были только они — защищённые стенами квартиры, ловящие каждый срывающийся с губ стон и смотрящие прямо в полуприкрытые глаза.       Они оставляли признания движением своих тел, соприкасающимися языками, сладко выпущенными вздохами и взглядами, в которых ткался их общий мир.       Но он слишком быстро разрушился, под грудой обломков пряча то самое светлое, что успело зародиться за это время.              Телефон завибрировал. Феликс протянул монеты Олив и вытащил из кармана мобильник. Нахмурился из-за незнакомого номера, а потом прочитал текст и едва не выронил устройство. Ему пришлось стремительно попрощаться с раскрывшей рот девушкой, влететь в магазин, игнорируя отцовские оклики, и забежать в туалет, захлопывая дверь.              Сердце билось слишком гулко, а глаза перебегали всего по одному сообщению.              «Завтра рейд в Росинье. Будь осторожен. И предупреди Джисона. Хёнджин.»              Феликс заблокировал отправителя почти что в ту же секунду, но никак не решился кинуть сообщение в корзину. Крепко сомкнул челюсти, ведь по свежей ране прошлись ножом и вспороли вновь, проникая куда глубже. Но затем смысл написанного стал доходить до него.              Какой рейд? Почему об этом никто не сообщил? Ликс тут же перешёл в чат с Минхо, Шабой, в общую группу, где были все участники картеля — информационный канал — но его встретила лишь пустота. Все болтали о своём — о точках, о привязанных к столбам наглецам, которые осмелились украсть товар утром, о грядущих сменах на блокпостах и о Лестнице Селарона. Но ни слова не было о предстоящем рейде.              Это какой-то розыгрыш? Для чего так шутить, тем более Хёнджину, он не понимал. Однако не стал оставлять слова без внимания. Всё думал о них в течение рабочего дня, перестав так остро реагировать на прохожих, на вздохи отца, ведь тот ловил на себе те же взгляды — полные непонимания, разочарования и презрения. Бывшие родными друг другу люди фавелы отвернулись. Достаточно одной ошибки, чтобы превратиться из хорошего в плохого, из своего — в чужого. А обратно уже никак.              Под обед Феликс сдался — написал Минхо, ведь тот был больше всех приближен к боссам среднего звена, а значит — к генералу. Ненавязчиво поинтересовался, не сообщали ли дилеры по поводу грядущих рейдов, но в ответ лишь: «Не-а, ничего подобного. Почему ты спрашиваешь?»              Ликс переслал скрин всего с одним сообщением. Отвлёкся на подошедшую старушку, которая попросила взвесить немного овощей, и отложил мобильник, испытывая тянущее волнение внутри. Оно липко обволакивало каждый орган, заставляя быстрее распрощаться с клиенткой, забрать деньги и вновь поднять телефон.              «Какого… Это чё такое? И кто это?»              Минхо не знал настоящего имени Хёнджина — Феликс не говорил, ровно как и Джисон, сохраняя его в тайне от всех. Но сейчас молчать было уже бессмысленно.       

«Хёнджин — тот самый коп и… Ну ты понял.»

      Не знал, как ещё можно было назвать человека, проникнувшего в него и разросшегося корнями в сознании. А Хо не требовалось больше никаких объяснений.              «Если бы рейд действительно был, нас бы предупредили.»              Феликс тоже так думал, но сомнения стали грызть его. Хван бы не стал писать это просто так. Для чего ему это?       

«А что, если нет?»

      «Фел, у нас свои завязки с полицией. Тем более, плановые рейды уже были в этом месяце. Похоже на то, что ему делать нечего и он просто пытается выйти с тобой на контакт.»              Ли сел на пластиковый стул, скрываясь в тени навеса. Поток ходящих мимо людей стал намного меньше, ведь прогремел гром и над Атлантикой вдали сверкнула первая молния. Скоро должен был пойти дождь.

«А если это правда, Хо?»

      Карандаш забегал на экране вместе с точками, но резко оборвался. Чат хранил молчание мучительно долгие минуты. Ликс начал грызть ноготь на большом пальце и дёргать ногой. Чувство тревоги и нарастающей паники сковало его, будто бы рейд взаправду должен случиться и вот-вот из-за угла покажутся вооружённые люди, причём далеко не фавельцы. Начнут бегать по улицам, наводить пушки на первых попавшихся детей, подростков, взрослых, стариков и будут стрелять без разбора.              Как всегда.              У полиции была цель удовлетворить жителей асфальта и по телевизору показать видимость того, что они защищены и неподвластные государству трущобы под контролем. Но никто не смел заглянуть вглубь и понять, что там находятся такие же простые люди, которые просто мечтают жить. У них не было денег, не было хороших апартаментов с шикарными видами на синюю воду и разбивающуюся о песок пену, не было чистых магазинов и вылизанных до блеска улиц, не было свежего воздуха без примесей и горящих на каждом шагу фонарей, не было университетов. Будто бы маленькая деревня росла внутри большого города и из последних сил держалась под натиском высоких зданий.              У них не было возможностей, но было простое желание хоть ненадолго прикоснуться к чему-то хорошему. Фавелы не представляли настоящей опасности до тех пор, пока чужаки не приходили на их территорию и не заявляли на неё права. Они не начинали стрелять первыми в копов — только в ответ, когда те открывали огонь по ним.              Люди пытались быть мирными, однако за хорошее отношение их наказывали самым худшим способом — отнимали право существовать, окропляя кровью родные земли.              Феликс знал всех, пускай и не лично, кто лежал в проулках, валялся ничком у стен и знаменовал своим телом прошедший рейд. Его сердце каждый раз сжималось, ведь этих людей он мельком видел у магазина, на площади, во время работы на точках. Они скользили мимо него, порой улыбались и думали, что смерть не скоро придёт по их душу. Но реальность оборачивалась для них тёмной бездной, из которой не было шанса выбраться уже никогда.              Сколько жизней было сломлено у тех, кто думал, что полицейские не нанесут им вреда? Сотни. Тысячи.       Леденящая душу история пятилетней давности всплыла в памяти. Ирония судьбы — в ту ночь звёзды сияли особенно ярко, будто насмехаясь над человеческим горем. Чистое, незамутнённое облаками небо, полумесяц, вырезанный из серебра, и шепчущий в листве ветер создавали обманчивое ощущение покоя.              Феликс и Минхо, прижавшись спинами к прохладной черепице, молча смотрели на застывшую в тревожном оцепенении Росинью. На душе у обоих было пусто, ведь в тот вечер череда выстрелов почти не прекращалась, крики не утихали, а безжизненных тел становилось всё больше и больше. Тогда тоже никто не знал о рейде — полиция нагрянула слишком неожиданно, прямо в центр площади, где проходили танцы.       Паника захлестнула толпу. Пули летели во все стороны и впивались в плоть, дробили кости, намертво пригвождали тела к раскаленной земле. Алые лужи расползались по трещинам в бетоне, смешиваясь с осколками стекла, что дождем сыпались под душераздирающие вопли.              Полиции не хватило вымершей за мгновение площади. Они пошли дальше — в глубь фавелы, мелькая неуловимыми тенями в уличных коридорах, и дышали в затылок холодом, подобно зверям. Им было всё равно, кто перед ними, ведь приказ был прост: утилизировать как можно больше отщепенцев.              Мальчик, который потерялся в суматохе, дрожа, ходил по Росинье. Обхватил себя за предплечья, тихо шепча: «Мама, ты где?». Шугался скачущих тёмных пятен и замирал, понимая, что сдвинуться не в силах. Каждый дом казался ему угрозой — со своими тёмными окнами, закрытыми дверьми, отколотыми кусочками стен, которые хранили следы прошлых рейдов. Ему хотелось найти маму и спрятаться в её объятиях, ведь было очень страшно. Особенно боязно было слышать раскаты, но не грома, а оружия. Они пролетали над фавелой эхом, вынуждая озираться и молиться, чтобы тьма поскорее уступила место рассветному солнцу.              Зашуршали камни, раздались тяжёлые шаги и звон. Мальчик замер посреди дороги, широко распахнутыми глазами уставившись в выскочившего из-за стены человека. Совсем юный фавелец в ободранной одежде не знал, как выглядит смерть — никто никогда не говорил о ней при нем, но почему-то ощущение того, что перед ним именно она, укрепилось внутри. Росло с каждой секундой вместе со страхом.              Чёрный. Чёрный. Чёрный. Этот цвет был в каждом движении, в каждом углу, во внешнем виде неизвестного, который вскинул пушку и направил прямо в грудь, где сердце разбивалось о рёбра.              — Вы знаете, где мама? — голос дрогнул, а пятка задела валяющуюся сбоку жестяную банку.              Ему не ответили. Нажали на курок, и детское тело дёрнулось. На песчаного цвета рубашке стремительно расползлось пятно. В стеклянных глазах стояло непонимание — что произошло? Где мама? Почему так резко стало холодно? Почему хочется опустить веки и прилечь?       Слабеющее сознание рухнуло, погибая; перед размытым взглядом догорели последние звёзды.              Если бы не зажавшая рот ладонь, человек в форме убил бы ещё двух фавельцев, притаившихся в тени проулка за мусорным баком. Феликс тогда дышать перестал, ведь видел этого ребёнка, распластанного на отчей земле, мелко дрожал, прижатый к телу Минхо, который на ухо тихо говорил: «Молчи».              Сидя на крыше и смотря на те же самые звёзды, Феликс не мог перестать думать о том мальчишке, который забудется посторонними и станет самой большой болью в жизни матери и близких. Для кого-то убийство было простым — всего лишь порань человека, нанеси ему шрам, раскромсай его и уйди, не задумываясь, что для других это станет самой большой потерей и трагедией.              Погрузившись в прошлое, Феликс шикнул — слишком сильно прикусил ноготь и содрал кожу. Что, если в этот раз рейд тоже не запланированный и назначен с целью очистки? В таком случае погибнут многие, как и эти чёртовы пять лет назад, когда без слёз нельзя было взглянуть на усеянную пулями и трупами фавелу. Но… Если он подойдёт к Шабе и скажет о сообщении, пришедшем от Хвана, всё может обернуться против него самого: кинут обвинение, что Ли продолжает водиться с копом. И тогда всё пойдёт по второму кругу — взгляды, удары, негодование, окончательная потеря доверия.              На чаше весов были жизни сотен человек и его шаткая репутация.              Возможное спасение, либо провал.              Правда или ложь.              Крупные дождевые капли забили по навесу, наклонно полетели, оседая на товаре и оголённой коже Ликса. Он крепко сжал мобильник и до боли прикусил нижнюю губу.              Довериться Хёнджину или нет?              Однажды поверил и обжёгся слишком сильно. Но речь шла не о личной драме. Хотя, возможно, о ней, ведь Феликс, вопреки словам Минхо, убеждениям, правилам и последствиям, потянулся к свету. Решение пришло само — не разумом, а чувством намного глубже, что вырывалось из клетки и умоляло сделать правильный выбор.              Ли выдохнул. Не существует в мире правильного и неправильного, у каждого своя перспектива. С чужой он окажется подлецом, предавшим фавелу, но со своей — тем, кто, пожертвовав последними крупицами доверия, предотвратил нечто ужасное.              Пальцы разблокировали экран, набрали номер и приставили телефон к уху. Долгие, тягучие гудки оборвались.              — Шаба, нам нужно встретиться, и как можно скорее, — молния свернула ярко, и гром сотряс улицу.       

???

      Днём текла жизнь — солнечная, яркая, порой туманная и не такая лёгкая, но ночью с приходом тьмы оживали кошмары. Тянули костлявые руки в проулках, норовя задушить прохожих и утопить их в страхе. Они подгоняли, заставляя кровь стынуть в жилах, и лизали холодным дыханием кожу, шепча, что пришёл их час.              Каверау напоминал тень, который нёсся в цепи точно таких же по дороге. Покачивался из стороны в сторону на кочках, стоило свернуть к извилистым тропам. Крыша грузовика билась о ветви, ломала их и оставляла после себя придавленные колёсами листья. Внутри стояла гнетущая тишина — по крайней мере в том каверау, в котором сидел Хёнджин.       Рейды никогда не были праздником — для многих это было минутой, а то и часом молчания, где требовалось отключить все эмоции и действовать исключительно с холодным рассудком. Однако во время плановых нападений жертв было меньше, оттого не так тяжело. Сейчас же никто не знал о том, что десяток бронированных тачек везёт далеко не обычных полицейских, борющихся за справедливость, а убийц, получивших официальное одобрение и приказ устранить угрозу для общества.              Хёнджин пустым взглядом уткнулся в обувь напротив и внутренне взмолился, чтобы Феликс не проигнорировал его слова. Опасался, что фавелец даже не прочитает, сразу же удалит сообщение и продолжит заниматься своими делами. Если с ним что-то случится… Хван тряхнул головой, прогоняя совсем ненужные, отвратные мысли. С Феликсом всё будет хорошо, он не даст в обиду ни себя, ни остальных.       — Через пять минут выходим, готовимся, — грубый голос вынудил полицейских выйти из мыслей.              Копошение разлетелось по салону. Хёнджин натянул балаклаву, подобно остальным, и сверху надел шлем с маской. Биение пульса отдавалось в ушах; кровь бурлила отрицанием — он не хотел здесь находиться. За всё время убил дважды. Первый раз, когда мужик бросился на него с двумя ножами и был потом ими же зарезан. А второй, когда пушка целилась в тело Хёнджина. Так он получил рану в ногу, но в ответ отплатил большим — дырой во лбу фавельца, который спустя несколько секунд ничком повалился на землю. Хван не хотел забирать чьи-то жизни, но на рейдах случались непредвиденные ситуации, противиться которым было невозможно.              Либо ты, либо тебя.              Каверау резко затормозил, шины погрязли в размытой дождём земле. Дверь с лязгом откинулась — и ночь ворвалась внутрь, пропитанная запахом сырой листвы и пороха. Капли мелко забарабанили по форме, осели на масках и пушках.              — Пошли.              Первая группа спрыгнула, рассыпаясь безмолвными силуэтами по узким проходам фавелы. А следом — вторая, третья, четвёртая. Они мелькали между лачуг, исчезая в тёмных переулках, чтобы через мгновение вынырнуть уже дальше — под тусклым светом одиноких ламп, в отблесках окон, где за занавесками находились ничего не подозревающие люди.              Хёнджин спустился по лестнице и на секунду замер. Где-то уже слышались смертоносные выстрелы, наполненные криками не только оружия, но и людей. Фавела просыпалась. Слишком невовремя любопытные глаза замелькали в щелях, но, увидев чужаков, тут же стали растворяться, словно их не было вовсе.              Ноги сами несли Хвана по узким извилистым улочкам, знакомым до тошноты и до боли. Здесь когда-то он гонял мяч с пацанами, здесь же впервые поцеловался, тут был с Феликсом, любуясь закатной Росиньей, и просил время замедлиться, чтобы побыть чуть дольше с ним. Будучи подростком, он боялся смерти, а сейчас сам стал её посланником, ступающим по лужам и цепляющимся за любое движение.       Не для этого он стал полицейским, но сейчас сам превратился в того, кого страшился во время беспокойных ночей.              Где-то слева мольба разрезала воздух. Хёнджин обернулся — один из его «коллег» возвышался над стоящим на коленях мужчиной. Тот поднял руки, что-то тихо шептал, рыдая, но ствол уже вздрогнул в руках копа. Секунда. Тело дёрнулось и рухнуло прямо в грязь. Хван отвернулся и пошёл прочь. Не стал смотреть, как дождь сливается с кровью воедино и как пальцы убитого дёргаются, цепляясь за жизнь.              Пахло страданиями. Хёнджин ощущал это на каждом шагу, отмечая пробитые прошлым стены и вспоминая, сколько человек навечно полегло в фавеле. От всякого хлопка его внутри знобило, и по венам растекалась мольба: «Хоть бы не ты». Пригнувшись, пролез через свисающие провода и так и замер, ведь у стены напротив, прижавшись к той лопатками, стояла девочка.               Глаза — огромные, чёрные, полные ужаса — вперились в него. Платье, мокрое от дождя, липло к худеньким плечам. Она не дышала, будто надеясь, что Хёнджин её не заметит.              А он заметил.              И на секунду забыл, кем является. Забыл про приказ, про бронежилет, про ствол в руке, который стал вдруг непомерно тяжелым. Оглянулся по сторонам — никого. Шагнул ближе, замечая, как задрожало детское тело от страха, сковавшего цепями, и холода. Погода разбушевалась. Молнии сверкнули в тёмном небе, и прогромыхало наверху. Капли полетели быстрее, сильнее. А Хёнджин так и не мог отодрать себя от земли.              Очистить фавелу. Утилизировать отщепенцев. Но как он мог выстрелить в ребёнка, не успевшего увидеть этот свет? Каким бездушным человеком нужно быть, чтобы совершить это даже по приказу?              Топот слева заставил тут же навести прицел в ту сторону. Тень метнулась мимо него — слишком яркая на фоне тьмы. Не полицейский. Силуэт приблизился к девочке, подхватил ее на руки и крепко прижал к своей груди, спиной загораживая от Хвана. Этот человек не видел его. Он положил ладонь на макушку и что-то тихо говорил, пока детские пальцы цеплялись за его футболку и беспощадно мяли ткань, пытаясь найти спасение.              Морально стало плохо.              Сквозь стекло маски Хёнджин всматривался в парня, чье тело била мелкая дрожь, как у загнанного зверя. Тот дышал рвано, беспокойно; мышцы напряжены до предела. На волосах алмазными каплями сверкала влага, опадая и с сливаясь с лужами под ногами.              Смутно знакомый разворот плеч заставил в неверии качнуть головой и приблизиться. Под подошвой раздался мерзкий хруст стекла. Воздух вылетел изо рта и разбился о ткань балаклавы. Силуэт в ту же секунду дёрнулся и резко обернулся.              Внутри всё рухнуло. Одновременно затопило боязнью и облегчением.              Феликс. Мокрый, с мелькнувшим на лице испугом, держащий девочку двумя руками и теперь отступивший точно так же к стене. Он щурился от влаги, застилающей пеленой глаза, дышал глубоко через рот, позволяя каплям скользить по губам и попадать внутрь.              — Прошу, не убивайте мою сестру, дайте ей уйти, — надрывно попросил он, и по Хёнджину словно лезвием резанули. — Я останусь здесь. Пожалуйста.              — Ликс! — взвыла девочка на ухо, но фавелец не обратил внимания.              Лишь полубоком встал, чтобы в случае чего телом загородить ребёнка. Хёнджин гулко сглотнул, не в силах произнести что-либо. Всего в трёх метрах от него тот, кого он хотел уберечь от рейда больше всего. Феликс должен был сидеть дома, но он не послушал. Не поверил? Осознание этого хлёстко ударило по нутру. Был ли тогда шанс вернуть его, или уже нет?              Ликс не двигался. Не понимал, почему пушка, направленная на него, не совершает выстрела. Тупо смотрит своим дулом, норовя оборвать нить жизни в любую секунду. В последнюю очередь он думал сейчас о себе — на руках была Наоми, продрогшая, промокшая и боящаяся. Её нужно было спасти, а сам… Если это его плата за безопасность сестры, он готов её совершить.              Феликс задержал дыхание и глазами метнулся вправо — из проулка выскользнул коренастый силуэт, облачённый во всё чёрное, с блестящим от влаги корпусом оружия. Второе дуло направилось тут же в его сторону, и Феликс отшатнулся — ему некуда бежать, ведь подстрелят в любом случае.       Он моргал, загнанно дыша, и мысленно прощался с Минхо. Так и не успел сказать ему спасибо за всё — за то, что почти с детства был рядом, помогал, когда было тяжело, защищал и был примером, на который хотелось равняться. Не успел сказать сёстрам, как сильно их любит и желает им всего самого хорошего — чтобы они покинули фавелу в будущем и нашли себя в этом большом мире.              Так и не успел сказать Хёнджину те слова, которыми полнилось сердце вопреки лжи. Если… Когда Ликс начнёт умирать от расползающейся по телу боли и потери крови, он шёпотом будет говорить всё это в пустоту, пока душа будет расставаться с телом. Хван никогда не узнает, что перед смертью Ли проживал каждое мгновение с ним вновь — те картинками проносились перед глазами, смываясь воедино из-за падающих капель.              Приставленное ко лбу дуло.              Прыжок на старый шифер.              Ящик папайи.              Лестница Селарона.              Первое объятие в лесу.              Три дня.              Закатная Атлантика.              Сцепленные в замок пальцы в коридоре.              Первая ночь.              «Ты не один. Я рядом» — его голосом прогремело в голове и стало уже не так страшно. Может, порой и правда надо всего лишь закрыть глаза, поддаться стихии и позволить цунами накрыть с головой? Вместо того, чтобы бояться, нужно сделать глубокий вдох. Ликс отвернул голову и вжался губами в сестринскую макушку, жмурясь и крепче сжимая её хрупкое тело. Будет больно только первые минуты. А потом… А потом он когда-нибудь увидится со всеми.              Выстрел сорвал крик. Но не его. Феликс дёрнулся, не понимая, почему всё тело бьёт дрожь, но ниоткуда не хлещет кровь, ни один орган не ранен и он всё ещё стоит на ногах, а не падает. Поднял веки и нерешительно посмотрел вбок — там коренастый полицейский распластался на мокрой земле, накрыв рукой бедро. Он отползал, не имея возможности защититься — пушка отлетела в сторону. Второй коп возвышался над ним стеной — за пару точечных движений вырубил и выпрямился. Ликс поверить не мог в то, что видит. В то, что он всё ещё дышит, и сестра цепляется за его шею с прежней силой, а не стремительно обмякает в руках.              Сердце билось. Удар за ударом. Будто вовсе выскочит, проломит рёбра и оставит тело бездыханным.              Коп стянул с лица маску и заглотил воздух — глубоко, рвано. Феликс слабо помотал головой, глазами-блюдцами смотря на изученный до дыр профиль. А потом столкнулся с его тёмными радужками сквозь наклонно хлещущий поток капель.              Хёнджин. Смотрел на него в ответ так, как не должен был. Так, что у Ли ноги норовили подкоситься и он мог рухнуть в любую секунду. Хван шагнул к нему, но Феликс резко подался назад, врезался в кирпичную стену и понял, что уже не может ни уйти, ни отвести взгляда от приближающегося копа. Наоми отвернулась, пряча лицо в изгиб шеи и плеча. Она боялась, до ужаса. За себя и за брата, который ради неё вида не подавал, что ему тоже страшно.              Хван стоял в двух шагах — так близко, что мог бы дотронуться, если бы решился протянуть руку. От этого маленького расстояния вдарило обоим — хотелось отойти так, чтобы между ними был километр, а лучше — все десять, лишь бы не ощущать всё это непонятное, что творилось между ними и искрило подобно молниям. Широко раскрытые, с тёмными зрачками глаза Ликса отражали смесь ужаса и непонимания. Этот взгляд прожигал и заставлял мурашки расползаться по коже.              Жизнь — вещь забавная.              Она не спрашивает, готов ли ты. Не предупреждает. Внезапно бьёт и в самый неудобный момент сводит тебя с тем, от кого ты бежал и кого больше всего хотел забыть. Так и Феликса она выкинула на эту улицу прямо в руки Хёнджина.              Затянувшееся между ними молчание разрезали шмыганье и удар грома. Хван посмотрел на склизкую грязь и обернулся на лежащего без движения копа. Таких ещё десятки. Феликсу нельзя идти одному, иначе он и его сестра могут пострадать. Хёнджин не простил бы себе этого.              — Я проведу вас до дома.              От мягкого, такого родного голоса у Ликса внутри заскребли когти и они болью полоснули по груди. Он хотел отказаться в ту же секунду — просто развернуться и убежать дальше, чтобы не чувствовать его присутствие, не смотреть в эти радужки, в которых совсем недавно видел целый мир и себя. Но на ухо всхлипнула Наоми. Сильнее сжала его шею, и Ли повернул голову, встречаясь с её поднятым взглядом и дрожащими губами. Если он убежит, какова вероятность, что не наткнётся на другого полицейского? И тот явно будет не таким доброжелательным, как Хёнджин — выстрелит без промедления и зазрения совести.              Ему нужно думать не только о себе и своём эгоистичном желании назло свалить подальше, но и о сестре, которую дома ждут родители и Йеджи.              Феликс посмотрел вновь на Хвана. Нехотя кивнул ему, и облегчение сорвалось с губ напротив. Хёнджин нацепил обратно балаклаву со шлемом, и спросил, где именно находится дом. Ликс вздохнул, пытаясь вспомнить, как именно он оказался здесь и в какой части фавелы они находятся. Это был запад. Им нужно в сторону востока. Но из-за стены дождя, серости и страха, скользнувшего лентами по телу, мозг не соображал и мешал выстроить нормальный маршрут. Он помнил только улицы, по которым бежал, но все они сбились в одну кучу.              — Я не смогу объяснить так, — помотал головой, сдвигая брови. — Помню только визуально.              — Значит на выходах из проулков и поворотах будешь выглядывать только тогда, когда я проверю территорию. Покажешь — я пойду первым, а ты — за мной. Понятно?              Ли кивнул, и они двинулись прямо в тот проулок, из которого выбежал фавелец несколькими минутами ранее. Вслушивались в барабанящий по крышам дождь, пытаясь различить чужое присутствие. Пока было пусто. Феликс то и дело смаргивал влагу и прищуривался, прижимая Наоми и игнорируя ноющую боль в районе рёбер, а Хёнджин протирал маску, на которой оседали капли. Полицейский первым выныривал из-за углов, осматривался, улавливал каждый шорох, каждый отдалённый выкрик, прежде чем подать Ликсу знак. Тот вспоминал, как именно шёл сюда и спустя пару секунд указывал дорогу.              Хёнджину вмиг стало всё равно на задание. Главной целью была безопасность Феликса и девочки, висящей у него на шее. Он обязан защитить их обоих.              Фавела пульсировала страхом. Мраком опутывала дороги, светом из окон касалась умерших и текла вдоль кровавых путей. Их было немного, но всякий раз, как чьё-то тело мелькало на горизонте, Феликс насильно отворачивал сестринскую голову, не позволяя ей видеть воплотившийся в реальность кошмар, а сам вздыхал, мысленно прощаясь с убитыми.       Хёнджин же слишком неожиданно вспомнил свой сон, в котором бежал от чего-то страшного, что должно было его настигнуть. Росинья тогда не отпускала. Серым кольцом сомкнулась над территорией, заставляя петлять бесконечно долго до тех пор, пока звуки не подкрались к нему и не вынудили скатиться по стене. Тогда сквозь тёмные тучи спустилось солнце и ласково коснулось щеки.       Это осталось лишь воспоминанием. Но сейчас оно материализовалось в человека, который вёл его прямиком к нужному месту. И даже если они свернули не туда, страх заблудиться больше не сжимал горло ледяными пальцами.       Чужие голоса пробились сквозь ливень. Хёнджин резко отпрянул, прижавшись к стене, и выставил руку в сторону. В конце переулка стояли двое. Маски, шлемы, стволы наготове. Один что-то говорил, другой слушал. Они не двигались, но были повёрнуты так, что пройти мимо незамеченными было невозможно.              Феликс прижал сестру крепче, почувствовав, как её пальцы впиваются ему в плечо. Хёнджин нырнул в тьму проулка и оттянул маску с балаклавой. В этом маленьком узком проходе не так сильно лил дождь — лишь каплями стекал по ветвистым проводам и глухо разбивался о землю. Полицейский посмотрел за спину фавельца, а потом ещё раз обернулся — в их сторону не шли, но продолжали стоять без движения.              — Нужно переждать, мы не пройдём, — тихо сказал он, смотря на Ликса.              Тот лишь качнул головой, не сказав ни слова. Водил ладонью по спине Наоми и смотрел на тёмную от влаги землю. Хёнджин не мог отвести от него взгляда — пытался запечатлеть каждую черту, ведь не знал, когда произойдёт следующая встреча. Хотелось, чтобы скоро, но было тянущее чувство — словно никогда.              Его взгляд перебегал по лицу Феликса, выхватывая царапины, подбитую губу, синяк. Хотелось подушечками пальцев коснуться и провести по ним, даря коже нежность, а не грубость, которой её удостоили. Закипающей злостью отзывались следы издевательств.              — Что они с тобой сделали?              Феликс поджал губы, игнорируя. Меньше всего хотел слышать голос Хёнджина, ведь тот наждачкой проходился по нему.              — Феликс, — мягко надавил, и собственное имя утонуло в потоке дождя, бьющего за пределами проулка.              — Заткнись. Просто заткнись, — прошипел, понимая, что внутри него собирается ураган.              Хотелось ударить, убить, любить до безумия. Наорать, посмотреть прямо в глаза и сказать так много всего, из-за чего жгло лёгкие. У него было много времени подумать, и слишком огромное количество фраз отбивалось от черепной коробки. Но это должно быть сказано не здесь. Не при Наоми. И не на грани возможной смерти.              Хван прижал к себе оружие и выглянул, оценивая положение. Всё так же. Только с другого конца улицы уже мелькнула тёмная тень. Но та прошла мимо, не давая узлу беспокойства ещё больше закрутиться в груди. Хёнджин вновь вернулся в тьму, отмечая, что они с Феликсом стояли рядом — стоило просто руку вытянуть и чуть в сторону отвести, как пальцы коснулись бы предплечья. Медовая кожа, наверняка, холодная.              — Что они сделали?              Ли глубже вдохнул и посмотрел прямо так, что невидимые пощёчины забили по щекам.              — Подловили у дома и избили. Отстранили от работы, потому что не доверяют, и теперь вся фавела считает меня последним куском дерьма, потому что я общался с копом и привёл его к нам. А так ничего — по головке погладили и отпустили бегать.              Каждое слово сочилось ядом, но Феликс ничего не мог с этим поделать. Нахождение Хёнджина рядом бросало его из крайности в крайность — от безмерной тоски и желания прижаться до поглощающей всё нутро ярости. Сейчас выигрывало последнее.              — Я не хотел, чтобы так получилось.              Ли хмыкнул. Уголки его губ дёрнулись, только ему было вовсе не до смеха.              — Если бы не хотел, этого бы не вышло, — перешёл на шёпот, боясь быть замеченным. — Ты можешь просто исчезнуть из моей жизни, чтобы я никогда тебя не видел, и забыть меня?              Хёнджин приоткрыл рот. Понимал, что заслужил эту злобу, как бы больно она ни вонзалась в него. Готов был что угодно сделать, чтобы Феликс его простил. Но этот вопрос выбил почву из-под ног. Если первое через боль можно сделать, то второе… Нет. Забыть насовсем не выйдет. Уже поздно для этого, да и не вышло бы никак — с первой встречи фавелец резанул по нему не только ножом, но и тем спектром эмоций, который не испытывался давно. Всё в одном флаконе. И, попробовав его однажды, Хенджин уже не сможет выкинуть Феликса из памяти. Никогда.              — Ты действительно этого хочешь? — тихо, прямо в душу.              Так и зависли с растворившимся в воздухе вопросом. Хлопали влажными ресницами, дышали негромко, забыли на мгновение о посторонних, будто в узком коридоре — только они. Наоми сжала футболку Феликса и подняла голову, пристально смотря в братские глаза. Она увидела в них то, что вызвало мурашки. Слишком открыт, уязвим. А потом повернулась в сторону Хёнджина и заметила то же самое.              Шаги раздались рядом. Хван натянул маску и встал боком, отбрасывая тень на пригнувшегося позади Ли. Но то была ложная тревога — один из полицейских завернул в соседний проулок, а второй перешёл на другую улицу. Путь был чист.              До дома удалось добраться спустя десять минут. Дождь стал слабее, но небеса продолжали лить свои слёзы и окроплять ими весь город. Феликс подошёл к тонкой границе, отделяющей тьму от падающего тёплого света из окон напротив. Сестра ёрзала у него на руках, нетерпеливо шепча: «Давай, пойдём, мы ведь пришли», — но Ли не двигался. Его грудь тяжело вздымалась, лёгкие обжигал воздух.              Феликс обернулся, смотря из-за плеча на Хёнджина. Тот стеной возвышался над ним, готовый в любой момент вскинуть пушку и защитить.              — Спасибо, — хрипло донеслось всего одно слово, и Ликс скрылся.              Хлопнула дверь. Теперь он был в безопасности со своей семьёй. Хёнджин вздохнул, опуская голову. Напряжение, которое сковывало его всё это время, медленно сошло на нет.              Гром был где-то вдали; молнии уже не рассекали пространство вспышками.              По рации донеслось: «Заканчивайте, обратно к машинам».              

???

             Час прошёл после злосчастного рейда. Люди нерешительно выползали из своих нор, несмотря на позднее время. Неуверенно ступали по улицам фавелы, понимая, с чем им суждено столкнуться.       Мёртвые. Они устилали собой дороги, прокладывали красные нити друг к другу, оставляли отпечатки на стенах и увековечивали своими смертями очередной налёт. Матери кричали, ведь дети некоторых из них никогда больше не откроют глаза. Потрескавшиеся губы звали, смешивали десятки имён в один шум, и либо с облегчением выдыхали, пряча лица и цепляясь за родную одежду, либо с горем падали, прижимая бездыханные тела к своим.              Феликсу ходить было не нужно — все его близкие оказались в целостности дома. Правда, когда он только пришёл под самое начало рейда, столкнулся с выходящей матерью, плачущей Йеджи и ругающимся отцом. Наоми не было. Она задержалась с подругами на площадке, сказала сестре, что совсем скоро придёт, но так и не вернулась. У Ликса тогда вся жизнь пронеслась перед глазами. Он сказал, чтобы никто никуда не высовывался, и убежал на площадь, где, по словам Йеджи, должна была быть Наоми. Но её там не оказалось.              Пустота, разрезаемая выстрелами и бьющимся от волнения сердцем. Он думал, что умрёт на месте же, если увидит её раненой или вовсе ее не получится отыскать. Всё мчался наугад, прятался от полицейских и молился, чтобы она была в сохранности. Мысленно ругался, что его слова не восприняли всерьёз. Однако облегчение нахлынуло, стоило только увидеть Наоми — живую — и подхватить на руки.              Он вернулся домой, и плачущая сестра тут же перекочевала в родительские объятия. Йеджи подбежала к Феликсу и впилась в его одежду, рыдая и говоря, что очень сильно переживала. А он лишь на корточки сел и прижал к себе, успокаивая.              Спустя час Ли увидел всего одно сообщение в чате, которое разбило иллюзию того, что все в порядке, на мелкие кусочки.              «Данило мёртв. Приходите ко мне» — коротко написал Шаба, и совсем скоро Феликс оказался в маленькой комнате. Основной свет не горел — лишь лампа на тумбе. Их компания сидела за столом, только один стул пустовал, напоминая, что уже никогда не окажется занятым. Главарь достал бутылку кашасы, но потом пришлось взять вторую, ведь первая ушла почти сразу же, да картошки с зеленью немного положил на тарелку — всё, что было.              Гробовая тишина разлилась по пространству. Феликс опустил голову, смотря на свои ладони. Волосы до сих пор были мокрыми — по ним капли стекали и падали на шорты, ведь дождь не успокаивался, оплакивая полёгших в этот день. Напротив — Патрик. Кусал губы, да сдерживал слёзы — те норовили выплеснуться из глаз, но каким-то образом он до сих пор держался. Минхо и Джисон хранили молчание, а лидер потирал подбородок, глядя на пустой стул на том конце стола.       — Чтоб их всех перестреляли, подонков, — выпив рюмку, в конце концов прохрипел Патрик и провёл руками по лицу.              Шаба чирканул зажигалкой, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым цветом. Передал табак Минхо, и тот так же закурил, вдыхая никотин.              — Каждые пару месяцев потери… — Шаба выдохнул в сторону дым. — Могло бы быть ещё больше, если бы Феликс не предупредил.              Глаза присутствующих метнулись к Ли, заставляя того поёжиться. Но в каждом взгляде, на его удивление, была немая благодарность. Не сказали «спасибо», а просто одним видом показали, что оценили забившего тревогу фавельца. Сначала никто не хотел его слушать. Даже главарь скептически отнёсся и выразил больше подозрений. Думал, что снова начал водиться с полицейским, хотел провести очередную воспитательную беседу кулаками, но что-то в голосе Феликса заставило помедлить. Шаба тогда написал генералу, пришёл лично с Ли к нему в штаб, и целый час они решали, как поступить.              На всякий случай забили тревогу.              И не зря.              Должен был быть снова вечер танцев, но по каждому дому пронеслось предупреждение и требование никуда не выходить. Фавельцы прислушались, но, к сожалению, не все, посчитав это пустым звуком. Самоуверенные думали, что смогут избежать смерти, но она пришла за ними. И, самое ужасное, настигла их друга.              — Нас предупреждали, что будет рейд, — Минхо выпил из стакана, отгоняя от себя мысли, что изначально не был «за» идею слушаться богача и думал, что это простой розыгрыш. — Нужно было сидеть дома. Какого чёрта он высунулся?              — Свою девку до дома провожал, — Патрик стал мять пальцы. — Не знаю, почему у нее не остался… Прям на выходе из дома подстрелили, девчонка его мне написала и…              Патрик шмыгнул носом, прячась за очередным стаканом. Шаба же хмыкнул.              — Любовь… Болезнь, от которой нет лекарства. И умираешь от неё слишком быстро и за просто так, — затянулся глубже, качая головой. — Данило с головой был, но мозгами не всегда пользовался. Жаль парня.              Джисон вздрогнул, будто бы ещё не осознавая, что товарищ полег навечно. Он знал его всего ничего, но уже успел привязаться — в фавеле каждый друг другу был семьёй. По-своему небольшой, но дружной. Любая потеря ощущалась каждым остро, словно родственника отправили в мир иной, а не незнакомого человека.              — Эти суки полицейские… Я сам готов расстрелять каждого за то, скольких они положили. Ублюдки, — выпалил Патрик, стукнув по столу стаканом, — асфальтовые отребья.              Феликс сжал ткань шорт, а второй рукой впился в своё запястье так, что ногти оставили следы на коже.              — Поубиваю каждого, кого увижу, черти, — откупорил кашасу; алкоголь забился о стенки и расплескался по столу.              Ли сомкнул челюсти, не видя, как Минхо посмотрел на него. Друг скользнул по лицу, видя там злость. Не такую ощутимую, но медленно расползающуюся. Она отражалась в зрачках и поджавшихся губах.              — Бесчувственные мразоты. Будет следующий рейд, я их сам утащу в могилу за собой.              Феликс резко встал; стул с неприятным треском проехался по полу, привлекая внимание всех. Ли залпом выпил рюмку, с гулким звуком поставил ее обратно и утёр блестящие губы.              — Пойду воздухом подышу.              Никто не остановил. Подумали, что по нему сильно ударили события последних дней, когда и физически, и морально было тяжело. Да и внезапная кончина Данило сказалась на нём — всё же знали друг друга долго, пару секретов делили на двоих и общались не сказать, чтобы часто, но регулярно.              Однако об истинной причине догадывался только Минхо. Поэтому спустя пару минут, незаметно мазнув по бедру Джисона ладонью, поднялся и сказал, что скоро придёт. Шаба проводил его взглядом, но ничего не сказал, поднимая стопку и вливая в себя спиртное.              На улице было холодно, мрачно, грязно. Среди всей черни Феликс выделялся — стоял чуть поодаль, повёрнутый, и обводил взором виднеющуюся кромку Атлантики вдали. Совсем небольшая, тёмная, почти что сливающаяся с горизонтом, но приковывающая внимание. Хо встал плечом к плечу, поджёг ещё одну сигарету и разместил меж губ.              Ни слова не говорили.              Им комфортно было молчать, будто каждый знал о ранах друг друга и слишком хорошо их чувствовал. Незримая связь укреплялась годами, и даже недавняя ссора не могла разорвать её. Дым кольцами вылетел и рассеялся перед лицами; где-то далеко завыли псы, эхом отбрасывая свой лай по фавеле.       — Когда он говорил про всех копов, я вспомнил Хёнджина, — Феликс первым тихо проговорил, протер глаза и принял протянутую сигарету. — Он защитил меня и Наоми сегодня.              Минхо приподнял бровь.              — Защитил?              Феликс угукнул, вдыхая никотин как можно глубже и стараясь оплести им всю ту суматоху, что творилась в душе, чтобы она там задохнулась и больше не разрывала его.              — В своего же выстрелил и довёл до дома.              Хо не скрыл удивления. Он не знал лично этого Хёнджина, но видел то, каким он сделал друга. Сначала самым счастливым человеком на свете, который сиял ярче солнца и луны, а потом убил в нём жизнь и оставил пустоту. Но сейчас в радужках Ли нечто странное — будто отголоски первого, что искрами начало пробуждаться вновь. Не нравилось ему это всё. Человек асфальта должен оставаться на своей территории и не лезть в фавелу, но… Неужели у него к Феликсу действительно были искренние чувства?       И есть до сих пор.              — Говорил что-то? — поинтересовался Хо, забирая сигарету.              Феликс скрестил руки на груди и снова вперил взгляд в Атлантику.              — Не-а, — решил опустить разговор, ведь делиться им не желал даже с близким. Только один момент упомянул: — Просто сказал, что не хотел, чтобы всё так получилось.              Смешок соскочил с чужих губ, а потом он утонул в стрекоте цикад и выдохе рассеивающегося дыма.              — Я твой друг, Ликс, — начал осторожно, в этот раз действительно пытаясь подобрать слова, — поэтому не хочу, чтобы ты наступал на одни и те же грабли дважды. Если решишь с ним связаться ещё раз, будь готов, что фавела во второй раз не простит. И даже я уже никак не смогу помочь.              Ли вогнал камни в грязь носком обуви.              — Я уеду отсюда через полторы недели, — попытался придать голосу твёрдости, но всё равно дрогнул от неуверенности, — и забуду обо всём. В том числе о нём.              У Минхо уголок губ дрогнул.              — Сам в это веришь?              Феликс поднял голову и посмотрел на друга. Выхватил у него сигарету и отвёл руку в сторону.              — Я что-то не понимаю, Хо, — нахмурился, и тонкая складка кожи пролегла меж бровей. — Ты меня от всего этого пытался отговорить, потом советовал быть осторожным, затем сказал, что хочешь его убить, а сейчас спрашиваешь, действительно ли я смогу его забыть, и говоришь не пойми что.              Друг вздохнул и посмотрел прямо на него, но на лице читалась печать усталости.              — Я не верил в его искренность по отношению к тебе и лишний раз убедился в том, что он полное дерьмо, когда увидел тебя избитым и опустошённым, — ткнул пальцем в грудь, где гулкими ударами отдавало сердце. — Но… Ни один человек не пойдёт против своей работы, а уж тем более — своих людей, если перед ним что-то незначительное. Ты — нечто большее, выходит, — кожу жгло даже через одежду; кадык дёрнулся, когда смысл слов стал доходить до Феликса. — И ты, возможно, захочешь всё вернуть и закроешь глаза на то, что он коп. Но, — Минхо убрал руку в карман и отвернул голову, — я не хочу видеть тебя дохлым уже физически, потому что ты сделал неправильный выбор и был неосторожен. Ты мне дорог, и я тебе желаю счастья, а не вот этих страданий.              — А вдруг я ошибусь?              — За любую ошибку придётся платить. Только цена разная. Поэтому думай мозгами, Фел. И будь готов нести ответственность за свой выбор.              Ли сглотнул и отвернулся. Голова загудела от этого разговора ещё больше. Он выбросил бычок в сторону и понуро уставился на кромку океана. Ничего не сказал, впитывая слова Минхо подобно губке.              Они вернулись через пятнадцать минут, когда пьяный Патрик уже лежал на диване и сквозь сон бубнил имя друга. Посидели недолго и разбрелись каждый в свою сторону. Феликс неспешно ступал по ночным улицам, натыкался на следы крови и некоторые тела, которые были ещё не убраны, и чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. На их месте мог быть он сам, да ещё и в обнимку с сестрой. От этого стало ещё хуже, и ноги быстрее повели к дому.              Свет везде был выключен. Родители спали, и Феликс на цыпочках дошёл до комнаты, стараясь никого не разбудить. Сёстры прижались друг к другу; тихое сопение долетало до слуха. Ли надеялся, что им снятся самые хорошие сны. Максимально бесшумно переоделся, лёг в кровать и уставился в потолок.              Он не понимал, что чувствует. Внутри боль за убитых разливалась с личными чувствами к одному конкретному человеку, фавеле, будущему. Страшно ведь представить, что Ли подойдёт к матери с отцом и скажет им, что уезжает. Как отреагируют сёстры? Повторится ли та же самая ситуация, что у Хёнджина с Джисоном? Хотел быть уверенным в другом сценарии. Он ни за что не оборвёт общение с Йеджи и Наоми. Даже если родители запретят созваниваться, найдёт лазейку, но не оставит их.              — Феликс, — детский голос позвал, вынуждая оторваться от созерцания потолка и повернуться на бок.              Наоми отразила его движение — осторожно, чтобы не разбудить сестру — и встретилась с братом взглядом. Она сжала край одеяла и прикусила внутреннюю сторону щеки, не решаясь спросить, но потом всё же собралась с силами.              — А тот человек… Ты же его знаешь?              Феликс задержал дыхание. Он был не готов думать, слышать, а уж тем более говорить о Хенджине с кем-то из семьи. Для нее он должен был остаться никем. Но сегодня произошла ошибка — о нем узнала сестра. И тот разговор не мог пройти мимо ее ушей.              — Знаю.              — Это же тот полицейский, из-за которого тебя побили?              Ликс сглотнул. Комом в горле стало слово.              — Да.              Наоми отвела глаза, посмотрев на секунду в окно. Задумчиво так, словно пыталась выцепить из всей вереницы хоть какой-то вопрос, интересующий её больше всего.              — А как его зовут?              Йеджи тихо сопела, прижав к груди мягкую игрушку. Ветер гулял снаружи, проскальзывая меж листьев и колыхая шторы. Феликс подложил под голову руку, оказываясь вновь в плену детских глаз. Не мог не ответить ей.              — Хёнджин.              — Красивое имя. Мне нравится, — уголки губ слегка дрогнули.              «Мне тоже» — болью отозвалось внутри Феликса, и он ненадолго прикрыл глаза. Понял, что сделал это зря, ведь вся их короткая история с первого знакомства, полного раздражения и булькающей ярости, до теплых, трепетных, таких нужных взглядов, касаний пронеслась перед ним. Опять. Прямо, как совсем недавно, когда дуло было направлено точно на него и было готово всадить пулю.              Душа болела по Хенджину. Сильно. Просилась обратно к нему, но последние остатки самообладания удерживали её.              — Он хороший, — детский голос смешался с шумом на улице.              Ли хмыкнул.              — Как ты это поняла?              Наоми пожала плечами.              — Почувствовала. А моё чутьё меня никогда не обманывало.              — Да? А кто из-за своего чутья провалил контрольную по математике?              — Эй, это другое, — отмахнулась Наоми и сильнее натянула одеяло, ведь ветер до мурашек лизанул кожу. — Я хорошо разбираюсь в людях, а не в науках.              Хотел бы Феликс так же — понимать других или хотя бы самого себя. Вроде бы, в действиях Хёнджина видел искренность, слышал признание, брошенное прямо в лицо, готовность идти до последнего, но вроде бы… Боялся, что снова окажется обманутым, ведь однажды уже не смог выцепить ложь и позволил себе привязаться. Он не хотел опять протягивать своё сердце и видеть, как оно падает на землю, покрывается пылью, песком и оказывается растоптанным. Еле как сейчас его поднял и всё пытался до конца собрать по частицам.              — Спокойной ночи, Ликс, — пожелала Наоми и повернулась на другой бок.              — Спокойной, — ответил Ли и опять посмотрел в потолок.              Как жаль, что над ним не было открытого неба. Он бы попросил ветер разогнать тучи, и тогда перед ним раскрылась бы вся вселенная: тысячи звёзд, рассыпанные чьей-то небрежной рукой и мерцающие холодным светом далёких солнц. Ликс бы считал их одну за другой, соединял бы в причудливые узоры и думал. Думал бы до тех пор, пока время не потеряло бы всякий смысл.              Но рано или поздно даже самые долгие размышления привели бы к одной простой истине. Сердце сжалось бы в груди, сбиваясь на неровный, тревожный ритм, а белые огоньки стали бы ещё ярче.       Он не сможет забыть Хёнджина, даже если очень сильно захочет.              Потому что впервые в жизни Феликс кого-то полюбил.       

???

      Никогда не бывает белого без чёрного, а чёрного — без белого. За чем-то хорошим всегда будет следовать плохое, проверяя на прочность и показывая, что счастья нужно добиться и никто не принесёт его на блюде с золотой каёмкой. Своим трудом надо взбираться на горы, по своей или чужой вине падать, а потом самостоятельно подниматься. Порой падение бывает слишком жестоким — дробит кости, перемалывает органы в одну кашу и в голове скачут слова, паразитами распространяясь по телу: «Не пытайся. Слабак. Не выйдет. Сиди на этом дне и не пробуй, снова тут окажешься».              Но бороться всегда нужно, даже когда устал.              Хёнджин лежал на диване, когда понял, что его белая полоса длилась слишком долго — последние два года были относительной сказкой, а крайний месяц — раем, у которого был запах цитрусов и мёда, карие глаза с вкраплениями янтаря, губы-сердечком, выцветшие на солнце волосы и низкий голос. И в один момент всё это превратилось в ад, в котором он чуть не потерял друзей из-за своей отстранённости, почти полностью закрыл себе путь к Феликсу и опустил себя ещё ниже в глазах брата.              Ощущение, что это всё — не конец, заскользило по квартире: тьмой собралось с углов, медленно потекло к нему, опутывая нитями тело и зазвонивший телефон. Хёнджин протянул руку. Незнакомый номер. Он настолько устал за день и за последнее время, что не хватило сил переживать — всё волнение оставил в фавеле с Феликсом. Приложил устройство к уху и молчал до тех пор, пока голос из прошлого не ворвался в сознание, заставляя опустить веки.              — Здравствуй, Хёнджин, не спишь?              Лучше бы спал и видел события прошедших дней кошмаром, а не реальностью.              — Час ночи, Энрике… Вот думал на пробежку выйти.              Человек по ту сторону трубки хмыкнул.              — Сохраняешь иронию, похвально… Хороший настрой тебе пригодится, не так ли?              Хёнджин понимал, к чему он вёл. Поэтому даже не подскочил, не стал судорожно мерить комнату шагами и, схватившись за волосы, ждать, когда чужие слова припечатают его и выбьют всякую землю из-под ног. Просто продолжил лежать — только на спину перевернулся. На улице скорая проехала, чьи-то голоса послышались недалеко — молодёжь всё гуляла, наслаждаясь начавшимися каникулами.              — Тебе видней, — выдохнул Хван и приложил ладонь ко лбу. Весь словно горел.              — Ты прав. Мне интересно, ты серьёзно думал, что твоё посещение фавелы окажется незамеченным? Зря.              Энрике хмыкнул. Скрипнул стул, чиркнула зажигалка.              — В конечном счёте любая правда вскрылась бы, это всего лишь вопрос времени. Я был слишком занят, чтобы позвонить тебе раньше, но сейчас у меня нашлось для тебя время, — мужчина выдохнул. Наверняка, курил. — Очень жаль, что мне приходится говорить это, Хёнджин, но ты нарушил наш договор. Я искренне верил, что ты больше не появишься, однако ты нагло заявился и посмел ходить по фавеле. Нарушил данное мне слово, легенду состроил, одного паренька и брата подставил, а теперь из-за тебя они страдают.              Только от упоминания близких Хёнджин поднялся. В непонимании уставился перед собой. Речь же шла о Джисоне и Феликсе? Что успели сделать брату?       Хван волком затравленно посмотрел в стену, ощущая, как злость закипает в жилах.              — Если бы ты сидел и не высовывался, всё бы было иначе, Хёнджин, — спокойный голос Энрике расшатывал нервы. Своей неспешностью обвязывал вокруг горла ленту и медленно душил. — Но ты высунулся. Не куда-то ещё, а в Росинью.              — У меня дело касаемо Уильяма Уолтера. Согласно ему, он был найден именно там, — Хван представлял, как сидит прямо напротив старика и ведёт с ним личный разговор.              — Чушь, — отмахнулся Энрике, — был бы у нас, я бы знал и уже придумал что-нибудь. Но это враньё.              — Почему же тогда не пытался обнародовать правду?              — У меня есть дела поважнее, чем какой-то сопливый мальчишка из богатенькой семьи.              Хван даже догадывался, какие именно — например, расширение территории. Но говорить ничего не стал. Смысл от этого? Затягивать разговор с человеком, вычеркнувшим его когда-то из своей жизни и поставившим самое ужасное условие — оборвать любую связь с семьёй — не хотелось.              Зачем нужно было тянуть?              Хёнджин слышал одним ухом, как движется минутная стрелка, вторым — поскрипывание стула и тяжелое дыхание. Молчание тяготило.              — Пожалуй, ты знаешь, что будет? — раздалось в ту секунду, когда Хёнджин поднялся и подошёл к окну, ладонью упираясь в подоконник.              Небо всё так же затянуто — тёмные облака скрыли за собой звёзды, нависли опасностью над Рио и грозились выпустить очередной поток дождя.              — Знаю.              — Отлично, но давай я для ясности всё же скажу, — Хёнджин опустил голову и пальцами сильнее упёрся в подоконник, — с завтрашнего дня ты перестаёшь быть сотрудником полиции. Вся правда о тебе — твои настоящие данные, а не липовые, доходят до твоего начальника и с ним ты самостоятельно разбираешься. Устроиться заново ты тоже никуда не сможешь. Знаешь почему?              — Диплом будет недействителен.              — Смышлёный, всегда таким был, — нота гордости скользнула в голосе, но затем растворилась в прежней безэмоциональности. — В фавелу тебе по-прежнему вход запрещён. Если появишься, будь готов, что можешь больше не выйти.              Хёнджин облизнул губы и слабо покачал головой. Он не понимал, как так можно — с полным безразличием относиться к человеку одной крови — родственнику. Хотя чему можно было удивляться, это ведь дон, который от собственного сына отказался, когда тот решил не вступать в картель. У Энрике был только Джисон, и то…              Хван замер.              Тело прошило током.              Если брат рассказал Феликсу всю правду, то какова вероятность того, что он сам принадлежит к «Красной Команде»? Или решил из доброты душевной предупредить фавельца?              — Джисон в картеле? — вылетело слишком резко, и пульс забился сильнее.              Крупная капля ударила по стеклу и медленно потекла, а следом вторая, третья, целая россыпь. Энрике не отвечал — лишь курил и назло в динамик выдыхал так, что у Хвана по предплечьям бежали мурашки.              — Да. Хотя бы один из всей семейки вышел путёвым, — дон вздохнул, и стул в очередной раз скрипнул. Тяжёлые шаги и скрежет оконной рамы донеслись незамедлительно.              У Хёнджина оборвалась последняя нить надежды. Он годами верил, что младший брат избежит судьбы фавелы — не попадёт в наркокартель, как большинство отчаявшихся подростков, не променяет будущее на лёгкие деньги. Вместо этого представлял, как тот рванёт куда-нибудь подальше от трущоб: снимет крохотную, но свою квартиру где-нибудь в Сан-Паулу, оплатит первый год в университете и начнёт жизнь с чистого листа. Ради этого Хёнджин с каждой зарплаты откладывал на сберегательную книжку больше денег, урезая свои нужды, и на дни Рождения дарил по частям накопленное, чтобы потом Джисону было легче. Крохотную подпись оставлял, чтобы берёг на особый случай.              Но брат выбрал другой путь. Неужели он хотел остаться в фавеле?              — А теперь поведай, каково это — терять всё, Хёнджин? Уже во второй раз, — голос Энрике раздался неожиданно. Находясь в своих мыслях, Хван забыл, что всё ещё висел на линии с доном.              На рану сыпали соль. Неудивительно.              — Терпимо. Выберусь.              Энрике хмыкнул.              — Ну-ну, ни пуха, ни пера тебе.              — К чёрту, — проговорил, когда послышались гудки.              За окном чёрное небо слилось с силуэтами крыш, и только фонарь сбоку мерцал. Хёнджин стоял без движения несколько минут, прислушиваясь к тиканью часов — монотонному, назойливому. Не хотел верить в то, что брат оказался втянут в картель. Неужели это действительно то, чего он хочет?              Хван разблокировал телефон. В заметках нашёл номер и нажал на него, открывая чат. Пальцы застучали по клавиатуре, собирая буквы в слова, но в итоге замерли в тот момент, когда оставалось нажать лишь «отправить». Что-то останавливало. Будто это всё было неправильным — спустя столько лет спрашивать у Джисона в лоб, почему он вступил в «Красную Команду», но не поинтересоваться о самочувствии, о том, как проходили все эти годы.              Хенджин не имел на это право — врываться в чужую жизнь и сковывать её своими рамками даже из благой цели.              Выдохнув, стёр сообщение и выключил мобильник, откладывая его в сторону. С Джисоном нужно будет встретиться как можно скорее и для начала просто поговорить. Теперь Хёнджин не обязан следовать условиям Энрике — уже завтра он потеряет то, ради чего когда-то сбежал из дома. А значит, общение с братом можно попробовать восстановить.              По крайней мере, надеялся, что ещё не поздно.              Темнота в квартире опутывала силуэт, укрывая невидимыми объятьями. Да, сегодня всё рухнуло. Но ночь — она на то и ночь, чтобы принять проблемы и позволить себе слабость, а утром взять себя в руки и продолжить идти вперёд.              Хван отлип от подоконника, запустил в волосы руки и закрыл глаза на пару минут. А потом подошёл к шкафу, раскрыл дверцы и, отодвинув вещи, достал доску. Все его заметки, наблюдения и нити, расходящиеся в разные стороны, предстали в новой красе, когда к ним добавилось пару стикеров после допроса Уолтера. Хёнджин вернул доску на холодильник — скрывать ту больше не было смысла — и отошёл на пару шагов, скрестив руки на груди.              Завтра его уволят и отстранят от дела. Но он не мог сдаться просто так, пообещав Уильяму, что поможет.              Глаза вперились в человека сбоку.              Хёнджин доберётся до правды, а значит, доберётся до Кристофера.