Фавелы

      Защищай себя. Не молчи и не позволяй себя унижать. Кусай в ответ. Бей сразу чётко.              — Хо, а если страшно? — Феликс перебирал камни и вздрагивал от морского бриза, мягко щекочущего кожу.              Откинувшийся на локти друг наблюдал за рассыпающейся почти что у их босых ног пеной. Прищуривался, поднимая взгляд выше — на острова, затягивающиеся дымкой. Огненный шар доживал свои последние минуты — всё клонился к линии горизонта, размазывая вокруг себя малиновые и фиолетовые оттенки.              — Всегда страшно, Фел. Надо выучиться жить с этим страхом и смотреть ему в лицо.              Птицы пролетели над головой и устремились вдаль. Они словно разрезали полупрозрачные облака крыльями и кружили бесконечно долго. Хотелось к ним — на свободу.              — А что потом? — Ли поднял увесистый камень и очистил его от песка.              Хо повернул к нему голову, замечая, как карие глаза устремились на него в ответ. Губы по-кошачьи растянулись в улыбке.              — А потом бей.              Челюсть хрустнула от силы удара. Гаэль — один из боссов среднего звена — схватился за лицо, шипя от лавины боли, укрывшей его. Но не успел опомниться, как в живот врезался кулак, выбивая весь воздух.              — Сука ты мелкая, — прошипел он, перехватывая запястье и заворачивая руку за спину.              От пальцев, метнувшихся в волосы и резко натянувших их у корней, вырвалось шипение. Но на себя было всё равно — Ликс глазами перебежал в сторону, замечая, как Хёнджина обступили Лом и Артур. Они надвигались стеной, выставив руки перед собой, и ехидно улыбались. Шаг вперёд, два назад. Тешились тем, что кровь стекает по светлым штанам и оставляет следы на земле. Лентой тянется, а они следуют за ней. Хищники вдыхают запах и скалятся, готовые разорвать плоть.              Ли не успел увидеть, что произошло дальше — его грубо отбросили на землю и с размаху пнули в ребро. То самое, которое ещё не успело зажить после первого раза. Перед глазами потемнело. Носок обуви вписался в спину до скопившейся в уголках глаз влаги.              Их оттеснили сразу. Застланные азартом скорой расправы фавельцы волками смотрели на них. Плотоядно перебегали с одного участка тела на другой, отпускали мерзкие шутки и скидывали пушки, желая разобраться вручную. Те бились друг от друга и росли у ног их временного главаря в этой кучке — Шабе всегда доверяли больше всего, ведь знали, на что он способен и как именно добился поста. Только в последнее время он привык работать чужими руками, а не своими — ему нравилось наблюдать.              Таран покорно стоял подле него, из-за приказа пока не вмешиваться, хотя уже порывался хоть к кому-то. В его пустой голове лишь команда, которую нужно выполнить. А сидеть покорным псом он не привык.              Для фавельцев это была игра — довести до страха, но что-то не выходило. Они порывались загнать в угол — да и это не получалось. Им нужно было ощущать в своих ладонях вес власти — этого у них, конечно, не отнять.              Трое неспешно надвигались на напрягшихся и внимающих каждому движению парней. Лом сразу выцепил глазами Хвана. Желваки заиграли на лице фавельца и крылья носа широко раздвинулись. На застланной тьмой улице он увидел другую. Там полицейский когда-то убил маленького мальчика, так и не успевшего дойти до матери. Тот всё блуждал по вечерней Росинье, не зная, что его ищут. Мечтал просто добраться до самого родного человека и перестать испытывать страх от постоянного шума, похожего на гром.              С выстрелом перестал. И бездыханное тело племянника нашёл в итоге сам Лом, содрогаясь и ещё не представляя себе, как сказать сестре о смерти её единственного ребёнка.              Ему могло бы быть сейчас одиннадцать. Но навечно осталось шесть.              Картины прошлого всплыли слишком резко. Почти что звериный рык вырвался из груди, когда Лом побежал, принимая удары сразу от двоих. Руками тянулся к Хёнджину, но Ликс бил прямо под дых, стеной вставал перед Хваном и не позволял до него добраться. Стал живым щитом, забирающим боль, предназначенную не ему.              Но их было двое.              А по бокам встали другие, норовя оттеснить к перилам позади и загнать в тупик.              Хван быстро раскусил чужой план, поэтому выскользнул в сторону, уводя за собой разбушевавшегося Лома и одного из боссов. Их положение сейчас — задница. Полная задница, твою мать. Поймал на себе недовольный взгляд Феликса, но сделать с этим ничего не мог — кулак уже летел в его сторону.              Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука рванулась за пояс — холодный металл пистолета упёрся в ладонь. Но, прежде чем палец успел нащупать курок, грубые руки Лома впились в ствол и вывернули его с нечеловеческой быстротой.              Пуля метнулась прямо в небо, пролетела меж листьев и, казалось, разбила звезду. Шаба широко раскрывшимися глазами посмотрел на пушку — фавельцы собрали своё оружие, но не додумались, что оно могло быть у этого грёбанного копа.              — Тварь, — проронил Лом и выдернул оружие.              Хёнджин отпустил его слишком легко, ведь заметил движение сбоку и выставил руки, ставя блок перед коленом и руками.              В тот момент Артур и возрос перед Феликсом, нападая и получая удар в челюсть. А теперь один за одним пинки летели прямо в лежащего Ли, пальцами упирающегося в прогретую за день землю. В лёгких будто дыры — дышать невозможно. Спина — сплошная точка боли, куда не тыкни.       — Слабак ты, Феликс, — мерзкий голос Гаэля воткнулся в него стрелой.              Пронзило насквозь, когда подошва врезалась куда-то в область бока.              Отбросило в прошлое, в котором он себя таковым и считал — слабым, неспособным что-либо изменить. С кем никогда никто не считался. В ком видели лишь ребёнка и парня со смазливым лицом.              Эхом пронеслись слова Минхо, и перед глазами будто бы возрос он.              Бей.              Бей.              Бей, твою мать, бей.       Ли поджал губы и перекатился на спину в тот момент, когда босс кривился усмешкой и уже праздновал свою победу. Гаэль махнул рукой, и довольный Таран пошёл прямо на них, наконец отлипая от Шабы, наблюдающим за разливающейся на пересечении дорог бойней. Дьявол. Стоял в тени и курил, смотря то направо, то налево. Наслаждался представленным концертом, в котором смерть от пули — слишком лёгкое наказание для таких, как они.              Выбивающихся из системы звеньев.              Ошибок природы.              Болезни, которую нужно было пресечь, пока она не распространилась и не проросла корнями.              Вязкая слюна скопилась во рту. Феликс вскинул ногу, попадая точно по колену отвлёкшегося Гаэля. Тот захрипел, хватаясь за сустав, и Ли, отталкиваясь руками от земли, рванул вперёд и врезал головой ему в переносицу.              Кровь хлынула из носа прямо на одежду, каплями осела на светлых волосах и отвратным запахом забилась в ноздри. Феликс пнул его в бок, заставляя качающегося и бранящегося мужика рухнуть на доли секунд. Но этого хватило, чтобы успеть уклониться от замахнувшегося Тарана, отбежать в сторону и обернуться.              Даже с пулей в ноге Хёнджин отбивался. Отражал удары, одновременно с тем нанося их в ответ — до матерных слов и застилающих яростью глаз. Те прожигали его силуэт, пока он морщился, ведь приходилось наступать на больную ногу. Выточенными движениями точечно попадал по телам, и Лом широко раскрывал рот, кашляя. Хван был тенью, сливающейся с ночью, и ухватить её было невозможно. Пальцы словно проходили сквозь и встречались лишь с бумерангом боли.              В голову.              Шею.              Солнечное сплетение.              Феликс скользнул в сторону и выставил перед собой руки. Таран крепко сомкнул челюсти и посмотрел на него, как на мясо — в пустой голове красным горела команда «убить», «задушить», «избить до смерти». И дрожь прошла от пустоты, поселившейся в этих радужках. Мёртвый внутри человек, решивший, что ему позволено распоряжаться чужими судьбами.              Свою отдавать в эти огрубевшие руки Феликс не собирался. Перевёл взгляд за мощную спину. Обрыв. Он был небольшим — площадка возвышалась над крышами нижних домов расстоянием в четырёхэтажное здание.              Какова вероятность, что получится скинуть Тарана? Если, разбежавшись, подхватить его за ноги и навалиться всем телом? Нет. Риск слишком большой. Его могут утянуть за собой. Слишком опасно.              Феликс работал на автомате, когда Таран сорвался с места и замахнулся в плечо. Отскок, кулак в живот, поворот и с ноги в бок. Перед ним всё так же Хо, который учил драться. Который укладывал на лопатки одним движением и говорил подниматься до тех пор, пока не получалось повалить старшего на землю.              Раз за разом.              Самому принимать удары и, несмотря на срывающееся шипение и льющуюся из разбитой губы кровь, не расслабляться. Ведь если потерять бдительность, то можно попрощаться.              — Обернись, — родной голос сработал отрезвляюще.              Ликс развернулся, хватая подлетевшего Гаэля за предплечье. Второй рукой вцепился в волосы на затылке и дёрнул его навстречу взметнувшемуся колену. Хрипение было последним, что испустил босс, прежде чем повалиться на землю без сознания.              Но отвлёкшись, чтобы предостеречь, Хёнджин допустил ошибку — не уследил за кулаком, пришедшимся точно в бок и толкнувшим на раненую ногу. Та подкосилась, и Хван свалился на землю. Кровь ударила в виски, смешавшись с болью. До мерцающих перед ним точек. Хёнджин стиснул зубы и резко выдохнул сквозь них, чувствуя, как пуля в ноге будто раскаляется, прожигая плоть изнутри. Глаза застилало чёрными пятнами; вот только два из них отделились и нависли над его силуэтом.              Звёзды на небе померкли, застланные тучами. Первые капли дождя разбились о дорогу и обожгли кожу.              — Он меня достал, — Артур сплюнул, не в силах игнорировать жжение в груди.              У Ликса перед глазами сплошное ничего. Он увидел, как дёрнулась кисть, и в неё мягко вошла рукоять ножа. Призывно посмотрела на него в ответ, сверкая своим остриём и разрезая льющуюся с неба воду.              Писк в ушах заглушил биение сердца. Время больше не существовало. Оно потеряло свой счёт в тот момент, когда взгляды столкнулись друг с другом. И в них повисло столько невысказанного, столько сожаления за содеянное, что в этом можно было утонуть. Просто так захлебнуться этим «нечто», что сгустилось внутри и стало разрывать каждую клетку.              «Прости»              «Всё в порядке»              «Живи»              «Кажется, уже не могу»              Ликс сорвался, но не успел сделать и нескольких шагов, как жёстко столкнулся грудью с землёй. На щиколотке мёртвая хватка, открытая кожа коленей счесалась до крови, когда его резко дёрнули назад. Дальше от Хёнджина. Прокатили по грязи, пока перед налившимися кровью глазами Лом подошвой ударил поднимающегося Хвана в грудь, выбивая последний воздух.              Нет-нет-нет.              Ли извернулся, смотря на возвышающегося перед собой Тарана. Ухмылка играла оскалом на его мерзком лице. Тот дёрнул на себя, впиваясь пальцами в икру и намереваясь перехватить вторую ногу, но не успел — Феликс двинул прямо в пах, и фавелец взвыл, ослабляя хватку. Это хватило, чтобы отползти, подняться и пулей помчаться к замахивающемуся Артуру.              Хватило, чтобы налететь на него и упасть с ним.              Хватило, чтобы Хёнджин увернулся от кулака и тот с болью врезался в землю.              Хватило, чтобы перехватить руку с ножом и направить прямо в чужую грудь, надавливая. Артур трясся, сдерживая напор и пытаясь скинуть разместившегося на бёдрах Ли, но лезвие проткнуло мышцу до сорванного вскрика, и кровь пятном разрослась на футболке.       Феликс не слышал ничего, кроме хрипа перед собой. Не видел ничего, кроме ножа, медленно погружающегося в плоть. Не чувствовал ничего, кроме ярости. Надавливал со всей мощи на рукоять, мысленно проклиная каждого, кто посмел на них напасть. Видел морщившееся лицо, не понимая, как когда-то стоял с этим человеком на одной точке и смеялся.              А теперь был готов убить.              Потому что ни его, ни Хёнджина в живых оставлять не собирались.              Либо ты, либо тебя.              Ликс поджал губы, ощущая, как дрожат собственные руки и тело под ним.              Секунда.              Всего лишь одна секунда — и лезвие вошло бы глубже и нашло бы сердце.              Но он не успел. Почувствовал, что его отрывают от земли резким движением. Обхватили прямо поперёк груди и подняли, как набитый костями мешок. Ликс бился, извивался, но пальцы впились железными тисками в плечи и не давали ни единого шанса выбраться. Ломали всего изнутри этим подвешенным состоянием, когда ничего уже нельзя сделать.              Абсолютно.              Глаза зацепились за севшего Артура. Тот схватился за грудь и посмотрел на окрасившиеся алым подушечки пальцев. Плотно сомкнул губы и подлетел, прижимая нож прямо к шее Ликса. Кадык дёрнулся; взгляд столкнулся с другим, в котором бешенство заполонило голубые радужки. Окровавленное лезвие оставило след на медовой коже, холодило её до мурашек и дрогнувших конечностей.              — Мелкая падаль, я тебя зарежу прямо перед лицом твоего пидора.              За спиной Артура шорохи. Феликс посмотрел и открыл рот, испуская тихий выдох. Еле поднявшегося Хёнджина перехватили за локти. Тот дышал тяжело, взором упирался прямо в Ли и пытался вырваться, но ехидно улыбающийся позади него Лом лишь крепче сжимал руки, подобно Тарану.              Два громилы, один босс, один дьявол, который наконец вышел из тени и приблизился к ним. Миновал точку пересечения трёх дорог и остановился лишь тогда, когда настиг схваченных по рукам парней. Бросил окурок на землю и выдохнул остатки дыма.              — Не трогай пока его, — ладонь Шабы опустилась на предплечье Артура, вынуждая сбавить обороты.              — Он меня чуть не убил, — прошипел, не отрывая взгляда от веснушчатого лица.              — У тебя будет время ещё сделать, что захочешь. А пока со вторым лучше разберись. Свою боль принять легче, чем наблюдать за чужой, не так ли?              У Феликса внутри смертельный холод. Словно вмиг он стал пустым сосудом, в который резко вылили ведро осознания. Он не вынесет, если с Хёнджином что-то сделают. Он не сможет.              Артур заметил блеснувший в глазах страх, отчего убрал нож и хмыкнул. Отошёл, наблюдая за тем, как резко Феликс дёрнулся и попытался пнуть его ногой, но безуспешно — не достал. Потом ещё и ещё, напоминая бешеного зверя, до тех пор, пока руки Тарана не обхватили сильнее и не тряхнули.       Сердце подпрыгнуло в груди вместе с карманным ножом в переднем кармане шорт, чья ноша стала ощущаться слишком сильно. У него был с собой тот самый нож — именной, подаренный когда-то дедушкой и забранный в первую встречу Хёнджином. Но в таком положении его было невозможно достать — никак не получалось зацепиться за ткань. Если бы он скатился чуть ниже, то рука бы с лёгкостью добралась до него.              А дальше он не думал.              Больше ни о чём не думал, ведь Артур развернулся к Хёнджину и провёл ножом по левой руке, разрезая короткий рукав рубашки и оставляя за собой тонкую полосу, окрасившую кожу в алый. Босс с садистским наслаждением наблюдал за каплями, но вся его радость скатилась на нет, ведь лицом Хван не показал ни единой эмоции. Смотрел затравленно в его глаза, и в них не было ничего.              И эта самая пустота разозлила взбесившегося Артура.              Кулак по лицу.              Солнечное сплетение.              Живот.              Бок.              Хаотичные движения, из-за которых челюсти крепко смыкались и вдох нормально сделать не получалось. Лишь острая боль.              Охваченный поперек Феликс свисал, пока душа внутри билась в беспомощности. Налитыми злостью и слезами глазами он смотрел, как отметины остаются на теле брошенного на землю Хёнджина, чьи запястья быстро пригвоздил к грязи Лом.              Ребра.              Ноги.              — Здесь тебе больно? — Артур сжал икру, и впервые за вечер приглушённый крик сорвался с покрасневших губ.              Феликс забился. Мольбы застряли в глотке и так и не вырвались — эти люди его бы не послушали. Им всё равно. Они могли нести лишь боль тем, кто, по их мнению, был не достоин жизни и должен был отдать свою в обмен на что? На покой? На чьё-то удовлетворение?       Таран ехидно усмехался, глядя на распластанного на земле человека асфальта.              — Это не каменная дорога, но умрет он здесь, а ты — за ним, — шепотом прямо на ухо Феликса так, что сжало горло и внутри забилась тревога.              Ликс дёрнулся ещё раз, оказываясь ниже. Пальцы уже зацепились за карман и самыми подушечками коснулись ручки ножа, но не смогли ухватиться. Ещё немного.              Стоящий почти что впритык Шаба с полным безразличием смотрел на то, как бормочущий себе под нос Артур перешёл на лицо. Удар. Голова откинулась в сторону. Второй — кровь брызнула на землю, окропляя ее. Мутным взглядом Хван уткнулся в статую Христа-Искупителя. Теперь она виделась ему той, какой была в ночном кошмаре — с отсечённой головой, вся потрескавшаяся.              Где же спасение? Почему его нет, когда оно так нужно?              Каменное сооружение теперь казалось насмешкой всему — чувствам, правилам, законам. Стёрлись грани морали, оставляя только улицу и беспощадность, которая пробуждалась во многих от безнаказанности.              Они думали, что им все можно — вершить судьбы, раз правительство закрыло на них глаза.              Говорили, что защищают, избавляют мир от грязи.              Но на деле лишь так покрывали свою аморальность.              Соленые дорожки потекли по веснушчатым щекам и смешались с дождем. Тот забил сильнее, с Феликсом оплакивая покрасневшее лицо, переставшее как-либо брыкаться тело, словно то приняло свою участь.              У него всё болело. Мышцы, кости, душа. Ее разрывали по швам.              Его убивали.              Феликс дернулся в очередной раз, начиная молиться тем, в кого он никогда не верил. Рука наконец проскользнула в карман шорт и дрожащие пальцы обхватили рукоять. Металл блеснул в ночи, не замеченный никем. Ликс развернул ручку и со всей силы воткнул нож в накачанное бедро позади. Таран завопил от боли, отцепляясь от фавельца.              Было всего пару секунд, и ни одного мгновения на размышления.              Бей.              Бей.              Бей, твою мать, бей.              Ли, не поворачиваясь, всадил острие следом в пах. Выдернул почти что сразу, позволяя крови стремительно окрасить одежду. Не увидел, как Таран повалился на колени, хватаясь за орган и мыча что-то нечленораздельное, ведь не переставал в упор смотреть на Шабу. У Дьявола сгорели крылья — самолично спалились Феликсом ударом под коленную чашку, прорезавшим следом икру лезвием и перекрывшим дыхание локтем.              Окровавленный кончик ножа совсем неласково коснулся кожи, тут же нажимая и заставляя алый политься вслед каплям дождя.              Никто ничего не успел понять. Артур так и замер с занесённым над Хёнджином кулаком, а Лом оторвался от запястий и перешёл к ногам — хотел переломать по очереди каждую, но прирос к месту.              Они смотрели в карие радужки, в которых стояла смерть — самая настоящая, с косой за пазухой, и шла по их душу. Не знали, отчего побежали мурашки — то ли от усилившегося ливня, то ли от сверкнувшей за спиной Феликса молнией, то ли от того, как он на них смотрел.              Голос хрипл, груб, глубок, подобен адскому рёву.              — Если вы, мрази, сейчас не отойдете от него, это место превратится в ваше кладбище. И начну я с него, — сильнее зажал шею и переместил нож, чтобы он врезался точно в ямку под подбородком. Шаба раскрыл рот, вдыхая глубже.              Феликсу стало все равно, скольких он может убить и какой грех будет висеть на его душе. Рождение здесь теперь ему казалось одним сплошным грехом, которого никогда не должно было произойти. Ярость жгучей смесью застелила его разум, закрыла за семью замками физическую боль, но нараспашку оставила эмоциональную, в которой он уже целиком варился и подыхал.       Артур и Лом посмотрели на своего временного лидера. Что им делать? Отойти от этого копа или продолжить? Во втором случае Феликс быстро бы прирезал Шабу, убил бы подкошенного Тарана, добежал бы до пушек и перестрелял бы их всех к херам собачьим. Артуру такая перспектива не нравилась — его дома ждала жена, десятилетняя дочь, которой он обещал сходить завтра после работы на пляж за ракушками. А у Лома мать отмечала дома день рождения и через час должна была прийти сестра, чтобы посидеть всей семьёй за столом.              Они не хотели терять то, что у них было. Выполняли работу, отделяя личную жизнь от всего этого. Хёнджин и Феликс просто стали их задачей, с которой нужно было разобраться.              Шаба едва качнул головой и прикрыл глаза. Фавельцы отошли ко всё ещё корячившемуся и матерящемуся Тарану, пока Феликс дёрнул на себя своего бывшего босса и, не отрывая взгляда от троих, спиной пошёл к лежащему посреди дороги оружию. Надавливал ножом на мягкую плоть всё сильнее, и капля крови всё-таки упала на его испачканное предплечье.       — Зря ты это сделал, — прошипел Шаба, когда они дошли до нужного места, и Феликс подхватил пистолет. Увесистый.       — Поебать мне, веришь?              Он спрятал испачканный кровью нож и приставил к виску дуло. Лом переглянулся с Артуром. Нежеланный сценарий развития событий начал мало-помалу проигрываться. Неужели их всё равно застрелят?              Ли толкнул Шабу в спину, и тот, хромая, поплёлся прямо к стоящим неподалеку дружкам, ощущая вес чужой руки и мертвенный холод на лице. Те, поражённые страхом и злобой одновременно, крепко сжали кулаки. Лом подхватил Тарана за плечо и грубо бросил «Поднимайся», краем глаза замечая испачканные в крови ладони.              Всполохи над островами вдали приближались. Если бы молния ударила прямо в это место, Ликс был бы рад. Но на деле ему самому предлагалось стать палачом. Только лежащему в отключке Гаэлю повезло — он не мог лицезреть всего того, что скрывалось в одной фигуре «смазливого» мальчишки.              — Слушай меня внимательно, — низкий голос обдал ушную раковину, заставив Шабу поджать губы. — Ты забираешь своих дружков, и вы уходите далеко. Если я увижу, что вы пошли следом — я перестреляю каждого.              — Не много ли ты на себя берешь, Феликс? — хмыкнул, ощущая, как холодное дуло жмется к коже ещё сильнее.              — Это ты взял на себя слишком много, ублюдок. Смерть дышит тебе в затылок, как и остальным, — в карих глазах — пламя, в шуме дождя — угроза, в рваном дыхании — постепенно прорывающийся страх. — Хочешь получить карму в моём лице? Обещаю, что с радостью подвешу вас, а особенно тебя за то, что ты сделал.              Перед Ликсом стояли уже не фавельцы, а полуживой Лео, привязанный к ржавому столбу. Юное лицо было в синяках, на его груди высеченное краской слово, смахивающее на клеймо. Мимо него ходили, смеялись, фотографировали, плевали прямо в лицо, потому что он был не таким — выбивался из установленных рамок. Шаба считал таких дефектными и вдалбливал всем остальным, как делали и прочие боссы среднего звена, что подобные Лео — не люди, а ошибки природы.              — Ты ошибка природы, и ты можешь сдохнуть и за Лео, и за остальных, если не захлопнешь свой рот, — от низости голоса у Шабы внутри всё дёрнулось в спазме. Эти слова предназначились только ему. Громом следом прозвучало для остальных: — Каждый уходит по очереди туда.              Феликс кивком указал на соседнюю дорогу, которая вела в глубь фавелы. Трое неуверенно переглянулись, но, столкнувшись взглядом с Ли и Шабой, решили не испытывать судьбу.              Первым неуверенно двинулся Лом. Тело потряхивало не только от холода капель, но и от направленного в спину взгляда. Фавелец косился на кучу оружия, прикидывая, хватит ли ему времени, чтобы добежать до неё, выхватить автомат и убить подонка. Он всегда бегал быстро. Может, получится? Замедлился и под бешено колотящееся сердце сделал рывок в сторону.              И тут же трупом упал на землю — пуля прилетела прямо в голову.              Минхо учил не промахиваться. А Феликс всегда схватывал на лету.              Шаба лишь крепче сомкнул челюсти, пока остальные дёрнулись. Следили за тем, как лужа крови растекается и смешивается с грязью.              — Кто следующий? — Феликс походил на безжизненную машину, чьё сердце вырвали из груди и бросили где-то позади.              Таран выдохнул и пошёл вторым. Вяло передвигал ногами, ведь каждый шаг отдавал гулкой болью. В пустой голове лишь злость на свою слабость, на провозгласившего себя Королём Феликса. У них был такой шанс сразу покончить с ними — прострелить ноги или руки, а потом исполнять приказ. Но теперь в их рядах пока минус один и новый калека.              Повторять опыт Лома никто не стал.       Третьим с заминкой отправился Артур. Подошёл к лежащему Гаэлю, взял за руку и потащил по грязной земле. Бросил тяжёлый взгляд на погибшего фавельца. Был хорошим бойцом во время вылазок, но не более. Для Росиньи всегда было тяжестью терять кого-то, но боссы среднего звена привыкли к смертям и не испытывали от них такой досады, в отличие от простых людей и солдат.              — Ты уже мертв, Феликс, — процедил Шаба, когда руки грубо толкнули его вперёд.              Ли ничего не сказал. Лишь, сомкнув челюсти, выстрелил, и Шаба счесал колени, упав на землю. Пуля застряла в икре, кровь ручейками потекла по ноге.              Это за Хёнджина. За безразличие. За садистский восторг. За самопровозглашение. За чёртову боль.              Шаба поднялся и обернулся, видя перед собой больше не паренька, которого знал долгие годы, а демона с пушкой. Феликсу не хватало только крыльев за спиной и отросшего хвоста, чтобы образ казался полным. Смотрел так пристально, и так смертельно холодно становилось от этого, что Шаба развернулся и пошёл в сторону той же самой дороги, куда ушли остальные, мысленно проклиная тот день, когда впервые услышал о сыне старика Ли.              Феликс опустил руку с пистолетом, когда чужой затылок скрылся из виду. И разом на него накатило всё — барабанящий по телу и земле дождь отбивал ритм его бешено колотящегося сердца, каждая капля, ударяющая кожу, напоминала о боли. Ею пульсировало всё тело, каждый уголок, отчего даже ногами вмиг стало тяжело передвигать.              Но ему пришлось пересилить себя и закрыть глаза на физические увечья, ведь то, что нанесли ему внутренне, было в десятки тысяч раз хуже.              А то, что было за спиной, в сотни тысяч.              Ли подлетел к Хёнджину и упал на колени перед ним, игнорируя попадающую на раны грязь. Пистолет приземлился рядом, когда дрожащие ладони обхватили голову и приподняли её. Влажные ресницы задрожали вместе с подбородком, когда Ликс тихо позвал:              — Хёнджин…              Но ему не ответили. Лицо, которое улыбалось ему, которое морщилось от утреннего солнца, которое любило его всего, теперь было холодным и чужим. Дождь стекал по бледной коже, смешиваясь с алыми потёками, и Феликс отчаянно тер их большими пальцами, словно мог избавиться и от этой воды, и от этой крови, и от всего этого кошмара.              — Джинни, — голос сорвался на полуслове, превратившись в хриплый шёпот.              Феликс впился зубами в нижнюю губу, но не почувствовал боли. Только солёный вкус на языке, только ком в горле, который мешал дышать. Позволил себе слабость на мгновение — прижал Хёнджина к своей груди и обхватил тело. Погладил мокрые чёрные волосы и уткнулся в них лицом, закрывая глаза и не пытаясь даже сдержать скатывающиеся слёзы. Они всё равно сотрутся плачущим небом.              В голове его смех, его касания, его губы, прижимающиеся к нему, его «Я тебя люблю», брошенное на парковке и та самая чёртова фотография из телефона, которую за время разлуки Феликс до дыр прожигал каждую ночь.              Он не мог это всё потерять. Не мог.              Тяжело выдохнув, добрался до запястья и сжал. Слабые, редкие удары раздались под пальцами. Воздух ворвался в лёгкие с болезненным жжением.              Хёнджин живой.              Живой.              Ли не ощутил, как задрожало собственное тело. Облегчение растеклось по каждой клетке организма, вытесняя накрывший в мгновение страх. Тот лентами сковал его по рукам и ногам, заставляя задыхаться. Но сейчас надо было встать и дышать глубже, чтобы спасти, а не увидеть смерть на своих руках.              Он поднялся и забросил на руки Хвана. Голова свесилась, обнажая голое горло, покрытое разводами крови. Чёрные волосы прилипли к коже, к предплечью Ликса, неприятно щекоча его.              Каждый шаг отдавал болью. Она будто бы насмехалась над Феликсом и яро била в ноги, бок, где жгло ребро, грудь. Но он лишь прижимал к себе Хёнджина, подбрасывал, когда тот соскальзывал, и щурился от непрекращающегося дождя. Тот наклонно падал на землю, старые крыши поднимающихся в гору домов, тёмные улицы, освещаемые светом из окон, на которых царила пустота. Снаружи не было ни единого человека, кроме них.              Сердце заходилось в приступе паники. А что, если не успеет добраться до больницы? Что будет с Хёнджином?              От этих мыслей становилось плохо. Ликс сцеплял челюсти и только шёл. Сейчас он не человек — он робот, не знающий, что такое усталость и боязнь. Сейчас все бушующие внутри эмоции спрятались в мешок и крепко затянулись нитью, оставляя холодный рассудок.              Вышел на главную дорогу, по которой мчались машины — кто-то стремился в центр Рио, а кто-то убегал от него прочь. Автомобили шумели и проносились мимо, оставляя за собой лишь мокрые брызги и рёв двигателей. Никто не останавливался.              Люди лишь светили фарами, слепя Феликсу глаза, и тут же исчезали в темноте, даже не тормозя. Он шагал по обочине, спотыкаясь о неровности асфальта, чувствуя, как Хёнджин в его объятиях становится всё тяжелее. Его дыхание было прерывистым, слабым, и Феликс боялся, что в любой момент оно может просто… остановиться. Оттого сильнее сжимал на теле пальцы, всё чаще замедлялся и перехватывал под ногами, комкая ткань штанов.              Ему бы только успеть.              Фавела давно осталась за спиной, а такой уже привычный район Гавеа с Ботаническим садом где-то на севере приветливо распахнул свои объятия, открывая длинные ряды высоток, ещё горящие неоном магазины и чистые улицы. Некоторые жители шли под зонтами — спешили домой, говоря по телефону и неся пакеты. Но как только они замечали два силуэта, тут же опасливо обходили их стороной и ускорялись. Никто не хотел ввязываться в чужие проблемы, чтобы не обзавестись своими. Легче сделать вид, что ничего не происходит, и просто сбежать, не понимая, что для кого-то эта помощь может значить слишком много.              Полчаса. Сорок минут. Пятьдесят. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем вдали показались огни больницы. Феликс уже почти не чувствовал ног, тело горело, но он продолжал идти, стиснув зубы.              Ради Хёнджина. Ради того, кто когда-то открыл ему целый мир и подарил нечто настолько ценное, что уже вряд ли кто-то сможет. Не после того, через что они прошли.              Ликс едва не рухнул на колени перед входом, когда дверь распахнулась, и на улицу вышли покурить двое врачей. Они тихо смеялись, зажигая сигареты, но в следующее мгновение их взгляды упали на измождённую фигуру с окровавленным телом на руках возле забора.              — Каталку! Сейчас же! — резко крикнул первый врач, вскинув голову в сторону дверей. — И созови реанимацию, быстро!              Второй, не раздумывая, рванул обратно, толкнул стеклянную дверь плечом и исчез в длинном коридоре, на ходу выкрикивая указания и заставляя медсестёр подскочить на рабочих местах. Облачённый в белое мужчина спешно спустился со ступенек, и дождь забарабанил по его форме. Врач подбежал к Феликсу, схватил его за плечи, почувствовав, как тот дрожит от напряжения и холода.       — Держись, парень… — проговорил он, забирая в свои руки Хёнджина. Пальцы Ликса разжались с трудом — закоченели от усталости, и после ухватились за пустоту, ставшей непривычной за всё это время.              — Помогите ему, — прошептал он дрогнувшим голосом, и из последних сил поплёлся вслед врачу. — У него пулевое ранение в правой икре, ножевое, кажется, где рука и… и просто всего избили.              Врач кивнул, давая понять, что услышал. Двери больницы распахнулись с грохотом, и навстречу им уже мчался персонал. На устланную белым каталку тут же опустилось тело Хвана. Только сейчас под ярким светом ламп Феликс увидел его, и внутри всего сжало костлявыми руками. Слова стали комом в горле. Лицо было мертвенно-бледным, с осевшей на коже влагой, губы синеватыми. Один из врачей сразу приложил пальцы к шее. Что-то слишком громко сказал медсёстрам, и те тут же начали выполнять приказ, но Ликс не слышал что.              Просто смотрел на Хёнджина, вокруг которого столпились работники больницы. И дрожал. От усталости, страха, боли, гнева на весь мир, слишком подло обошедшегося с ними.              Один из врачей мельком окинул взглядом промокшего насквозь парня, который стоял неподалёку от них, сжимал кулаки и пустыми глазами обводил силуэт на каталке. Из видимых ран у того лишь счёсаны колени, на руках — тёмные следы, а на лице — синяк и разбитая губа.              — Иди в регистратуру, заполни документы, — резко сказал мужчина, уже толкая каталку вперёд. — К тебе скоро подойдут.              И с каждой секундой Хёнджин становился дальше, пока вовсе не скрылся за первым поворотом.              В ушах шум, а перед глазами прыгающие чёрные точки, сливающиеся в его портрет. Медсестра коснулась плеча, и Феликс на автомате отшатнулся, начиная глубоко дышать. Тело помнило удары и во всём теперь видело угрозу. Даже в безобидных радужках работницы больницы, в которых сейчас стала плескаться жалость по отношению к нему. Такие разве ещё бывают? Те, которым не всё равно. Те, которые ищут подход, осторожно приобнимают за плечи и ведут к стулу. Приносят воду, которая с первым глотком обжигает глотку, набрасывают на плечи старый плед, предназначенный вовсе не для пациентов, а для персонала, присаживаются на соседний стул и помогают заполнить бумаги.              Имя, фамилия, дата рождения, место проживания. В графе с отношениями Феликс помедлил. Буквы расплывались перед ним, ручка тряслась в руках, но, недолго подумав, он облизнул губы и вывел слово «брат». Так будет легче — его пропустят к Хёнджину и не станут задавать лишних вопросов.              Медсестра забрала бумаги и предложила горячего чая, чтобы согреться, но Феликс лишь покачал головой и уставился на запачканную грязью плитку перед собой. Везде оставлял следы. Везде был каким-то тёмным пятном на фоне светлого и тянул за собой всех остальных.              — Ты как?              Грубоватый голос заставил Феликса вздрогнуть. Он поднял голову, видя подошедшего врача. На его лице безмерная печать усталости, но, несмотря на это, уголки губ дёрнулись вверх, а в глазах таилась поддержка. Так странно ощущать её от чужих и впервые сознательно приходить в то место, где ему действительно хотели оказать помощь.              — Пойдём, посмотрим тебя.              Кабинет оказался маленьким, пахло антисептиком и чем-то металлическим. Феликс молча задрал футболку по приказу врача, когда тот осмотрел ноги и обработал раны, и сморщился от боли из-за ткани, задевшей рёбра.              Врач щупал грудную клетку, заставлял глубоко дышать, светил фонариком в глаза, спрашивал про общее самочувствие. И это всё было таким странным для человека, привыкшего справляться со своей болью в одиночку. В фавеле была больница — небольшая, в которую обращались только в экстренных случаях, потому что по-другому всем было плевать. Грязь встречала на каждом углу, недовольные лица заставляли ёжиться, а из лекарств — обычный антисептик, дешёвое болеутоляющее и лёгкие антибиотики. Словно здание стояло там лишь ради вида, а рабочие внутри просто пытались наскрести самые малые гроши, забивая на здоровье пациентов.              — Ребро треснуто, но не сломано полностью. Ушибы, гематомы… но ничего критичного. Родился в рубашке, — врач откинулся на спинку стула и стал черкать что-то на бумаге, размашистым почерком выводя буквы. — Советую полежать день-два под наблюдением.              Феликс покачал головой, сминая пальцы.              — Не могу.              Врач вздохнул — видел таких упрямых сотни на дню. Не стал наседать, но и не помочь не мог.              — Тогда хотя бы обезболивающее возьми, — протянул к краю стола блистер таблеток и налил в стакан воду из графина. — И если станет хуже — сразу возвращайся.              Феликс помедлил, но в конечном счёте проглотил таблетку и запил её. Поблагодарил врача и покинул кабинет, врываясь в прохладу коридора. Перед тем, как уйти, узнал, на каком этаже находится реанимационная, поэтому уже плёлся к лифту. И как только двери разъехались в стороны, он увидел в отражении зеркала, висящего на стенке, себя — пустого, разбитого на мелкие части.              Когда он в последний раз был счастлив? Наверное, когда он с Минхо и Джисоном смотрел «Форсаж», или когда они компанией собирались у Шабы дома вшестером, не знающие особых проблем и находящиеся ещё в нормальных отношениях, или когда сёстры вешались на его шею и благодарили, потому что оценки по математике улучшились, или когда тонул в объятиях Хёнджина, смотря на закатный Рио и переливающиеся золотом воды Атлантики.              Всё это было так давно.              Лифт понёс его на третий этаж, и с гулом тросов нарастал гул в сердце.              Феликс хотел бы вернуться в то прошлое. Даже пусть там было и страшно, и неприятно, но это затмевалось его близкими. Он видел когда-то в фавеле жизнь, видел её всю, цветущую и бьющую красками, сам лично наполнял стены яркостью, рисуя граффити вместе с парнями. Но после сегодняшнего Росинья стала для него лишь символом жестокости и напоминанием, что люди — монстры в человеческом обличье. Конечно же, не все. Ли не может обвинять всю фавелу из-за пары человек. Но проблема в том, что один из них был ему родным. И в итоге Шаба просто стоял и смотрел, испытывая полное безразличие.              Ноги привели к реанимационной и закрытым дверям, за которыми находился Хёнджин. Феликс опустился на кушетку и прижался спиной к стене, утыкаясь взглядом в висящие напротив часы.              Половина одиннадцатого ночи. По ощущениям было три-четыре часа утра. Стрелка слишком медленно ползла, играя на нервах.              Десять минут.              Двадцать.              Тридцать.              Сорок.              Сердце всё никак не успокаивалось — колотилось и колотилось, норовя пробить все рёбра и доломать одно окончательно. Обезболивающее подействовало — тело уже не так пульсировало и в висках не слишком давило. Только от роя мыслей не избавило.              У Феликса был план. Ненадёжный, слишком рискованный, но по-другому нельзя. Он сложился быстро, и поджёг внутри фитиль, растекаясь по венам решимостью. Ему придётся вернуться в фавелу лишь раз, чтобы потом покинуть её навсегда.              Дверь наконец открылась, и Ликс тут же подскочил и посмотрел на вышедшего врача в зелёном халате. Тот вытер лоб и стянул с лица маску, а у Ли в этот момент бешено забил пульс. Внутри заскребло невидимыми когтями, протыкая органы и ткани. Боялся, что может услышать: «Соболезную. Мы сделали всё, что могли».              Но в противовес этому на взрослом лице мелькнула улыбка.       — Стабилизировали. Пулю извлекли, кровопотеря была значительная, но не критичная, — голос врача усталый, но довольный. — Переведём в палату и подержим под наблюдением три-четыре дня. Если не будет осложнений, выпишем.              Феликс закрыл глаза, впервые за этот кошмарный вечер почувствовав, как земля перестаёт уходить из-под ног. С губ наконец-таки сорвался выдох облегчения, и нить, завязанная на мешке с собранными в кучу эмоциями, стала расслабляться.              — Скажите, его можно будет навестить? — совсем тихо спросил, посмотрев на того, кто спас больше, чем человека, а часть израненного сердца.              — Если вы родственник, то можно в любое время. В нашей больнице нет определённых часов приёма для членов семьи.              Ликс кивнул и поблагодарил. Разбитая улыбка растянулась на его в лице, и врача на миг изнутри сжало. Так странно — он работает в этой больнице уже шестнадцатый год, но каждый раз, выходя из операционной, радовался вместе с людьми, как в первый. Перед его глазами картины — обнимающиеся родственники, взрывающаяся плачем жена, прыгающая от счастья маленькая девочка. И теперь эта улыбка отправится в копилку, напоминая, что однажды в прошлом он не зря решил пойти учиться на эту профессию.              Врач выполнял работу — помогал людям, а на деле спасал для кого-то целый мир.              Феликс пошёл на выход. Двери больницы захлопнулись спустя пару минут, а улица встретила прохладой ночи, лужами, в которых застыло отражение фонарей, и мраком. Когда-то в детстве Ли боялся темноты, ведь не знал, какие монстры могут в ней скрываться. А сейчас прекрасно понимал, оттого лишь шёл вперёд, засунув руки в карманы. Рукоятка ножа грела ладонь, только в соседнем отделении было пусто — телефон где-то посеял.              Не было возможности позвонить Минхо и рассказать о случившемся, попросить помощи или просто сообщить, что в Росинье они больше не встретятся.              Ноги вели сами — по той же дороге, где он был всего час назад, таща на себе Хёнджина, затем свернули в сторону уже погасших вывесок магазинов и витрин, на которых в отражении осевших капель мелькал силуэт, перешли через светофор пустынную улицу. Хлюпающая подошва наступала в лужи, и брызги разлетались в стороны. Ботанический сад проплыл мимо него, оставляя за собой шлейф воспоминаний. А потом асфальт сменился грязью дорог, высокие дома — деревьями, а вид на город — наслаивающимися друг на друга домами.              Здесь, в тени, Хёнджин поцеловал его, притянув к себе, когда они шли на вечер танцев. Переплёл с ним пальцы, и прижимался губами так горячо и так голодно, что колени подкашивались. Но сейчас земля была твёрдой, а вместо обхватывающей запястье руки — холодящая кожу пустота.              Феликс растворился в ночи, напоминая летающего меж постройками призрака. Прислушивался к каждому шагу, нырял в проулки и выползал из них, приближаясь к нужной двери. Минута за минутой. Гулко бьющееся сердце. Ступенька за ступенькой. Сжимающиеся в кулаки пальцы.              Знакомый почтовый ящик приковал к себе внимание, а потом и тёплый свет из окна упал на дом напротив. Ликс затормозил всего лишь на секунду и, переведя дух, дёрнул ручку — было открыто. Его ждали. На скрип тут же повернулась материнская голова, и глаза в ужасе уставились на него — всего промокшего, грязного, побитого, заляпанного алыми пятнами. Телевизор в то же мгновение перестал интересовать отца, и он поднялся, следя за тем, как сын закрывает дверь и смотрит так убито, так разбито, как не смотрел, казалось, никогда.              — Феликс… — голос матери дрогнул, и она приставила ладонь к губам, сдерживая всхлип.              Странно было видеть её такой — не кричащей, почему он так поздно явился домой, не причитающей, что он снова слоняется без дела на улице, не ругающейся, что он не думает о будущем. Мать была потеряна. Во второй раз в жизни — первый случился, когда Ликс приполз домой после избиения весь в крови.              Он молча пошёл в комнату, а родители, переглянувшись, поспешили за ним. Лежащие на кровати сёстры играли в онлайн игру вместе с Майком — пытались пройти один и тот же уровень уже в третий раз. Кричали, быстро тыкали по экрану и били ногами по одеялу, оттого не заметили сначала влетевшего брата. Только дёрнулись и оторвались от экранов, когда Феликс открыл шкаф и хаотично стал брать вещи.              — Ты что делаешь?! — голос отца невидимым хлыстом ударил в спину и обхватил шею, но Ли уже не маленький, чтобы замирать.              Не сейчас, когда на кону стоит его жизнь.              — Я ухожу, — спокойно сказал, бросая в рюкзак пару футболок, спортивные штаны.              Наоми и Йеджи тут же сели, позволяя боссу убить их персонажей и не замечая, как застрочил в чате Майк, убегая в укрытие. Глазами-блюдцами и с раскрывшимися ртами следили за фигурой брата, не узнавая его. Это был не привычный Ликс, светящийся подобно солнцу рядом с ними. Он напоминал грозовую тучу, вспыхивающую молниями и готовую разразиться дождём в любую секунду.              — Ты что? — мать подавилась воздухом, выглядывая из-за плеча мужа.              — Я ухожу.              Феликс поднял матрас и достал коробку, в которой лежали все его сбережения за эти годы. Ему должно было хватить на билет, на жильё в первое время, если не получится пробиться в общежитие, на первый курс университета, а дальше… А дальше будет работать. У него больше нет выбора — сколько бы Минхо ни предлагал свою помощь, он не мог так нагло пользоваться его деньгами, у родителей брать нечего, а больше никого нет. Остаётся надеяться только на себя. Не привыкать.              Документы отправились следом за коробкой, зарядным устройством. Забавно, что мобильника для него нет.              Опешивший от действий сына отец пришёл в себя только тогда, когда девочки заплакали, начиная громко всхлипывать. Он подошёл к Феликсу и дёрнул его за предплечье, вынуждая посмотреть в лицо.              — Ты можешь нормально объяснить, что произошло и что за цирк ты тут устроил?! — выпучил глаза, больно сжимая руку и не замечая, как почти на этом же месте остались пятна от чужих пальцев.              — Я сдал экзамен, чтобы поступить в университет. В другой город, — новость шоком отскочила от стен и врезалась в семью неожиданностью. — Я уеду на днях.              Наоми прижала ладонь к губам и зарыдала, услышав последние слова. Феликс перевёл взгляд за отцовскую спину прямо на девочек. Мокрые дорожки блестели на их щеках и обливали сердце Ликса виной. Он не хотел оставлять их, но находиться в фавеле больше не мог. Либо будет рядом мёртвый, либо далеко, но живой.              — Какой университет? — густые брови сдвинулись к переносице. — Какой другой город? Что ты, чёрт возьми, несёшь?!              — Я вам говорил, что хочу стать врачом, — Ликс вернул внимание к фигуре того, кого слушался в течение всех прожитых лет. Однако наступила точка невозврата, и пора было брать ответственность за свою жизнь на себя. — Но что я слышал в ответ? Что это глупость. Что я продолжу вести семейный бизнес. А мне он нужен? Меня об этом хоть кто-то спросил?              — Это прибыльная работа.              — Настолько прибыльная, что я вступил в картель?! — признание соскочило с губ слишком легко и хлёстко ударило в окаменевшее лицо напротив.              Мать в ужасе покачала головой и упёрлась в дверной косяк, ощущая, как подкосились ноги. А отец смотрел так, будто бы Феликс продал Родину и на блюдечке принёс её в руки врага.              — И не говорите мне, что вы не знали, — уже тише, но низость голоса и пробивающаяся в нём сталь вынудили мурашки побежать по коже. — Мы жили на эти деньги, одевались на них, покупали продукты, и всё равно их было недостаточно.              — Мой сын — наркоторговец, — у матери задрожал подбородок, и брошенные ею слова прозвучали обвинением.              Феликс перевёл взгляд на женщину, воспитавшую его и принёсшую не столько любовь, сколько болезненные воспоминания. Вместо обнимающих рук — упрёки, вместо поцелуев в лоб перед сном — причитания, вместо доверительных отношений — испорченные, когда лучше умолчать или соврать, чем о чём-то рассказать. Но Ликс родителей не выбирал — принимал их такими, какие они есть. Только вот его не принимали и будто бы любили только идеальную версию, построенную в голове.              — Да, мама, твой сын — наркоторговец.              Он попытался вырваться, но отец не дал — схватил за второе предплечье и развернул прямо к себе.              — Нам мало того, что ты уже успел натворить? Нам мало этого позора, Феликс, и ты решил своим поведением сделать всё ещё хуже?!              Кончики губ дёрнулись.              — Оно уже хуже, пап. Я на самом дне, поэтому хочу уйти, — Ликс надеялся найти хоть каплю понимания, хоть каплю искренней заботы в карих радужках, но столкнулся лишь с холодом.              Отец только сейчас полностью оглядел сына. Кровь, грязь на мокрой одежде. Поцарапанная, испачканная кожа. Разбитая губа, расплывающийся на челюсти синяк. Неприятное предчувствие сковало внутренности.              — Что ты наделал?              Воздух в комнате прекратил движение. Прижавшиеся друг к другу сёстры задержали дыхание, пока их тела била мелкая дрожь, а мать неотрывно наблюдала за разворачивающейся сценой. Это всё казалось страшным сном. Ведь не могло быть так, чтобы спокойно тёкший вечер превратился в это.              Феликс сглотнул вставший в горле ком и на выдохе сказал:              — Я спас полицейского и убил человека.              Тишина. Смертная. Гулко отдавало в груди сердце, норовя вот-вот выпрыгнуть. Собравшиеся в комнате люди походили на восковые фигуры — застыли и даже не моргали. Это точно кошмар. Самый настоящий.              Первой опомнилась Миссис Ли — не выдержав, она осела на кровать и девочки тут же прижались к ней, рвано заглатывая кислород и не зная, что делать с этим странным чувством, разрывающим их изнутри.              — Ты что?! — взревел отец и грубо толкнул Феликса.              Лопатки впечатались в стену под вскрик «Папа, прекрати», и позвоночник пронзило адской болью, напоминая, что действие таблетки не сможет скрыть все оставленные гематомы и вызванные ими ощущения. Ликс был сплошным оголённым нервом, до которого дотронься — и всё вспыхнет, заставляя морщиться и сжимать челюсти.              — Ты, щенок, совсем оборзел?! — Мистер Ли теперь орал, и от его крика содрогалось всё, кроме сына. — Ты… Ты бошкой своей тупой думал, что делаешь вообще или нет?              — Думал, — незамедлительно прилетело в ответ под забившихся в плаче сестёр.              — Нихера ты не думал, Феликс! Нисколько! — у отца глаза налились кровью, и вены вздулись на шее. — Ты предатель. Спас какое-то дерьмо и убил брата.              В голове щёлкнуло. Феликс отлип от стены и чуть ли не вплотную встал к отцу. В радужках загорелось пламя. Если в свою сторону он ещё был готов терпеть обзывательства и обвинения, то в его — ни капли нет.              — Не смей называть его дерьмом. Если бы не он, я и Наоми уже сдохли бы во время рейда, — шёпот жаром обжёг покрасневшее от злости лицо.              Слова ударили пощёчиной. Густые брови сдвинулись к переносице.              — С чего же к тебе такое отношение от этого асфальтского отребья? В дружки ему заделался?!              Ли хмыкнул.              — В любовники.              Удар под дых прямо одним словом. В фавеле информация разносится по щелчку пальца. И семья в любом случае узнает, за что прославился на всю Росинью их сын. Если топить себя, то с концами и быть честным, даже когда так хочется соврать.              Феликс толкнул в плечо опешившего отца, подхватил рюкзак и пошёл в сторону выхода. За спиной сёстры тут же завопили его имя, невидимым ножом оставляя на сердце полосы. Он не видел, как мать положила руку на грудную клетку и рвано задышала, зато услышал тяжёлые шаги за спиной. Грубая ладонь легла на плечо и потянула на себя, но Феликс извернулся и отбросил от себя руку.              — Что ты сказал?! — ярость текла по отцовским венам и пыталась добраться до сына, но не выходило. У того самого через край плещутся эмоции и ураган кружит в душе.              — Ты всё слышал.              — Ты серьёзно?              Феликс кивнул. Смех в телевизоре на фоне звучал издевательством тому напряжению, что натянулось меж ними. Всё искрило и норовило вот-вот взорваться, оставляя на месте старого дома дыру. Огромную, зияющую пустотой. Но, сам того не подозревая, отец нанёс её сыну всего несколькими словами:              — Пошёл вон.              Всё оборвалось внутри. Хотя что Ликс мог ожидать? Что его примут, погладят по головке и скажут, как любят? Конечно, только во снах и мечтах. Повторять дважды было не нужно. Он обулся и вышел, осматриваясь по сторонам. Тишина. И напрочь отрезанное прошлое.              Ли вдохнул ночной воздух, наполнившийся сыростью, и ощутил дрожь. Его выгнал собственный отец. Не обнял — толкнул к стене. Не спросил, как себя чувствует — сразу стал беспокоиться о том, что он натворил и как это скажется на семье. Хуже быть не может.              Подошва зашаркала по грязи. С каждым шагом Феликс становился всё дальше и дальше, мысленно прощаясь со всеми улицами. По ним когда-то спокойно ходил, бегал наперегонки с Минхо. Они видели его смех, злость, грусть, счастье; то, как из ребёнка превратился в того, кем являлся сейчас. Здесь была его жизнь. А теперь она в другом месте — в нём самом.              Чтобы обрести дом, надо стать им для себя.              И с парой вещей за пазухой Ли хранил внутри маленький огонь. Тот неуверенно тянул языки пламени вверх, пытаясь осветить заполонившую его тьму и пытаясь показать путь к своему дому. Невидимыми лентами обвязало руки, ноги и тянуло на выход из фавелы. Подталкивало к дороге, поворачивало ласково за побитый подбородок, являя взору Ботанический сад. Вело по освещённым фонарям улицам до тех пор, пока не мелькнула вывеска больницы.              Феликс остановился у забора. Пламя внутри уже полыхало, звало и кричало «Почему замер?»              А зачем сюда пришёл? Ему нужно найти мотель, снять на ночь комнату, а с утра отправиться на вокзал и отловить либо машину, либо купить билет на поезд. Он не хотел иметь больше ничего общего с Рио. Этот город был не для него, или Феликс оказался вовсе не для этого места. Красочный, наполненный улыбками, цветами, невероятной природой, восхитительным колоритом. Рио-де-Жанейро был прекрасен. Однако Феликсу в жизни попались не те люди и родился он не в том месте. Для него фавела была клеткой, к прутьям которой его подвязали и не позволяли ему дышать полной грудью. А в центре он, возможно, и пожил бы, если бы не одно «но».              Ликс был сбродом, с которым здесь не считались.              Он хотел уйти, но взглядом прирос к окнам больницы. Где-то там Хёнджин один. Как в палате, так и по жизни. У них никого не было кроме друзей. Только брат. Только сёстры. Только отвернувшаяся семья. Только разбившиеся надежды и попытки наладить всё здесь.              Но оба в этой суматохе среди шести миллионов человек выцепили друг друга.              Так нужно ли теперь терять?              Феликс выдохнул. Возможно, он сделает самую большую ошибку, но это его выбор. И за него Ли готов понести ответственность.       Забор скрипнул, когда Ликс открыл дверцу. Пошёл прямо к подсвеченному входу, держась за лямку рюкзака. Поднялся по тем же ступенькам и неуверенно зашёл внутрь, сталкиваясь с чистотой помещения и приглушённым светом. Задремавшая на месте медсестра сонно открыла глаза, услышав звон колокольчика, а потом спешно выпрямилась и протёрла лицо. Она узнала в лице зашедшего человека того самого парня, который был у них пару часов назад. Именно ему она дала плед и помогла с бумагами, внутренне содрогаясь от того, каким разбитым он выглядел.              — Подскажите, а Хван Хёнджин в какой палате? — прочистив горло, спросил Феликс, когда подошёл к стойке регистратуры.              Медсестра проверила документы. Увидев в графе отношений слово «брат», не стала задерживать с лишними расспросами. Просто назвала номер и сказала, что находится на пятом этаже. Но перед тем, как Ли собирался поблагодарить, остановила его и попросила подождать минуту.              Медсестра исчезла за дверью позади регистратуры, оставляя Феликса хлопать ресницами. Он переступил с ноги на ногу и оглянулся. Стоять в пустом холле больницы было непривычно. Даже отчасти страшно. Всё белое, стерильное, пропахшее таблетками и чужими болезнями. Его выбросили в мир, в котором он до этого не бывал, поэтому так хотелось уйти. В конкретную палату на пятом этаже и спрятаться там.              Медсестра появилась спустя пару минут со сложенными вещами. Обошла регистратуру и протянула их прямо в руки Феликса. Ткань ощущалась грубоватой и пахла стиральным порошком.              — Это одежда для пациентов. Ваша не в очень хорошем состоянии, — поджала губы, оглядывая сверху вниз висящее на его теле недоразумение.              Ли тут же помотал головой.              — Я же не ложусь в больницу, я просто пришёл навестить… брата, — попытался он объяснить, но медсестра пресекла всякую попытку.              — Это правила, молодой человек. Ваша одежда испачкана кровью, в таком виде вас не пустят в палаты. Чисто из санитарных норм.              Он замер, сжимая зубы. Его футболка была в бурых пятнах крови Хёнджина, его собственной, смешавшейся в один ужасный узор вместе с грязью. Действительно выглядел отвратно. Однако ему было всё равно на внешний вид до тех пор, пока на него не тыкнули. Теперь это казалось слишком неправильным и неловким стоять в испачканной, мокрой одежде здесь — месте, где всё кишело порядком.              Феликс кивнул и спросил, где туалет. Нужная дверь оказалась в конце коридора при повороте направо.              — Ваши вещи можете положить вот сюда, — медсестра оббежала регистратуру, наклонилась, выудила из-под стола пластиковый пакет и протянула, слыша в ответ тихое «спасибо».              К спине плотно прилегал рюкзак, но подскакивал при каждом шаге; пальцы сжимали такую же светлую, как и всё в этой больнице, форму. Белый никогда не был любимым цветом Феликса. Возможно, потому что он прожил всю свою жизнь в тёмных красках чёрного, коричневого, оранжевого и боялся запятнать что-то настолько чистое. Оттого видеть на себе новую, пусть и временную одежду казалось странным.              Зеркало показало ему чужое лицо — бледное, с синяками под глазами, с покусанным губами, на которых уже появлялась корочка. Широкие штаны и рубашка скрыли от взора нанесённые ему увечья, но стоило только поднять рукав или самый край, как зрачки зацепились за разрисованную пятнами кожу. Уродливое искусство. Пальцы спешно запихали прежнюю одежду в пакет и закрыли его. Вода забилась о дно раковины, а после иглами холода пронзила ладони, лоб, щёки, смывая кошмар прошедшего вечера.              И в голове на мгновение стало пусто.              Сердце забилось сильнее, как только лифт закрылся и мягко повёз наверх. С мелькнувшей на экране цифрой пять раздвинул двери и выпустил в пустой коридор — только медсестра отвлеклась от бумаг и посмотрела на него, но почти сразу потеряла интерес, возвращаясь к своей работе.              Ряд палат выстроился по обе стороны, и голова то и дело крутилась, пытаясь выцепить нужную.              Пятьсот десять.              Пятьсот пятнадцать.              Пятьсот двадцать два.              Пятьсот двадцать три.              Феликс остановился напротив неё и сглотнул. Ручка дрогнула от соприкосновения с не менее холодной рукой, и Ли замер, не в силах нажать на нее. Так странно. Проделав весь этот путь и пережив настоящий ужас, он просто боялся увидеть то, что находилось внутри. Будто бы это было страшнее тех монстров фавелы и ухода из дома.              Но страху ведь надо смотреть в глаза?..              Ликс толкнул дверь и закрыл её за собой. В полумраке палаты слабо мерцал ночник, отбрасывая оранжевые блики на стены, пол, кровать, в которой лежал Хёнджин. С лицом бледнее простыней под ним. Губы потрескались, веки припухли. Из-под больничного халата выглядывали бинты — толстый валик на правой икре, повязка, уходящая под ткань на левом плече. Из-под тонкой рубашки на груди проступали контуры еще одной перевязки.              Но хуже всего были синяки. Фиолетовые, желтые, они расползались по нему всему, как уродливые цветы, которые уже нужно срезать, но отчего-то не получается. Левая щека была опухшей, а на скуле — свежий шов.              Рука с капельницей лежала поверх одеяла, пальцы слегка подрагивали. Монитор рядом тихо пикал, выводя зелёную линию, пульс. У Хвана он был в норме, а вот у Феликса, казалось, зашкаливал. И в горле тут же встал ком. Его живой, улыбающийся, порой ругающийся Хёнджин сейчас выглядел хрупким, почти нереальным в этом больничном полумраке. Его не должно быть здесь. Он обязан спать в своей постели, а не на этой койке, дышать легко, а не тяжело вздымающейся грудью, говорить вместо того, чтобы молчать. И двигаться, а не лежать пластом.              Феликс с трудом отодрал себя от входа и подошёл к дивану у стены. Положил туда вещи, подхватил рядом стоящий стул и потащил его прямо к Хёнджину.              Внутри всё забилось в приступе боли, стоило увидеть Хвана вблизи. Писк монитора и контрастирующая с этим смертная тишина давили на уши. Ликс сел и посмотрел на того, кто в один момент слишком неожиданно ворвался в его жизнь и перевернул там всё с головы до ног. Да так, что самого себя перестал узнавать.              Копов нужно гнать, валить, но Феликс выбрал любить.              Это чувство было таким непонятным. Его нельзя было описать ни одним, ни десятком слов. Внутренне просто понимаешь, что человек дорог и без него уже всё не так. Словно вокруг с его уходом всё становится бледнее, а через физическую оболочку тела пробираются к душе и начинают резать это абстрактное «нечто» невидимыми ножами.              Ликс коснулся холодных пальцев и поджал губы, не видя никакой реакции. Только ресницы дрожат и грудь поднимается при каждом вдохе.              Да, его обманули. Так, что сначала, узнав правду, хотел самолично стереть в порошок. Но Феликс сейчас пытался увидеть всё не только со своей стороны, но и с его — человека, который оказался в том положении, когда раскрытие дела стало центром работы. Хёнджин рискнул условием, поставленным доном, чтобы дойти до правды. Пришёл в фавелу один, умудрился защитить Ликса, и только сейчас осознание одного простого факта заставило чуть сильнее обхватить пальцы.              Хван спас его дважды: когда они были друг другу чужаками и затем с разбитыми сердцами.              Он поставил на кон свою жизнь, до которой так упорно пытался добраться. Использовал все возможные способы, чтобы исследовать Росинью и проявил обычную для человека находчивость. Феликс был частью его работы. Но потом фавелец выпал из этой среды, ведь Хёнджин перестал видеть в нём средство достижения цели.              Ликс стал больше, чем инструмент.              И Хван в итоге постоянно был рядом, укрывал в своих объятиях, целовал до безумия сладко и нужно, слушал и слышал. Оказывал поддержку, читал его почти как открытую книгу, потому что сам был таким же.              Как бы Феликс поступил, окажись на его месте? Наверное, так же.              Мир не понимал их. А вот они друг друга — да.              Феликс уложил голову на согнутую руку и переплёл пальцы.              У него не было дома. Единственное, что осталось, лежало перед ним — израненное, бледное, холодное, но живое. Пламя внутри полыхало и текло по венам, соприкасаясь подушечками с чужим, точно так же рвущимся навстречу.              И на душе стало впервые спокойно за всё это время.              

???

      Ближе к рассвету, когда сумерки только начали отступать и передавать бразды правления восходящему солнцу, в светлые пряди зарылись пальцы. Нежно надавили на кожу и начали массировать. Во всё ещё мутном взгляде мелькал родной силуэт, заставляя боль на время отступить.              Хёнджин не видел снов. Перед ним была лишь сплошная темнота, и слышались голоса. Родители, Феликс, Джисон, босс, Тео, друзья, обращавшиеся за помощью люди. Они окружали со всех сторон, собирались в клубок и оглушали, но от них невозможно было сбежать. В беспамятстве слушал брошенные фразы.              «… У него твои глаза…»              «… Они меня обижают, Хёнджин…»              «… Трущобский благодетель…»              «… Сам ты попальон. Пять лет дружим, запомнить не можешь — папильон…»              «… Да, я просто вышла из квартиры, а захожу — и всё пусто…»              «… Поздравляю с успешно закрытым делом. Дальше — больше…»              «… Побежали наперегонки? Раз, два, три…»              «… С этого дня ты больше никто для меня…»              Прошлое заставляло задыхаться, словно вся эта тьма — океан, накрывший его, и всплыть уже невозможно. Сколько бы ни пытался барахтаться, всё слышал и слышал. До тех пор, пока свет размыто не скользнул по водной глади и не протянул ему свою руку, рисуя буквами «Я рядом».              Тогда опухшие веки поднялись, и вся размытая картинка закружилась. В горле пересохло, от самой малейшей попытки двинуться запульсировала каждая мышца, от вдоха резало лёгкие. Хёнджин поморгал, и взгляд сам зацепился за прижавшуюся к его ноге светлую макушку. А потом спустился вбок — к переплетённым пальцам, от которых тепло медленно распространялось по организму.              Феликс.              Сомнений быть не могло. Это он.              Уголки губ дрогнули. Хёнджин, сморщившись, поднял вторую руку и зарылся в волосы. Так приятно было сделать это спустя столько времени. Пряди жестковаты, в некоторых местах ещё влажные. Тело походило на сплошную точку боли, но в моменте так стало всё равно на это. Рядом был тот, кто заставлял все отвратные чувства рассыпаться пеплом к колёсикам койки.              Ликс сильнее сжал пальцы и неожиданно дёрнулся. Сонно поднял голову и уставился на смотрящего на него Хёнджина. Тёплые оранжевые лучи проникали между полос жалюзи, и рвано ложились на веснушчатое лицо, карие радужки, в которых крапинки янтаря замерцали ещё ярче. Был таким же побитым. Хван подвинул руку и подушечками коснулся щеки. Одним движением пробудил и заставил прильнуть к ладони, тихо выдыхая.              Стоявшая между ними тишина казалась такой правильной. Её не хотелось нарушать. Было желание лишь смотреть в эти глаза и общаться так — без слов, понимая друг друга лучше всех.              «Рад тебя видеть».              «И я».              «Ты не ушёл, хотя мог».              «Я не хочу оставлять тебя».              Феликс прервал зрительный контакт лишь для того, чтобы придвинуться, взять стакан с водой и помочь выпить. Влага хлестнула по горлу, обожгла стенки своей прохладой и помогла окончательно прийти в чувство. Хёнджин облизнул губы и откинулся на подушку. События, произошедшие совсем недавно, выстроились в цепочку и заставили вспомнить вечер. Последнее, что он увидел — был Феликс в руках коренастого парня и статуя Христа-Искупителя. Неужели всё же помог?              — Ликс, что произошло? Как мы тут оказались?              Голос был хриплым, надтреснутым. Ли сел обратно на стул и прислонился к спинке, утыкаясь взглядом в свои руки. Рио постепенно пробуждался, пуская на свои улицы рассветное солнце. Но в одной палате пятьсот двадцать три всё ещё стоял тот самый вечер, и с каждым словом картина такого недалёкого прошлого представала перед ними подобно фильму ужасов. Феликс рассказал обо всём — о том, как выкарабкался из рук Тарана, как убил фавельца, как дотащил Хвана до больницы, вернулся домой и поссорился с родителями настолько сильно, что услышал на прощание не «береги себя», а «пошёл вон».              Хёнджин отыскал его руку и мягко погладил тыльную сторону ладони. Слишком знакомая история.              — Прости, что тебе пришлось переживать это всё в одиночку.              Феликс посмотрел в глаза, встречаясь с той самой теплотой, по которой тосковала душа. Поднял их сомкнутые ладони и прислонился губами к сбитым костяшкам.              — Не извиняйся, — опалил горячим дыханием, кончиком носа задевая пальцы. — Эти ублюдки получили по заслугам и то даже меньше, а родители… Мы бы всё равно поругались, и я бы всё равно уехал. Просто так вышло, что это случилось сейчас и не совсем так, как я себе это представлял.              Хёнджин оказался в плену этих карих радужек. Будто бы с самого первого дня, увидев их, уже пропал. Он знал, в каком положении оказался Феликс и понимал, что находиться в Рио было слишком опасно для него.              — Тебе надо уезжать, — совсем тихо соскочило с губ и растворилось в палате напряжением. Как бы тяжело это ни было признавать, это была правда.              Ликс задержал дыхание. Посмотрел так пронзительно, что сердце в груди ударило сильнее. И ещё. Ещё.              — Надо, но… — он отодвинулся и запнулся. Слюна стала поперёк горла вместе с той эгоистичной мыслью, которая проскочила внутри и уже рвалась наружу. А скрывать её больше не было сил. — Я не хочу без тебя.              Настолько хрупко прозвучала эта повисшая в воздухе фраза, что в любой момент могла разбиться. Хёнджин сам перестал дышать и невольно сомкнул пальцы сильнее. Заметил, как румянец слабо мелькнул на коже, как губы сердечком поджались, как глаза стали большими-большими и опасливо посмотрели на него в ответ, не зная, чего ожидать.              Феликс пытался уверить себя, что не сможет простить. Но в итоге выбрал наступить на одни и те же грабли дважды: вновь неуверенно протягивал на руках переклеенное пластырями сердце.              А Хёнджин не хотел его больше топтать, решив оберегать.              — Значит, уедем вместе.              У Ликса внутри всё сжалось. Захлопал ресницами, будто бы не верил в то, что услышал.              — Ты серьёзно? — шёпотом и так неуверенно, но бабочки внутри уже порхали и щекотали крыльями душу.              Хёнджин приподнялся, хмурясь от пронзившей тело боли, и упёрся поясницей в подушку. Потянул на себя Феликса, вынуждая того соскользнуть со стула и сесть на край койки. Хотел быть ближе, потому что скучал. И будто бы только так можно было донести все слова, крутящиеся на кончике языка.              — Я тоже думал о том, чтобы перебраться в другой город, потому что здесь… Это всё не моё. Особенно теперь. Но ты моё, Ликс, — Хван медленно провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья, чувствуя, как под кожей бешено стучит пульс. — И я не хочу терять тебя окончательно. Если ты действительно думаешь уехать со мной — я буду только рад, но… — сглотнул и вдохнул воздух чуть глубже, — если ты хоть каплю сомневаешься, я не стану тебя удерживать.              Внутри заскребло. Феликс хотел, чтобы и удерживал, и обнимал, и больше не отпускал. Чтобы просто всё наладилось и эта чёртова чёрная полоса наконец сменилась белой — такой же чистой, как вся эта больница, впитавшая в стены слёзы, мольбы и подарившая надежду.              Ли придвинулся и наклонился, заглядывая в глаза. В них целая Вселенная, в отражении которой он сам. А в его собственных глазах уже другой мир, открывшийся только для одного человека.              — Я тебя люблю, — прямиком в приоткрывшиеся губы и утопая в долгожданном поцелуе.              Хёнджин забыл про физическую боль. Вплёл пальцы в волосы Ликса и притянул к себе. Ближе, глубже, пока между ними не осталось ни сантиметра, пока дыхание не стало общим, пока пульс не начал биться в унисон. Губы вспомнили друг друга — потрескавшиеся, но сохранившие мягкость, такие родные. Языки кончиками соприкоснулись и следом сплелись до застрявших в глотке стонов облегчения.              Феликс положил ладонь на шею и большим пальцем провёл по кадыку. Всего плавило от ощущения того, что они рядом. Прошедшие через свои десять кругов Ада, чтобы в конце осознать, что по отдельности уже никак.              Только вместе.              До сужающегося до них двоих мира. До этих губ, сминающих друг друга почти что голодно, пытаясь наверстать всё упущенное время. До мокрых звуков, ставших самой лучшей мелодией. До подскочившего пульса. До рвущихся навстречу сердец. До застывших в воздухе фраз.       Когда Феликс чуть отстранился, лбы соприкоснулись, и в этой тишине было сказано всё.              «Не отпускай».              «Не отпущу».              Пальцы спустились по светлым волосам до щеки и обволокли её жаром.              — Ликс… — голос Хёнджина прозвучал хрипло, прерывисто, но твёрдо. — Тебе нужно подойти к медсестре. Попроси, чтобы отдали мои вещи.              Ли моргнул, ещё не до конца вернувшись в реальность. Он ещё находился за её пределами, наконец вдохнув свежего воздуха и вырвавшись из этого океана потерянности.              — В карманах должны быть ключи от квартиры и машины, — продолжил Хёнджин, перебегая от веснушки к веснушке и разнося этим простым движением ток. — И телефон. Возьми всё.              Феликс нахмурился, отодвигаясь.              — Зачем?              Хёнджин провёл большим пальцем по его скуле и заправил светлую прядь за ухо.              — Телефон ты принесёшь мне, а ключи возьмёшь себе и пойдёшь ко мне домой. Тебе нужно нормально поспать хоть пару часов. В кровати, а не на стуле. Сходить в душ, поесть хоть что-то.              Феликс хотел возразить, но Хёнджин не дал, словно читал чужие мысли. Просто видел насквозь, ведь сам себя так же бы повёл.              — Я никуда не денусь. А ты… — взгляд стал мягким и укутал силуэт невидимым одеялом, — ты выглядишь так, будто вот-вот рухнешь. И я не хочу, чтобы следующим здесь оказался ты.              Феликс опустил глаза. Он действительно чувствовал, как тяжесть последних дней давит на плечи, как веки наливаются свинцом. Но мысль о том, чтобы уйти отсюда, оставить Хёнджина одного… Бросало из стороны в сторону.       — Ликс, — Хван притянул его ближе, пока их лбы снова не соприкоснулись. — Я никуда не денусь. Но мне нужно знать, что ты в порядке. Хотя бы немного.              Тяжело вновь отпускать руку, когда только нашёл её и крепко сжал пальцы. Но пришлось. Феликс кивнул и прошептал, что сейчас вернётся.              Оставшись в палате один, Хёнджин посмотрел в окно. Там виднелось поднимающееся солнце, затянутое розовой дымкой небо. Облаков нет. Предельно чисто. И в голове стояла поразительная лёгкость, словно груз наконец-то спал с плеч и перестал тянуть назад. Но не до конца.              У Хвана было незаконченное дело, и, прежде чем уехать, надо разобраться с ним раз и навсегда, чтобы призрак Уолтера больше не преследовал его и остался в залитом жаркими лучами Рио.              Ему понадобится всего неделя, чтобы потом начать жизнь с чистого листа.              Всего семь дней и окончательно раскрытое дело.