Сказания Харир-Аради

Стоит небу приобрести в палитре светлые оттенки, схожие с приглушённым пурпуром, Чимин открывает глаза. Под ним совсем тихо шуршит циновка, когда южанин медленно, ещё сонно приподнимается на локтях. Справа от него спит бакур в скованной, даже напряжённой позе. Кажется, что тот готов в случае чего схватиться за рукоять ятагана и дать отпор любому врагу. Чимину становится всего на несколько мгновений жаль молодого наёмника, ведь это ради него тот так напрягается. Приглядывает за ним, оберегает от опасностей чужого края и даже как вчера — от проделок неподготовленного организма. Щёки Чимина моментально теплеют, стоит образам вчерашнего дня всплыть в памяти. Он не помнит, как потерял сознание, но зато руки северянина, которые давали ему напиться воды, — да. Помнит ещё как. Чимин пыхтит, когда выныривает из-под навеса шатра на свежий, ещё не напитанный жарой воздух. От воды тянет прохладой и запахом, который можно встретить на каждом углу Басур-Аради. Запах воды и растений. Чимин тянет его носом, жадно наполняя грудь кислородом. Чимин возводит глаза к небу, подмечая для себя множество искрящихся ярких звезд, рассыпанных по небу, точно мука. Откуда они вчера пришли? Ноль предположений. И куда им идти дальше? Ответа на этот вопрос у него тоже нет. Чимин оборачивается на шатёр, за завесой которого виднеются сапоги Юнги, и он вновь думает о том, что наверняка на взгорячённую голову наговорил лишнего. Недовольства «изнеженным господином», которым кликал его Юнги, копились глубоко внутри него, и не думал Чимин, что сорвётся. Но непривычная атмосфера, таинство шуршащего песка и абсолютное одиночество далеко на километры — вот, что делает его сентиментальным. С Юнги, как с единственной живой душой поблизости, хочется иметь крепкую связь. Да не просто деловую, а на порядок выше. Всё же, они единственные собеседники друг для друга на ближайшие недели, а то и месяцы, было бы странно, если бы Чимин продолжил копить обиды, а Юнги — относиться к юному господину предвзято. «Стоит приготовить еды», — думает Чимин. Пока ещё рано, пока Юнги спит и пока не встало солнце, он мог бы облегчить им предстоящий путь, снабдив едой. Як ютится под выросшей из песка пальмой. Сумки — рядом. Чимин, тихо шурша песком, подходит к животине и ищет провизию. Як лишь дёргает ухом на движения рядом. Соорудить подобие костерка вовсе не проблема, и Чимин быстро справляется с этим. В котелке уже плещется вода и крупа, которую они вместе покупали на рынке в Урджи. И пока каша готовится, Чимин спускается к водоёму. Он снимает сапоги и закатывает брюки по колено, а после босым входит в воду сразу по голени, ощущая благодатную прохладу. Под ногами ворочается песок и мутит воду, иногда Чимин натыкается пальцами на скользкие камешки. Южанин наклоняется и черпает ладонями воду, умывает щедро лицо. С кончика носа капает, когда Чимин благодарно вздыхает. Он всего сутки в пустыне, а уже страшно скучает по воде и возможности не экономить её. Выпрямившись, он скользит взглядом по гладкой поверхности воды, где-то над ней даже появляются насекомые и тоже опускаются на водную гладь лапками, пуская крошечные, едва заметные линии. Вчера на этом же месте он был не один. Раздетый северянин, оглядывающийся через плечо и зазывающий окунуться в воду следом, поселяется в сознании Чимина намертво. Он жмурится и снимает наваждение влажной ладонью, когда протирает ею веки. Это абсолютно неуместные мысли, появившиеся под влиянием умертвляющей жары. Его сознание было замутнено и едва ли было способно здраво мыслить. И Чимин прекрасно понимает это, потому прогоняет всякие недобросовестные мысли и выходит из воды, обуваясь прямо поверх мокрых ступней. Юнги обещал, что дорога до малого храма Муат займёт несколько дней, и он был абсолютно прав. На второй день пути они вступили на паломнический путь. И несмотря на непрекращающуюся жару, Чимину было легче. Он сразу взобрался на яка, не желая растрачивать силы зря, поэтому весь следующий день проходит в отличном темпе и без внеплановых остановок. — Мы уже недалеко. Видишь те руины? Мы остановимся в них на зените. Юнги указывает рукой на рябящие вдалеке постройки, напоминающие разрушенный не то город, не то крепость. Может, когда-то это был храм, а может — жилое поселение, как каньоны, в которых они были ранее. Но раз тот не занесен по макушку песком, значит построили его уже после омовения земель Бакур-Бага песками. — Молодой господин очень молчалив в последнее время, — говорит бакур, равняясь с яком. Чимин смотрит на него сверху вниз с приподнятыми бровями. — Неужели у тебя совсем нет вопросов? Кто знает, может, это твой первый и последний визит в земли Бакур-Бага. — Я стараюсь экономить силы и не растрачивать их почём зря. Мне предстоит много работы в малом храме Муат. — Что ты собираешься там найти? — интересуется бакур как бы между прочим, хотя Чимину кажется, что скажи он истинную причину своего визита — тот на него косо посмотрит. Поэтому и говорит южанин лишь часть правды. — Я родился и вырос в семье учёных, за нашей фамилией значится множество исторических открытий, связанных с Бакур-Бага. Мой дедушка передал мне по наследству некое писание, назначение которого неизвестно. В завещании он указал, что вторая часть писания может храниться в малом храме Муат, что стоит первым на пути веры в Бакур-Бага. Найдя его, я дополню историю Бакур-Бага и добуду редчайший артефакт. — Так и откуда в таком маленьком теле столько уверенности в том, что это писание всё ещё там, в храме? Может, его выкрали задолго до нас? — Разбойников интересует золото и то, что потенциально можно продать подороже. Поэтому я уверен, что свитки и папирусы, хранящиеся в храме, до сих пор там. Чимин улыбается уголком губ, довольный своим заключением, и только после понимает, что из-за куфии на лице Юнги не смог бы этого разглядеть. — Как знаешь, господин. Руины всё же больше похожи на заброшенный город, по виду нагло срисованный с Урджи. Двухэтажные дома, узкие улочки, над которыми когда-то наверняка были натянуты ткани от дома к дому, чтобы прятать жителей от жестоких солнечных лучей. Чимин слезает с яка и разминает ноги, ступни жжёт от горячей земли даже сквозь подошву. От утренней прохлады не осталось ни следа. Ощущение такое, что ему тот оазис привиделся. Он вздыхает и горячий воздух ударяется о ткань платка, на лице выступает испарина. Что ж, пустыня — место, к которому чтобы привыкнуть нужно время. — Держись ближе, господин, — говорит Юнги и ладонью подзывает к себе. Чимин настороженно оглядывается и всё же сокращает между ним и бакуром расстояние. — Что такое? — Людное место. Многие путники пересекают эти руины, чтобы отдохнуть и переждать жару. Будь рядом, если мы столкнёмся с кем-то. И хотя я не слышал в Урджи, чтобы кто-то сейчас был, как и мы, на Бахум-Тали, осторожность наша третья спутница. Чимин осматривается. Узкие улицы, занесённые песком. Где-то развевается под лёгким жарким ветерком кусок ободранной ткани. Тишина не просто пугающая, после слов Юнги — она по-настоящему жуткая. Здания выглядят довольно целыми, без видимых повреждений, но всё равно будто мёртвыми. Только в стенах некоторых из них зияют дыры, через которые песок по-хозяйски проник внутрь. Они сворачивают на улочку, меж зданиями которой сколочен деревянный навес. Тень не спасает от жары, но зато прячет от палящего солнца. Юнги жестом просит остановиться, и южанин замирает. Бакур оглядывает ближайшие здания, убеждаясь, что поблизости никого кроме них нет. — Подожди меня тут, я осмотрю округу и вернусь. В этих зданиях никого нет, да и под навесом тебя не видно. — Ты уходишь? А что мне делать? — чуть паникует Чимин, стоит Юнги отдать ему поводья яка и сделать пару шагов дальше одному. — Ну, это здание накренилось, можешь подпереть его, чтобы не упало, — Юнги с задорным смешком показывает пальцем на кирпичное сооружение, которое и правда покосилось под гнётом времени. Чимин дует губы, но спиной упирается в стену, правда, подталкивая здание к падению ещё сильнее. Он скрещивает руки на груди, а когда Юнги скрывается за поворотом, то воровато оглядывается по сторонам. Пусто. Вроде, повсюду здания и постройки, а всё равно кошмарно пусто. В домишках окна зияют неприветливыми чёрными дырами, что внутри — не рассмотреть. Слишком светло снаружи и слишком темно внутри. Чимин теряет интерес с раскрытому окну напротив и замечает под ногами что-то куда более необычное. Он выпрямляется и отшагивает в сторону, а уже после видит, что наступил на нарисованную кем-то схему. Южанин заинтересованно, но не без опаски, оглядывает расчерченный кем-то песок. Символы едва знакомы, сплошные картинки подразмылись ветром, гуляющим вдоль улочек руин. Но Чимин хорошо видит крюкообразную дорогу, которая огибает треугольную фигуру с глазом по центру — так обозначают всевидящую богиню Муат. А прямоугольник — это храм? Чимин следит взглядом дальше, линия ведёт выше, огибает несколько ещё неизвестных ему фигур и символов, и только после утыкается в нечто знакомое — буквы. Чимин читает их, смакует на языке, и его сердце пропускает удар. Он не помнит себя от испуга, когда внезапно слышит голос Юнги поблизости и тут же ведёт сапогом по расчерченному песку, будто ничего здесь и не было. — Идём, я нашёл нам приличное укрытие. Бакур берёт поводья яка и прилагает некоторое усилие, чтобы сдвинуть животину с места. — Солнце уже в зените? — спешно спрашивает Чимин и идёт следом, оглянувшись всего раз. От быстро бьющегося сердца в голову ударяет кровь, ему становится дурно. Юнги задирает голову и жмурится, если какой-то наглый лучик попадает ему в глаза, но говорит: «Вот-вот будет». Укрытие и впрямь хорошее — Юнги отпирает деревянную дверь, за которой тёмное и даже будто бы прохладное помещение. Чимин проходит внутрь, а Юнги в это же время оставляет яка под навесом у дома. Южанин ступает внутрь, оглядываясь. Это жилой дом, здесь, возможно, жила семья. Под ногами что-то хрустит, и он замирает, медленно отнимая подошву. Всего лишь кусочек глины, некогда бывший посудой. Чимин выбирает себе угол и ютится в нём, снимая с головы и лица платок, обтирает им кожу лица и шеи, а после вешает его на плечи. — Как ты, господин? Юнги бодр. Он садится рядом, роется в своей сумке, снятой с яка, и протягивает Чимину лепёшку. Тот берёт её, замечая свои пыльные ладони. В Басур-Аради он бы в жизни не стал есть пищу такими руками, но здесь у него нет возможности омыться водой в любой момент. Поэтому Чимин берёт лепёшку кончиками пальцев и жадно откусывает сразу половину. — Лучше, чем вчера. Не нужно беспокоиться, — отвечает южанин и отводит взгляд в сторону. В голове снова неуместные картинки оазиса и крепко сложенного мужчины по пояс в воде. — Говоришь, это людное место? Что здесь было раньше? — Когда-то это была транзитная точка. Джихаад полнился путниками, тавернами и сараями для караванов и одиноких ходоков. Юнги говорит об этом просто, как уже с десяток раз рассказанную сказку. Кажется, его эта история не особенно трогает. — Что такого случилось, что это место вдруг опустело? — удивляется Чимин. Ведь если раньше здесь кипела жизнь, прямо посреди пустыни, что же могло заставить людей покинуть это место? Юнги усмехается. Он подтягивает колени к груди и опускает на них локти, выглядя расслабленным. — Земли Бакур-Бага прокляты, Чимин, — его голос звучит тихо и сухо, и Чимин прислушивается ещё внимательнее. — Эта земля не рада нам. В пророчестве говорилось, что земли Бакур-Бага осыпались песком семь дней и семь ночей, но также в нём говорилось, что эти земли не будут пригодны для человека после. И это истинно. Ничто, созданное человеком после сбывшегося пророчества, не стоит на землях Бакур-Бага долго. — Но этот городок выглядит довольно целым, — удивляется Чимин, оглядывая крепкие стены скрывающего их от солнца здания. — Когда люди отсюда бежали, им так не казалось, — всё ещё загадочно отвечает Юнги. — Ты бывал здесь, когда это место ещё звалось Джихаадом? — Я был рожден уже после его разорения. Слышал только легенды да сказки. И нам не стоит здесь задерживаться. Одно дело встретить караван с торговцами, а другое — наткнуться на расхитителей, которые охотятся за древними артефактами. — Ты встречал уже таких? — спрашивает Чимин, и в глотке у него пересыхает. Ему вспоминается начерченная на песке схема. — Конечно. Думаю, таких людей все и представляют, когда говорят о «наёмниках», — Юнги смеётся и закидывает руки за голову, чтобы с комфортом облокотиться о стену. — Фасыки. Так мы их называем. — «Грешники»? Из-за их рода деятельности? — А что, считаешь, незаслуженно? — Юнги смотрит на него с прищуром и хитро улыбается. Чимин хмыкает в ответ и качает головой. — Не мне судить. Но если они вызывают проблемы даже среди бакуров — звать их можно как угодно, лишь бы отвести злобу. — Покуда Муат не сведёт с нас взгляда, мы их не повстречаем, не волнуйся о них, — говорит довольно уверенным тоном Юнги, что бы заставило Чимина поверить, если бы не недавно обнаруженная схема пути. Чимин проглатывает остатки лепёшки и отряхивает руки. Из сумки он выуживает путевой дневник и делает несколько записей о проделанном пути, об оазисе и о Джихааде, пока и эта история не выветрилась из его головы. Он должен привезти домой как можно больше знаний, чтобы доказать небессмысленность такого тяжёлого перехода. «Всё во имя знаний», — думает Чимин, прикусывая нижнюю губу, когда дорисовывает пористые каньоны, где они останавливались в зенит первого дня. Память — полезный, но совершенно ненадёжный источник, и пока воспоминания ещё свежи как никогда, Чимин не хочет потерять ни крупицы увиденного. На бумаге всегда надёжнее. Что ж, путь пускай и не близкий, но первый храм уже вот-вот покажется им свой верхушкой, ведь большую его часть засыпало песком. Чимин надеется, что Юнги знает, как им пробраться внутрь и не остаться там навсегда, как в гробнице какой-нибудь, потому что авантюра эта полна опасностей. Он изливает свои переживания на бумаге, сидя под боком северянина. Тревога понемногу отпускает, заменяя пугающие мысли энтузиазмом насчет скорого исследования храма. В таких местах Чимин ещё не был, поэтому это вызывает в нём лёгкую дрожь от предвкушения. Но кажется, будто с его бакуром всё посильно и абсолютно безопасно. И Чимину хочется этому чувству верить.