Сказания Харир-Аради

Чимин, на счастье Юнги, оказался любознательным, но опасливым юношей, который, в самом деле, не собирался слишком сильно самовольничать, по крайней мере, пока. Очень хотелось верить, что даже когда он привыкнет к пустыне достаточно, то не станет мнить себя бывалым путешественником. Как показывает практика, знать Бакур-Бага может лишь тот, кто позволил ей стать частью себя самого. Юнги усмехается своим мыслям. Есть в этом нечто мистическое, если подумать. Как будто пустыня знает, кто на самом деле чужак, а кто свой и кому позволено проникать в её тайны. С тихой нежностью, совершенно ему не свойственной, бакур вспоминает часы сна в каньоне. Густой сумрак с редкими лучами солнца, дарующий хоть какую-то прохладу, сухой воздух, красный камень, окружающий их. В старой деревне, забытой не только людьми, но и богами, Юнги всегда нравилось. Было в ней что-то особенное, дарующее покой. Может быть от знания, что люди сами ушли оттуда, оставив это место, может быть, по какой-то другой причине — он не уверен. Но это, в общем-то, совершенно не важно. Важно лишь то, что Чимин тоже искренне заинтересовался этим местом. Странным образом это радовало Юнги. Жить в пустыне, в самом деле, непросто. Люди пытались обуздать её норов, но даже в таких, казалось бы, тихих и защищённых от Халуун Муу да любых других бедствий каньонах, всё равно было тяжко. Именно потому в итоге все поселения бакуров расположились на самом стыке с Бакур-Бага. Их путь продолжался неспешно, в том самом ритме, который обычно подходит для людей, впервые ступивших на раскалённый песок. Самый солнцепёк они переждали в старой деревне и теперь продвигались дальше. Путь их пока что лежал не так и далеко от границы пустыни и зелёной земли, сейчас они находились не шибко глубоко в песках, но как только ноги их ступят на Бахум-Тали, дорога проведёт их в самое сердце пустыни. И от священности предстоящего у Юнги всё невольно замирает внутри. Он слишком давно не ходил Дорогой веры. Мысли его возвращаются к отдыху в деревне слишком настойчиво. На этот раз память подбрасывает картинки умиротворённо спящего Чимина, который, кажется, в самом деле доверял ему более чем полностью. И, если говорить честно, это вызывало в Юнги две совершенно разные эмоции. С одной стороны хотелось недовольно цыкнуть и прочитать лекцию о том, что всегда нужно быть начеку, нельзя забывать о собственной безопасности и быть слишком доверчивым. С другой — ему льстило такое отношение. Конечно, Чимин платил ему, потому, наверняка, думал, что абсолютно защищён. Но Юнги мог бы ему много рассказать о том, как в пустыне порой ведутся дела. Мог бы, но не станет. Он, в конце концов, не хотел бы терять чужое расположение. Им ещё слишком долго быть бок о бок, чтобы рисковать хорошими отношениями, которые начали складываться едва ли не с первой минуты знакомства. Юнги прикладывает ладонь ко лбу козырьком, защищая глаза от солнечного света. Всматривается в зыбкое дрожащее от жары марево. Он знает, что где-то недалеко есть оазис, в котором можно провести ночь и заодно хорошенько отмыть себя от пота и песка. Такой возможности им не представиться после ещё несколько дней, так что было бы глупо упускать её сейчас. К тому же, несмотря на то, что Чимин держится весьма неплохо для новичка, Юнги знает коварство солнца, так что вопрос времени, когда южанина накроет первым тепловым ударом. Будто отвечая его мыслям, позади раздаётся подозрительный звук. Только теперь он понимает, что Чимин был подозрительно тихим уже довольно долгое время. Практически всё время, начиная от каньона, они прошли в тишине. Не было ни вопросов, ни попыток завести беседу. Юнги заметил в какой-то момент, что юный господин будто погружён в свои мысли и не хотелось его отвлекать от них, а потом собственные раздумья поглотили слишком сильно, оставляя лишь привычку отслеживать любое изменение вокруг. Юнги развернулся на звук резко, как раз в тот момент, когда Чимин осел на песок, кажется, теряя сознание. Бросился к нему, подхватывая под руки и пытаясь поставить на ноги, но те очевидно слушались плохо. — Молодой господин, ты слышишь меня? — Юнги подавил желание его встряхнуть, всё равно не поможет особо. Наверняка этот дурень терпел какое-то время своё плохое состояние и не удосужился сказать о том, что ему нехорошо. Что только творится в этой очаровательной голове, а. Перехватив юношу одной рукой за талию, второй Юнги осторожно похлопал его по щеке. — Чимин, — окликнул он уже мягче, — давай, открывай глаза. Нужно усадить тебя на яка. Не дожидаясь, пока на него отреагируют, свободной рукой Юнги отцепил от пояса бурдюк и зубами вытащил пробку. Он осторожно смочил чужие губы, заставив их приоткрыться, и влил совсем немного живительной влаги. Достаточной, чтобы смягчить сухость во рту, но недостаточно для того, чтобы ненароком захлебнуться, а потом щедро плеснул водой в лицо. Экономия экономией, но в такие моменты он жадничать воду не собирался. В конце концов, запасы у них были, а пополнить их ещё будет возможность, уж Юнги постарается. Чимин замычал, дёрнулся в его руках, поднял руки, слабо упираясь бакуру в грудь. Не отталкивая, а словно пытаясь почувствовать твёрдую опору. — Ну, как ты, молодой господин? — участливо поинтересовался Юнги. — Слышишь меня? — Угу, — едва приоткрывая глаза, ответил тот. — Тогда помоги мне, я сам тебя на яка не затащу. — Зчем? — едва двигая языком и глотая буквы, спросил Чимин, хмурясь. Очаровательно. — Затем, что пешком до оазиса ты не дойдёшь. Я мог бы понести тебя на руках, но так мы потратим больше времени, в которое могли бы наслаждаться нормальных отдыхом. Ну… давайте, молодой господин. Юнги, всё так же придерживая Чимина одной рукой, ловко управился с тем, чтобы убрать наполовину опустевший бурдюк обратно на пояс, а потом обхватил спутника уже обеими руками. Он невольно порадовался, что як у них оказался послушным — заметив, что люди остановились, сам замер, потянувшись к кстати оказавшейся рядом сухой траве, торчащей из песка. Флегматично и спокойно животное отреагировало и на дополнительную ношу в виде Чимина, которая вряд ли была сильно тяжелее остальных вещей. Юнги подхватил длинный ремень, предназначавшийся для того, чтобы закреплять ношу, закрепил его с одной стороны и, обойдя яка, с другой сделал тоже самое, фиксируя растекшегося по широкой мохнатой спине животного южанина. Так Чимин по крайней мере не съедет в песок, если сознание его снова решит отключиться. Юнги вздохнул, поправляя закреплённые на боках животного сумки, ещё раз поправил крепление ремня и взволнованным взглядом осмотрел юношу. Оценить его состояние не получилось — Чимин спрятал лицо в сложенных на спине яка руках. Затолкав поглубже беспокойство, готовое сорваться ворчанием на изнеженных южан, неприспособленных к жизни нигде, кроме их зелёных лесов, Юнги вздохнул. Не хотелось, чтобы Чимин сейчас воспринял это как насмешку. В конце концов, будет ещё возможность подразнить его так, чтобы оно не вызвало ни обиды, ни злости. Да и Чимин уж точно не виноват, что так сложилось и он плохо — как большинство жителей зелёной земли — переносит жар пустыни. Як двинулся медленно вперёд, понукаемый бакуром. Юнги остался идти рядом, а не привычно чуть впереди. Он присматривал за своим молодым господином, надеясь, что обойдётся без очередного обморока. Хотелось как-то отвлечь Чимина, чтобы тот не варился в своём плохом самочувствии, так что Юнги аккуратно тронул его колено под многослойным одеянием. — Ничего, молодой господин, такое со всеми случается, кто впервые здесь, — заметил он, не зная, правда, слышат его или нет. — Я помню, меня ещё несколько дней от непривычки мутило. Другие наёмники, взявшиеся за моё обучение, намучились со мной. Долго ещё подшучивали и напоминали о том, как я в обмороки плюхался. Песка тогда наглотался — на всю жизнь хватило. Юнги смотрит вперёд, но движение замечает боковым зрением и чуть поворачивает голову, встречаясь взглядом с Чимином. Тот глядит на него с интересом, но вид у него измученный. Юнги чувствует новый прилив несвойственных ему чувств. Хочется позаботиться и облегчить как-то юноше его страдания, но до оазиса всё равно ничего толком сделать он не сможет, так что сейчас просто улыбается уголками губ. — Врёшь, — негромко и как-то обвиняюще заявляет Чимин. — Что б ты да в обмороки… Юнги хмыкает. — У меня нет причин обманывать тебя, — замечает он. — Хотя мне льстит твоё недоверие, я всё же не всегда был таким, каков сейчас. Когда-то я совершенно не знал пустыню и наше первое знакомство окончилось для меня, в самом деле, не лучшим образом. Чимин смотрит на него сквозь спутанные ресницы. Бледный немного, но вроде бы не собирающийся снова терять сознание, он всё равно выглядит не лучшим образом. — Тогда мне повезло, что ваши с ней отношения стали намного лучше, — пробормотал он спустя несколько мгновений, словно до этого искал в себе силы, чтобы просто разомкнуть губы. На их счастье, оазис в самом деле оказывается не слишком далеко. За яком и отдыхающим на нём Чимином Юнги не сразу заметил его появления, но почувствовал воду безошибочно. Её сладкой прохладой потянуло в воздухе и бакур тут же подхватил поводья яка, меняя направление его движения. По глазам резануло яркой зеленью, резко контрастирующей с однообразно-жёлтым пейзажем пустыни. Высокие пальмы, деревья чуть пониже и густой кустарник, разросшийся вдоль берега большого озера с довольно чистой водой, казались будто отдельной от Бакур-Бага частью. Словно кто-то налепил одну картинку на другую. Тем не менее в пустыне оазисы встречались пусть не на каждом шагу, но редкостью точно не были. Среди детей пустыни ходила легенда, что это кусочки старого мира, призванные напомнить людям о том, чего лишило их бедствие, случившееся многие столетия назад. Как будто без этих напоминаний им жилось недостаточно тяжело. Юнги даже радовался, что возможность увидеть оазис есть не у всех. Это всё равно, что показать мечту, дать подержать в руках, и тут же отнять. Несправедливо. Впрочем, к тому, что мир несправедлив, Юнги привык уже давно. Подходящее место для остановки нашлось практически сразу — в окружении кустарника с нависшими над головами пальмами. От солнца они не спасали, но для этого у них был шатёр. А вечером и ночью тут будет довольно уютно, к тому же кустарник спрячет их от возможных чужих глаз. Як остановился и грузно выдохнул, тоже уставший от утомительного и жаркого перехода. Юнги не мог не понять его, но сейчас его мысли заняты совсем другим. Чимин, кажется, снова провалился в какое-то забытье, потому пришлось долго его звать и даже потрясти за ногу, прежде чем он отреагировал. — Давай, молодой господин, сползай, — позвал он, поймав расфокусированный взгляд тёмных глаз. — Время отдыхать и охлаждаться. Восприняв приглашение сползать весьма буквально, Чимин едва ли не свалился с яка прямо Юнги в руки. И хорошо, что тот был готов его поймать в любом случае. — Осторожнее, ну, — пожурил несерьёзно, прижимая Чимина к себе крепче. — Если ты свернёшь себе шею, шею за тебя свернут и мне. Открывай глаза, Чимин. Юноша будто послушался его. Они встретились взглядами, несколько долгих мгновений безмолвно смотря друг на друга, словно бы изучая. И Юнги хотел уже было разрядить обстановку, пошутить или отвлечь внимание на прохладную воду, в которую сам бы с наслаждением окунулся, но Чимин его опередил. — Мне от тебя только сильнее печёт, — пробормотал он, хмурясь и поджимая губы будто недовольно, ладонями поглаживая бакура по груди. Что ж, шутить расхотелось, как и отпускать Чимина от себя хотя куда-то. Сердце пропустило предательски удар, заставляя стиснуть объятия крепче всего на один короткий миг. Бакур-Бага слабостей не прощает, — напомнил он себе. Это плохая идея. Очень плохая идея. Юнги вздохнул, чуть отстраняясь от юноши и негромко хмыкнул, представляя, как стыдно тому станет, если он вспомнит этот эпизод, когда придёт в себя. И это будет честно, Юнги полюбуется его смущением с большим удовольствием. Чимин ждёт, пока Юнги установит шатёр, сидя под раскидистой пальмой. Он всё ещё выглядит неважным образом и ему явно нужно спрятаться от палящего солнца как можно скорее. Юнги старается сделать всё быстрее, проверяя крепления шатра, чтобы тот не рухнул вдруг в самый неподходящий момент. — Забирайся, молодой господин, — приглашает он, когда место отдыха готово и шатёр закреплен надежно. Чимин выглядит осоловелым и потерянным, смотрит на него сначала будто непонимающе, но потом всё же переползает в укрытие, оставляя за собой по песку следы. Кажется, силы у него совсем на исходе. Наблюдать за тем, как юноша тяжело валится на циновку, отчего-то неприятно. Юнги отмахивается от этого чувства, находит кусок ткани в одной из сумок, припасённый на такой вот случай, и направляется к воде, чтобы смочить её хорошенько. Вода в озере прохладная и чистая — сразу видно, что караваны останавливаются тут не часто. Они ходят другими дорогами, предпочитая сразу держать путь в самое сердце пустыни, а не закладывать большие крюки. Юнги умывается хорошенько, обещая себе, что ближе к вечеру обязательно окунётся в воду по самую макушку. Пренебрегать возможностью смыть с себя песок он не собирается, но делать это лучше, когда солнце совсем покатиться к верхушкам дальних барханов. Вернувшись к их маленькому лагерю, Юнги присаживается в тень шатра и склоняется над Чимином, который, кажется, задремал. Осторожно, стараясь не напугать, он проводит прохладной тряпицей по щеке юноши. Тот вздрагивает, но глаз не открывает. Только довольно стонет, невольно, явно почти не отдавая себе в этом отчёта, начиная тянуться за приятными ощущениями. Юнги улыбается уголками губ. Он обтирает кожу осторожно, потом снимает куфию, откладывая её в сторону и спускается тряпицей по шее, стирая капельки пота и песчинки. — Какой же ты нежный, молодой господин, — мягко замечает Юнги. — Точно хрупкий цветок, которому претит засуха. Именно так, напоминает Юнги ещё раз сам себе. В том их главное отличие друг от друга. Чимин — цветок, а сам Юнги — пустынная колючка, чьи корни уходят так глубоко в землю, чтобы добраться до живительных подземных вод, что выдрать её не представляется возможным. Грубой колючке и нежному растению с мягкими бархатными лепестками нечего делать рядом друг с другом. Они никогда не уживутся вместе, потому что привыкли к разным условиям. До воды приходится сходить ещё несколько раз. Юнги в итоге хорошенько полощет тряпицу, складывает аккуратно и устраивает её на лбу у Чимина, который, кажется, погрузился в ещё большую дрёму. Ему явно стало лучше. Он уже не выглядел так, словно вот-вот начнёт бредить от перегрева. Бредить начинает Юнги, хотя температуры в пустыне для него привычное дело. Устроившись на боку и подперев голову рукой, бакур внимательным взглядом — в бытность свою новичком в пустыне он местность осматривал не так пристально — скользит по чужому лицу. Его запоздало бросает в жар от чужих, сказанных не так давно слов. Как будто только вот приходит настоящие осознание и понимание того, что он услышал. Конечно, Юнги знает много историй, в которых пустыня сближала двоих. Юные девы бежали с наёмниками от гнева родителей, скрывались в пустыне и находили свой дом по другую сторону Бакур-Бага. У кого-то получалось стать друг другу не только любовниками, но настоящей семьёй. Правда, справедливости ради стоит уточнить, что это были скорее исключения из правил. Чаще всего девы возвращались в родительский дом, и их история становилась одной из множества баек, которые можно услышать в «Ржавом клинке» или у костра в караван-сарае. Юнги никогда не слышал, чтобы молодой господин рискнул всем и бросил сытую, полную довольства и достатка жизнь ради какого-нибудь бакура. Хотя, признаться честно, о подобных связях был наслышан. Но, как любят говорить наёмники: «Всё, что происходит в пустыне, в ней же остаётся». Наверное, неосторожные слова Чимина тоже должны стать тем, что останется навсегда тут, в этом оазисе среди песков. Как останутся тут и эти минуты, в которые Юнги жадно смотрит на красивое лицо своего нанимателя, любуясь веснушками на щеках, таких мягких и совсем по-юношески округлых, чуть выгоревшими ресницами, влажными прядями волос, липнущими ко лбу и вискам да чуть потрескавшимися немного сухими губами. Пустынные духи свидетели, может быть Юнги бы и хотел, чтобы сказки становились реальностью. Но он даже не уверен, что Чимин был серьёзен. Этот очаровательно серьёзный юноша, до безрассудного смелый и совершенно не знающий мира, в котором живёт Юнги, вряд ли вообще мог задуматься о чём-то подобном. Он слишком горит своими изысканиями, так что проще всего — выбросить из головы эти глупости. И напомнить себе ещё раз о том, что Бакур-Бага не прощает слабостей. С этими мыслями Юнги позволяет себе погрузиться в сон всё так же лёжа на боку. Просыпается он уже когда закат начинает разгораться и его яркие краски разгоняют пыльную завесу, которой было укрыто небо большую часть дня. От воды немного тянет прохладой, что особенно ощущается разгорячённой кожей после сна. Чимина рядом не обнаруживается. Юнги несколько мгновений пытается понять, почему в шатре он один, но в итоге просто переворачивается на спину и перекатывается по циновке головой, замечая сидящего у воды южанина. Вероятно, ему стало лучше после сна и своеобразного компресса. Что ж, не понадобились даже резко пахнущие сухие травы, которые Юнги взял в привычку брать с собой. Они хорошо приводили в чувства, помогали выбраться из глубокого небытия и, по верованиям пустынников, обладали магическими свойствами. Может быть, не настолько сильными, как если бы их делало знаменитое сестринство, но их свойств тоже вполне хватало для исцеления. Юнги садится, встряхивает головой, прогоняя остатки сна. Некоторое время смотрит на темнеющий силуэт Чимина, окутанный закатом. На фоне дрожащей поверхности воды, отражающей в себе очистившееся высокое небо, он выглядит сказочно. Юнги вспоминает старые истории, которые рассказывала ему мама в детстве. О пустынных духах, о могущественных созданиях в волшебных сосудах, способных поменять местами небеса и землю, о смелых прекрасных принцах, чьи королевства лежали в самом сердце песков. Это уже повзрослев он понял, что Бакур-Бага очень далека от того волшебного и сказочного мира. Она сурова и жестока, признаёт лишь грубую силу и стойкость духа. Но, если честно, те мамины истории Юнги в сердце хранит всё равно. Они ему нравились тогда, нравятся и теперь, хотя многие их детали уже стёрлись из памяти. Он поднимается на ноги, потягивается и с наслаждением хрустит костями. — Как чувствуешь себя, молодой господин? — спрашивает Юнги, подходя ближе. — Гораздо лучше, — отзывается Чимин, не поворачивая головы, а когда бакур садится рядом, тихо вздыхает. — Спасибо, что помог. Юнги кивает с усмешкой. — Плохой бы был из меня проводник, брось я тебя лежать на песке, — замечает он. — И всё же в следующий раз, пожалуйста, господин, дай знать, если тебе станет дурно. Желательно, как только начнёшь чувствовать хоть малейшее недомогание. — Мне не нравится выслушивать о том, что я изнеженный южанин, — неожиданно честно признается тот, слегка хмурясь. — Это не было моим выбором — родиться в Басур-Аради. И не моя вина, что на месте когда-то зелёной земли теперь раскинулась Бакур-Бага. Это задевает. Юнги склонил голову набок. Что ж, мало кто решался поднять эту тему обычно. Южане предпочитали терпеть, а не ставить удобные для себя в общении с наёмниками рамки. Когда дело касалось караванов, там всё было предельно ясно — купцы не терпели к себе панибратства или чего-то, что даже мало-мальски походило бы на неуважение. Хотя Юнги, если честно, вообще никогда не думал о фразе «изнеженный южанин», как об оскорблении. — Прости, — говорит он спокойно, и Чимин, наконец, переводит на него слегка удивлённый взгляд. — На самом деле я даже не думал, что это могло быть так неприятно. Но я никогда не называл тебя изнеженным южанином в насмешку, чтоб ты знал. — В самом деле? А что же это тогда было? — Констатация факта, — жмёт плечами бакур. — Как ни крути, вы, живущие в Басур-Аради, знаете больше комфорта и приучены к нему. Но это не значит, что я считаю, будто в пустыне тебе совсем нет места. Просто нужно намного больше времени, чтобы вы привыкли друг к другу. И не только в этом дело. Твой организм буквально недавно сам показал, что ты слишком нежен и не подготовлен к жару пустыни. Разве нет? Чимин неопределённо мычит и кивает, опуская глаза. Он выглядит немного неловко, и Юнги это нравится. Юнги пора перестать даже думать слово «нравится» в связке с Чимином. — Это нормально, — мягко замечает он, похлопывая осторожно Чимина по спине. — Ты привыкнешь и к этому. Просто больше терпения. Юноша кивает головой. — Надеюсь, мы поняли друг друга. — Вполне, — тянет губы в лёгкой улыбке Чимин. А Юнги ещё считал, что солнечный жар — тяжёлое испытание. Оказывается, Муат послала ему что-то намного-намного сложнее. С чем он, бакур, при всей любви к опасностям пустыни, оказался до смешного не готов столкнуться. Некоторое время они сидят молча, любуясь тем, как закат разукрашивает небо неаккуратными разводами пурпурного по темнеющему полотну и как высыпают первые звёзды, красиво сверкающие, словно крохотные осколки разбитого стекла. Загадочные и магнетические, они завораживают и привлекают взгляд всякий раз. Юнги не может не удивляться тому, что ему не надоедает наблюдать за ними, сколько бы он ни ходил под пустынными ветрами. — Небо высокое, — говорит Чимин. Юнги переводит на него взгляд. Он только теперь замечает, что южанин всё ещё с лихорадочным румянцем и выглядит немного нездорово. Конечно, вид у него всяко лучше, чем было днём, но тепловой удар — штука коварная, он просто так отпускает редко. Хочется протянуть руку, просто чтобы в заботливом жесте тронуть ладонью лоб или тыльной стороной пальцев мягкую щёку. Но Юнги сдерживает себя, только мычит согласно в ответ. — По легендам, солнце днём закрывает пыльная завеса из-за того, что Муат поднимает крыльями песок, пока облетает свои владения, — говорит он. — Здесь всё пронизано легендами о ней? — спрашивает Чимин, чуть поворачивая голову. Они встречаются взглядами и… хорошо, Юнги никогда не был романтиком. Бакур-Бага быстро делает пустынников ожесточившимися и лишёнными сантиментов людьми. Но сейчас ему кажется, будь он хоть немного поэтом, то обязательно сравнил бы глаза Чимина с теми звёздами, что подмигивают им сверху. — Конечно, — усилием воли выдёргивая себя из неуместных мыслей, отвечает он. — Она — мать этих земель. Она видела их расцвет и закат прошлого мира и всё равно не отвернулась. — Откуда ты это знаешь? Юнги задумчиво хмыкает. Вопрос хороший. И, конечно, на него нет ответа, который, возможно бы удовлетворил Чимина. — Я верю, — говорит он. — Может быть, то, что я всё ещё жив и не сгинул в песках, а сейчас сижу здесь, рядом с тобой, молодой господин, и является проявлением её божественной воли. Юнги ждёт, что Чимин на это посмеётся. Произнесёт полные сомнений слова. Но тот лишь улыбается уголками губ и снова переводит взгляд на воду, отражающую в себе все краски наступающей ночи. — Может быть, — произносит он едва слышно. Ещё некоторое время они проводят в молчании, прежде чем Юнги решается эту тишину разбить шумным выдохом. Хлопнув ладонями по коленям, он легко поднимается с песка под удивлённый взгляд южанина. — Солнце почти село, — говорит он. — Конечно, под луной купаться тоже весьма приятно, но вода может довольно быстро остыть, так что лучше сейчас. — Купаться? — переспрашивает Чимин. — Конечно. Я же говорил, помнишь, молодой господин? Такой возможности может не представиться ещё очень долго. Если мне не изменяет память — а она мне не изменяет, — на Бахум-Тали и близ него нет ни единого оазиса на ближайшие несколько дней пути. Так что нельзя не воспользоваться шансом. Он расстёгивает пояс, бросая его к ногам, спокойно избавляется от одежды, совершенно не стесняясь собственной наготы. Для него это дело, в общем-то, привычное. Он столько раз разделял такое купание и с другими наёмниками, и со своими нанимателями, что это перестало носить для него какой-то слишком интимный характер. Здесь и сейчас важнее была возможность смыть с себя песок, охладиться хоть немного, сбивая впитавшийся в кожу дневной жар. Юнги идёт к воде не оборачиваясь, заходит в тёплую воду, чувствуя, как ноги тонут в мокром песке, с тихим вздохом удовольствия сначала погружается по плечи, а потом уходит на несколько мгновений под воду. Прохлада так хорошо окатывает всё тело — Юнги ловит себя на малодушном желании остаться тут, в этом озере, и никуда не уходить с наступлением утра. Когда он выныривает, Чимин обнаруживается на том же месте. Кажется, невероятно сконфуженный и смущённый, но несколько заинтересованный предстоящим опытом купания в компании наёмника. Юнги видит такую реакцию не первый раз, но именно сейчас почему-то чужое смущение передаётся отчасти и ему. Это непривычно. — Долго будешь сидеть там, молодой господин? — стараясь пустить лёгкую не обидную насмешку в голос, интересуется он. — Одним гляденьем чист не будешь. Не переживай, тут никто тебя не укусит. — Ну ты… — насупливается тот, выглядя до невыносимого очаровательно, и поднимается, слишком решительно и порывисто начиная раздеваться. Юнги отводит взгляд, надеясь, что это не выглядело со стороны так, словно он сам струсил. Отговариваясь про себя тем, что просто не хочет смущать южанина, он не решается посмотреть на него ровно до того момента, пока не слышит плеск воды. Через несколько мгновений Чимин оказывается рядом, встрёпанный и румяный — то ли от стыда, то ли от всё ещё не отпустившего его теплового удара. И снова в голове Юнги оживают воспоминания о сказках пустыни, потому что Чимин сейчас выглядит как одна из них. Маленький разгневанный хранитель оазиса, решивший выйти к смертному, который слишком злоупотребляет его гостеприимством. — Не смотри так гневно, иначе тебя было не заманить в воду, — примирительно поднимает руки Юнги, пряча улыбку в уголках губ. — Потому решил брать меня на слабо, отважный бакур? — крылья аккуратного носа трепещут, словно Чимин по-настоящему разозлён, хотя Юнги видит, что это просто игра. — Ну помогло же, — всё же улыбается бакур открыто. — Давай, иди сюда, молодой господин. Нужно хорошенько смыть с тебя песок. — Я и сам могу, — вскидывается тот. — Несомненно, но что-то мне подсказывает, что из-за недавнего перегрева ты всё ещё можешь свалиться с ног снова. Дай себе поблажку хотя бы до утра, хорошо? Чимин поджимает губы, смотрит на него с внимательным прищуром, будто хочет на чём-то подловить, но в итоге просто вздыхает и подходит ближе. В отсветах заходящего солнца капли на его плечах, ключицах и груди сверкают драгоценными камнями. Юнги чувствует нестерпимое желание прикоснуться губами. Собрать их нежными касаниями, почувствовав, как чужая кожа покрывается мурашками. Скользнуть бы руками под воду, обхватить за талию — она у Чимина узкая, соблазнительная, этого не скрыть никакой одежде — и притянуть к себе, ладонями огладить спину. Но Юнги, конечно, ничего такого себе не позволит. Он помогает вымыть из волос южанина песок, прополаскивая начинающие выгорать на безжалостном солнце пряди. Несколько раз ладонями оглаживает плечи, задерживая дыхание от собственной смелости. Чимин притихает в такие моменты и кажется совсем неправильным разрушать повисшую между ними тишину какой-нибудь неуместной шуткой. — Раньше я думал, что сказители врут, — говорит негромко Юнги, замирая за спиной Чимина. — О чём? — спрашивает тот ему в тон. — О том, что у жителей Басур-Аради кожа — словно самый дорогой бархат. Но теперь вижу, что они даже не преувеличили. Юнги замечает, как у Чимина начинают гореть кончики ушей и чувствует удушающее и нестерпимое желание послать к пустынным дэвам все запреты, которыми сам себя окружил. Но приходится думать головой и снова напоминать себе — плохая идея. — Вот и всё, — говорит он как можно более непринуждённо, отступая и начиная брызгать водой уже на себя. — Ненадолго вы избавлены от песка, молодой господин. Будем надеяться, что по пути у нас ещё выдастся возможность повторить омовение. — Спасибо, — бормочет Чимин. — Я ещё немного поплаваю. — Главное, будь аккуратен, — напоминает Юнги. — И не заходи слишком глубоко. Самому ему купания хватило досыта. Бакур только радуется, что его не додумалось подвести собственное тело и не пришлось торчать в воде до момента, пока южанин ляжет спать. Стараясь не думать о том, как ему понравилось гладить нежную кожу, Юнги выбирается из водоёма и направляется к яку, возле которого сгружены их сумки. — Что, дружок, тебе тоже жарко, верно? Ну идём, — ласково зовёт он животное, подхватывая поводья. Як поднимается лениво, но безропотно, будто знает, зачем его тревожат. Они выбирают место подальше от того, где плещется Чимин, с любопытством наблюдающий за ними. Юнги заводит яка поглубже, понимая, что со сбившейся в некоторых местах до колтунов шерстью тут ничего не сделать, но остудить натруженную спину и подарить моменты облегчения животному, без которого их путь не был бы и вполовину таким лёгким, он обязан. Як мотает головой, издавая фырчащие звуки. Ему очевидно нравится, и Юнги посмеивается над тем, как тот вот-вот готов начать резвиться в воде. Такой большой и грузный, но такой славный. Мокрой ладонью Юнги касается его широкого носа, смывая с грубой шкуры песок. Як выдыхает, обдавая его теплым дыханием. Это всё позволяет Юнги отлично отвлечься от его личного наваждения, потому, когда уже на берегу спустя какое-то время они встречаются с Чимином, он может спокойно посмотреть ему в глаза и предложить: — Как насчёт ужина, молодой господин? — Было бы здорово, — кивает Чимин, тоже больше не смущаясь. Всё, что происходит в пустыне — в ней же остаётся. Всё, что произошло в этом оазисе — запомнят лишь первые звёзды. И незачем всё усложнять.