Сказания Харир-Аради

Загребая носками сапог песок и щедро обливаясь потом, Чимин наконец верит, что пустыня — далеко не только завораживающий бесконечный простор, устланный дюнами да барханами песчаными. Это ещё и смертельно опасное место, если быть слишком легкомысленным. Да, для неопытных путников каждый шаг здесь может стать последним, но для тех, чьё сердце было рождено среди горячих песков и яркого солнца, всё это — дом. На километры от них только пески. Но под ними кроются остатки некогда существовавшей цивилизации, по крупицам разбросанная в разные части страны история древнего государства. Чтобы добраться хоть до одного подземелья, сохранившего в себе отголоски и тайны старого мира, нужно потратить целую жизнь на исследования. Некоторым удавалось находить древние храмы или даже остатки цивилизации в виде засыпанных песком деревень в ущельях каньонов, но работа эта трудная и крайне неблагодарная. Разделившийся некогда надвое мир перестал быть прежним. Ранее, до великого бедствия, земли Харир-Аради были одним целым. Однако свершившееся пророчество обернуло половину шёлковых земель в песок. Песчинки осыпали землю, людей, поселения и водоёмы целую неделю, пока всё не затихло и кроме дюн по линии горизонта там не осталось ничего. Теперь Харир-Аради поделён на две отличные друг от друга половины: Каддасс-Аради — северная часть, в которой главенствует пустыня Бакур-Бага и древние традиции, здесь живут бакуры — ныне дети пустыни и солнца; и Басур-Аради — зелёная земля, южная часть страны, на которой южане благоволят научному прогрессу и стремятся к неустанному развитию. Со временем, и пустыня стала обитаемой. На то потребовались десятилетия, но необходимость вернуть торговый путь, лежащий через усопшую в песках Бакур-Бага часть некогда цветущей страны, была слишком острой. Люди, покинувшие свои родные земли, вернулись, чтобы вдохнуть жизнь в места, некогда звавшиеся домом. В пустыне почти ничего не растёт, в песках практически нет воды, но люди научились добывать её из-под толщи песка, из-под засыпанных руин. Жизнь в песках тяжела, но Чимину всегда казалось, что в этом есть некоторая романтика. Его всегда тянуло туда, где на много-много часов пути простираются золотые барханы, хранящие в себе самые сокровенные, великие тайны их народа. Одного народа, разбитого ныне надвое. — Молодой господин, у тебя куфия распалась, — вздыхает наёмник и подходит ближе, держа по привычке ладонь на рукоятке сабли. — Ты если будешь так часто её поправлять и теребить, то ясное дело, что долго она не прослужит. — У меня в ней обзор сужается, — ворчит Чимин, но стоит наёмнику снять с него платок, как он тут же замирает, пряча глубоко в себе недовольство. — На обзор внимания не обращай. Я тут, чтобы за обстановкой наблюдать. И ты делу не поможешь, если начнёшь плакаться, что песок на язык попал или в глаза. Юнги отточенными движениями покрывает волосы молодого господина куфией. Мужчина делает несколько оборотов платком через плечо и натягивает мягкую ткань южанину на нос. Чимин смотрит прямо в сосредоточенное лицо, щедро освещённое солнечными лучами, но также скрытое наполовину полосатой тканью. Вероятно, к ним, детям пустыни, солнце благосклонно. Их кожа кажется бархатной несмотря на жестокую жару и сухость. — Что? — спрашивает Юнги, замечая его пристальный взгляд. Чимин лишь хмурится, пойманный с поличным, и отводит взгляд в сторону. — Постарайся не капризничать, молодой господин, мы почти пришли к месту, где сделаем привал. Там и снимешь платок. Осветишь своей красотой стены ущелья, не волнуйся. Юнги хмыкает, когда фиксирует куфию незаметным узелком и возвращается к своему главному занятию — обеспечению безопасного пути. А Чимин дуется, но вовсе не на подтрунивание наёмника, а на собственное беспокойное сердце, которое от внезапной близости сбилось с привычного ритма. Или это всё жара? Ведомый за поводья тучный вьючный як кажется Чимину подозрительно громоздкой животиной. Он постоянно жуёт джантак и прочую скудную растительность, попадающуюся на их пути. Однако, толк от него всё же есть — як тащит на себе всё их продовольствие. От запасов еды и воды до исследовательских материалов и сменной одежды. А ещё под боком яка можно спрятаться от палящего солнца, хотя и от самого животного жарит едва ли меньше. Чимин окидывает взглядом идущего впереди него наёмника. Поступь мягкая, кажется, что под ним даже песок не шуршит. У бакура ладная, крепкая фигура, закрытая сейчас многослойными одеяниями. За спиной развевается полупрозрачная накидка с капюшоном. И если всё-таки у Чимина в голове и были некоторые представления о разбойниках и пустынниках, то Юнги их вовсе не оправдывает. Он кажется сдержанным молодым человеком, который однако не чурается дерзкого словца. На крепких бёдрах красиво изогнутый ятаган с резной рукоятью и несколько кинжалов разных форм и размеров, и Чимину безумно интересно узнать, подо что был заточен каждый из них. — Молодой господин, — певуче тянет бакур впереди, а Чимин отрывается от беззастенчивого разглядывания, — ты бы не плёлся позади. У меня хороший слух, но даже я могу не заметить, если тебя вдруг утащат пески. — Что? «Утащат пески»? — чуть пугается Чимин, равняясь однако с мужчиной. Они почти одного роста, поэтому Чимину не приходится задирать голову, чтобы увидеть хитрый прищур. — Конечно. Бакур-Бага коварное место, особенно для таких тонких натур. Чимин быстро осматривает пески под ними и не замечает ничего опасного. Ни под ногами, ни в несколько стадиев дальше. Песок как песок. Над ним смеются или всё же дают дельный совет? Но испытывать судьбу в месте, где его жизнь ему не принадлежит, но добровольно возложена на плечи незнакомца, Чимин не решается. — Тогда что же опытный бакур посоветует мне делать в случае опасности? Юнги кивает на правильный вопрос. — Не отходи далеко и слушайся меня. Моя работа — обеспечить твою безопасность. — Как-то слишком уж просто, — фыркает Чимин. Он делает вид, что его привлекают дюны в противоположной от бакура стороне, поэтому он вглядывается в рябящий от жары воздух. — Значит, будет не так сложно этим правилам следовать, верно? Чимин молча соглашается. Что ж, не мешаться под ногами он умеет. — Так, и куда мы сейчас идём? — вопрос резонный, ведь пустыня не то что большая, она огромная. Затеряться в барханах, уйти не туда, сбиться с пути из-за жары проще простого. И даже если им известно направление и нужный храм, укрывший в себе древние тайны, это отнюдь дорогу не упрощает. — Малый храм Муат, нужный тебе, лежит не близко. Отсюда дня три пути точно, и это в случае, если не будем подолгу засиживаться и не попадём в бурю. А пока мы идём туда, — Юнги кажет рукой в сторону высящихся над песками алых каньонов. Из-за жары картинка перед глазами плывёт и кажется, будто вдалеке каньоны танцуют жаркие народные танцы. — Там мы сделаем первый привал, потому что солнце уже близится к зениту. — И как долго мы будем пережидать солнцепёк? — интересуется Чимин. Он чувствует, как по вискам уже катятся капельки пота одна за другой. И если Юнги наверняка сможет двигаться под прямым солнцем, то Чимину такое испытание вряд ли под силу. — Часа три. Затем продолжим путь. Пустыня обманчива — это Чимин понимает сразу. Каньоны, к которым их вёл Юнги, сначала казались достаточно близко. Смерив расстояние на глаз, южанин дал бы им на дорогу всего-то час. Но только лишь спустя несколько часов изматывающего пути им всё же удаётся подобраться к расщелине меж двух песчаных скал, уходящей в глубь пугающим лабиринтом. — Полезай на яка, молодой господин, — говорит бакур, тормозя перед карманом из пористой, рельефной породы. — Теперь уж точно пора. Чимин смотрит на яка недоверчиво. Весь путь до каньона он проделал собственными двумя, отчего-то не желая седлать животину. До того он объезжал только лошадей, но то животные быстрые, с норовом. Они были понятны ему. А вот яки, обитающие лишь вблизи границы с пустыней, пока на его жизненном пути не встречались. Юнги поправляет ремни на животном и смотрит в лицо южанина с явным вопросом. — Неужели боишься? — одна бровь бакура подозрительно ползёт вверх, когда он понимает, что Чимин не рвётся карабкаться вверх на яка, а смотрит на него из-подо лба. — Совсем нет. Просто… на нём и так слишком много вещей, а тут ещё я. Тяжело ведь. Чимин врёт абсолютно неправдоподобно и он сам об этом знает. Юнги складывает руки на груди, вздыхая. — Взрослый як способен нести на себе вес, равный двум якам. От наших вещей ему ни горячо ни холодно, а твоё изнеженное южное величие он и подавно вынесет. Чимин только приоткрывает губы, чтобы возразить насчёт своей изнеженности, но Юнги по-доброму хмыкает и встаёт боком. Он складывает ладони вместе и упирает тыльной стороной в собственное колено. — Правой ногой на меня, хватаешься за рожок седла и вторую ногу перекидываешь. Давай, молодой господин, нам пора уходить в тень, иначе зажаримся. — Прямо-таки зажаримся, — ворчит Чимин, когда закидывает руку на плечи бакура и всё же взбирается на спину яка. Животное даже не возится в ответ, как обычно делают лошади, стоит им почувствовать на себе вес наездника. Юнги снизу коротко гладит скатавшуюся в толстые нити шерсть и наматывает поводья на запястье. — Осталось немного, господин. А пока я расскажу тебе о месте, где мы находимся, — они ступают в образовавшийся временем горный карман, внутри него простирается длинный коридор, стенки которого уходят далеко вверх. Чимин задирает голову, различая в расщелинах яркое, почти белое небо. Днём в пустыне оно всегда сероватое, редко — голубое. Вот и сейчас смотреть вверх больно до слезящихся глаз. — Древние и не только поселения любили укрываться в каньонах вроде этого. Долгие лабиринты с лёгкостью путали врагов и не давали подобраться к сердцу поселения. В это же время здесь обычно пряталась линия обороны, которая всегда первой узнавала о лазутчиках. Однако нападения не были частым явлением. — Какая интересная пористая порода, — Чимин тянется к стенкам ущелья, касаясь шершавой поверхности пальцами. На подушечках остаются крупицы песка, которые он растирает меж пальцев. — Сильные ветра могут и не такое сотворить с природой, — отвечает бакур. — В этих коридорах постоянно гуляет сквозняк. — А внутри больше места? — Да. Скоро увидишь. Чем-то каньон напоминает муравейник. Множество маленьких тоннелей и коридоров ведут к центру, где сосредоточена вся жизнь. И правда. Они недолго плутают по извилистому каменному лабиринту, когда пространство вокруг них становится заметно шире, а после поворота они вовсе попадают в заброшенную деревню. Как Юнги и говорил. Над головами множество деревянных мостов, местами с оборванными верёвками, и потрёпанные ткани шатров, служащих ранее чьим-то жилищем. Они идут глубже, теряясь в заметённых песком и мусором улицах. Юнги находит им укромное место под тканевым навесом, где прекрасно поместится як. Только тогда Чимин может спешиться и полноценно оглядеться. Здесь заметно прохладнее, чем снаружи. Через множество расщелин и отверстий над головой сюда попадает солнечный свет, но его всё равно мало, поэтому здесь довольно сумрачно. — Почему люди ушли отсюда? — спрашивает Чимин, оглядываясь. Деревня заброшена, но по ней видно — люди жили здесь вовсе не сотни лет назад. Это было совсем недавно. Может, с тех пор минуло около ста двадцати лун. Бакур неподалёку расправляет спицы их ситцевого шатра. Он подзывает Чимина ладонью и просит подержать одну сторону, пока он крепит ножки к земле с другой. Южанин наблюдает за каждым действием, ожидая ответа на свой вопрос. — Потому что в пустыне сложно жить. Пустыню можно попробовать пройти, в ней можно добывать знания или известняк, вроде этих горных пород, но жить здесь отважится далеко не каждый бакур. — Из-за нехватки воды и пищи? — предполагает Чимин. Юнги выглядывает из-за устанавливаемого шатра и стягивает платок с лица. — Догадливый молодой господин, — он смеётся, демонстрируя хитрую маленькую ухмылку южанину. Чимин отводит взгляд, продолжая изучать обстановку. — Но ещё здесь водятся мелкие хищники, чьи атаки крайне непредсказуемы и опасны. Бакур обходит шатёр и садится на корточки рядом с Чимином, закрепляя спицы и с этой стороны. — Скорпионы и змеи? — понижает голос Чимин. — Верно, господин. Змеи любят каменистые поверхности и нападают, если нарушить их покой. Но вот скорпионы, — он вздыхает, ловко просовывая верёвку в петлю, — они живут в песке, нападают внезапно и жалят беспощадно. Эти зверюги дружат со смертью и никогда, запомни, никогда не упустят возможности познакомить с ней и тебя. Па! Юнги резко цапает Чимина ладонью за лодыжку да так неожиданно, что тот отскакивает в сторону, смотря на пустынника во все глаза. Мужчина смеётся, поднимаясь на ноги. — Напугался? — С тобой точно не соскучишься, — сквозь зубы говорит Чимин, чувствуя, как жар возвращается к лицу. Он стягивает платок и обмахивает им алые щёки, отворачиваясь от бакура. Юнги ещё недолго шуршит за спиной, иногда бормоча что-то себе под нос или разговаривая с яком. А Чимин не спешит возвращаться к нему — больно уж нравится этому нерадивому северянину пугать его. Не со зла, Чимин уверен, но возможно со временем он научится сразу отличать шутку от серьёзного предостережения. Окружающее их пространство поражает его своей монументальностью. Тут природа сливается с деятельностью человека, образуя нечто совершенно новое и потрясающее. В углублениях пород люди смогли построить себе жилища. Улицы между собой связаны мостами и канатами. Деревня выросла не только в длину, но и в высоту, растягиваясь на несколько этажей. А свернув за угол, Чимин видит исписанные молитвами стены. Бакуры — глубоко верующий народ. В отличие от юга, здесь всё ещё живы легенды о божествах, им поклоняются и в походы отправляют, предварительно попросив покровительства Муат или другого сильного божества. Чимин задерживается у стены с писаниями. Сверху падает один солнечный луч, попадая ровно на стык земли и стены. Чимин скользит кончиками пальцев по исчерченной породе, стараясь разобрать выскобленный кем-то текст. — Это джамаат хана. Комната для молитв. На стенах обычно пишут стандартную молитву за благосостояние поселения, — говорит Юнги, бесшумно подобравшись сзади. Но Чимину удаётся сдержаться и не вздрогнуть. — Здесь молятся, когда охотники уходят в путь или когда в деревне вот-вот появится новорождённый. Это всегда большое событие для людей. — Интересно, как у северного народа сохранилась вера в высшие силы и божества. Южане совсем от этого отошли, отдав предпочтение собственным знаниям и прогрессу. Они остаются в джамаат хана, однако Чимин подбирается ближе к бакуру, чтобы услышать его мысли на этот счёт. Ему, как исследователю и ребёнку науки, крайне интересно знать подобные детали. В конце концов, хочется разобраться, в чём же потенциальная разница между народами Харир-Аради. — Попробуй выжить в смертельно-опасных песках без веры в лучшее, — говорит серьёзно бакур. — Каждый во что-то верит, каждый на что-то надеется. Вы думаете, что мы язычники, потому что упёртые и не хотим переступать порог новых знаний. Но мы верим в богов, потому что хотим выжить. Матерям проще жить, если они просят защиты для своих детей у Муат. — Верно. Легче дышать, если думаешь, что за тобой кто-то присматривает, — кивает Чимин, с интересом слушая рассуждения Юнги. — В кого веришь ты? — В великую богиню Муат. Она покровительствует всем, в том числе и путникам. Если тебе интересно, я расскажу и про других богов, времени у нас много. Но сейчас нам пора в шатёр, господин. Солнце уже в зените. — А для чего нам шатёр, если мы и так в укрытии? — спрашивает Чимин, однако шагает в обратную сторону к их временной остановке. — Чтобы ты поспал. Нам долго идти, до глубокой ночи будем в песках. Чимин скептически относится к предложению поспать посреди дня, но в шатре царит комфортный алый полумрак. На земле расстелены циновки, на которые они одновременно ложатся. Чимин делает несколько глотков из бурдюка, помня, что нужно экономить воду, а он и так пропотел сегодня знатно. Убрав бурдюк в сторону, он складывает руки под голову и смотрит вверх, обдумывая всё увиденное и услышанное за несколько часов пути. И пока Юнги лёжа ковыряет ножом щёлку в скорлупе ореха, который он выудил из мешочка с едой, Чимин быстро засыпает вопреки своему нежеланию. Пустыня вымотала его, потому веки послушно опускаются. В конце концов, его бакур знает наверняка, как правильно жить в пустыне — Чимин убедился в этом не единожды. Когда Чимин открывает глаза, повсюду по-прежнему бордовый полумрак, но бакура под боком нет. Он трёт глаза и поражается, какие у него горячие ладони. Во рту засуха, сравнимая с пустыней, в которой они сейчас и находятся. Ему никогда не нравился дневной сон, потому что после него всякий раз ощущения, будто стадом яков переехало. Чимин тяжело поднимается, выползая из шатра. Снаружи оказывается светлее, но полумрак каньона дарит ощущение заката дня. Юнги замечает Чимина сразу. Он оборачивается с маленькой улыбкой в уголке губ. Бакур перевязывает свои одеяния, крепя снятый на время отдыха пояс с ножами. Металлический лязг ятагана о камни заставляет Чимина проснуться окончательно. — Как спалось, господин? — Крепко, но теперь голова кругом. Где я оставил воду? — Чимин тянется к поясу и понимает, что бурдюка нет. — В пустыне вода на вес золота, молодой господин. Однажды она может спасти тебе жизнь. Больше не разбрасывайся ею, — Юнги подходит ближе и передаёт в руки полный воды бурдюк. — Ты готов продолжать путь? Чимин, который понятия не имеет, что случилось с его водой, пока он спал, смотрит перед собой растеряно. Он всё ещё вяло моргает, глядя в открытое лицо северянина. Оказывается, у того плавные, точно ветряные волны на песчаном полотне, черты лица. А из-за сухого воздуха его губы кажутся бледнее обычного. Чимин точно уж не знает, как это «обычно», но сейчас верхняя губа бакура бледнее нижней, однако он уверен — стоит пройтись по ней языком, смочить водой или прикусить, и тогда она точно раскраснеется от хлынувшей крови. — Молодой господин, приходи в себя после сна. Не будем терять драгоценные минуты пути на переглядки. Чимин промаргивается и делает несколько жадных глотков воды, когда Юнги снова занимается своими делами. Он быстро сворачивает шатёр, поит яка и яростно чешет тому загривок. Животное, кажется, радо такой ласке, и потому тычется мордой в грудь мужчины. Чимин, стоящий в стороне, наблюдает за ними с нескрываемым любопытством. Он делает себе пометку в голове, чтобы не забыть написать об этом моменте в своём путевом дневнике. Никакого путевого дневника до пустыни у Чимина, конечно же, не было, но он не мог упустить возможность запечатлеть множество удивительных или спорных моментов из своей исследовательской поездки. Лучше всего у него получается изъясняться именно текстом, потому в сумке на боку яка Чимин припас перьевые ручки, несколько баночек чернил и некоторое количество туго скрученных свитков, чтобы не упускать детали и записывать все свои наблюдения. В пустыне всё так же жарко и до изнеможения сухо. Воздух, вдыхаемый через платок, душит. Чимин закашливается и несколько раз смачивает губы и горло, но этого не хватает на долго. Пот, кажется, уже не катится с него градом, как это было в самом начале пути, но теперь из-за этого он чувствует себя ещё хуже. Он смотрит перед собой, различая образ бакура в паре шагов от него. Рядом як, лениво несущий провизию и вещи. Всё ровно так, как было изначально, но только Чимин чувствует, что ему уже не до исследований и изучения новой территории. Перед глазами стремительно темнеет, да так, что очередной тяжёлый шаг загребущими песок сапогами ему не даётся. И ровно перед тем, как ясное сознание покидает его, он слышит взволнованный голос поблизости.