Сказания Харир-Аради

Они ступают на Бахум-Тали совсем рано, ещё до того, как солнце показывает свой румяный бок над горизонтом, но на барханы уже опускается нежным шёлком утренний свет. Юнги вздыхает, прикрывая глаза и вознося короткую молитву Муат. Он не может в пути соблюдать свою маленькую традицию так, как дома, но не переживает об этом. В конце концов, важна не столько продолжительность, сколько искренность обращённых к матери пустыни слов. Особенно сейчас. Юнги чувствует трепет, тот самый, который знаком каждому бакуру, вступившему однажды на Дорогу веры. Он ощущает себя вернувшимся домой, пусть этот самый дом давно разрушен и от его былого величия остались только лишь руины. Но это священное место, и Юнги намерен почтить его со всем уважением. Чимин притих, то ли чувствуя настроение своего проводника, то ли задумавшись о своём. Юнги заметил, что ещё с их остановки Джихааде южанин будто периодически уходил в себя и выглядел крайне встревоженным. Юнги списывал это на скорую его встречу с призраками далёкого прошлого — обычно все учёные воспринимали это будто некий вызов самим себе. В конце концов, если Чимину вдруг понадобится его помощь, он попросит. По крайней мере, бакур надеется на это. Храм Муат, первый на Дороге веры, едва видно из-под песочного покрова. Слегка возвышающуюся над песком крышу, полуразрушенную и истерзанную ветрами, окружают небольшие скалы, образовавшиеся тут то ли из-за времени, то ли по воле кого-то невидимого и могущественного. Юнги знает, что святилища Муат в прошлом были богаты и огромны. Крыши их, казалось, касались небес — чтобы крылатой богине было проще опускаться на них и приветствовать паломников. Даже малые храмы поражали воображение тех, кто решался пройти Дорогой веры, что уж говорить о главном, расположенном в самом сердце некогда зелёного края, напитанного благодатными речными водами. Невозможно не испытывать горечь от печального осознания — народу Юнги только и осталось, что подбирать крохи некогда богатого мира, смотреть, как песок и ветер стачивают камни древних храмов и понимать, что они абсолютно бессильны. Удивительным образом этот поход для Юнги стал слишком личным, что он понимает лишь теперь. — Мы на месте, да? — голос Чимина выводит бакура из невесёлых мыслей. Юнги кивает. Он осматривается, выискивая спуск. Этот храм один из немногих, который учёные когда-то пытались откопать из-под песка, он помнит. Однажды даже слышал, что кому-то из бакуров улыбнулась удача в одном из своих походов с учёными прикоснуться к алтарю Муат. Разумеется, не в прямом смысле, а вознести молитву перед потрёпанной временем статуей крылатой богини. — Я не думал, — признаётся Чимин, идя за Юнги след в след, — что эта картина будет такой удручающей. Мне всё ещё сложно представить, что под этими песками скрыта некогда цветущая часть нашей страны. С полноводными реками и густой зеленью. Я видел раньше Каддасс-Аради только на старинных фресках и картинах, её всегда изображали настолько возвышенной и прекрасной… с трудом верилось в то, что это место существовало на самом деле. Юнги хмыкает невесело. — По одной из легенд, что ходят среди бакуров, именно за это Каддасс-Аради когда-то поплатилась и навлекла на себя гнев и зависть других богов, — говорит он. Они обходят скалы. Як фырчит где-то позади, тяжело топчет песок. Чимин рядом тоже кажется напряжённым, он не сразу отвечает на слова Юнги о легенде, осматриваясь ничуть не менее осторожно и одновременно не скрывая любопытства. Ему, вероятно, совсем не хочется пропустить момент, когда перед их глазами появится спуск. — Ты веришь в это? — спрашивает он в итоге, будто устав от напряжённой тишины. Юнги издаёт неопределённый звук. У него нет на это точного ответа. Впрочем, если он верит в великую Муат, то почему не должен верить в других богов и их распри, которые, наверняка, всегда берутся не из пустого места? Им там со всем их величием, должно быть, ужасно скучно, и они придумывают себе развлечения, без сожалений втягивая в них обычных людей. Что порой приводит к поломанным судьбам и навсегда потерянным для людей землям, как случилось с Каддасс-Аради. Юнги в горьком сожалении кривит губы. Он не любит это название. Оно напоминает о несправедливости, о том, что, возможно, чья-то зависть лишила его народ прекрасного будущего среди цветущих садов. Эта прихоть, если она в самом деле имела место, расколола некогда дружный и процветающий народ. — Наверное, в большей степени верю, — отвечает он, сжимая поводья чуть крепче обычного. — Хотя бы потому, что сложно придумать причину, по которой песок начинает сыпать с небес. С тех дней и до сей поры такого больше никто никогда не видел. Чимин понимающе угукает. — А ты, молодой господин? Во что ты веришь? — Юнги в самом деле интересно. Он встречал много разных южан и каждый из них имел своё мнение на этот счёт. Кто-то говорил, что жители Каддасс-Аради прогневали саму Муат и что богиня давно уже не присматривает за пустыней, разочаровавшись в своих детях. Кто-то считал, будто песок с небес был каким-то редким природным явлением. Настолько редким, что больше оно не повторялось на протяжении уже многих веков. Были и те, кто винил жриц Муат, которые, якобы, хотели единоличной власти, а не прогибаться под волю божества, которому они служили. Мол, именно они наслали на земли Каддасс-Аради проклятье. Встречались учёные, что разделяли веру в легенду бакуров. — Я верю в факты, — говорит Чимин. — Я же учёный. Мама с отцом часто напоминали мне, что домыслы это не то, чем мы должны руководствоваться в своём деле. Есть факт — огромную часть Харир-Аради когда-то занесло песком. Так же фактом является то, что больше такого никто никогда не видел, значит маловероятно, что это природное явление. Вероятно, это вмешательство каких-то могущественных сил, силу которых нам сложно даже представить. — Разве это не домысел? — улыбается Юнги, посматривая на рассуждающего Чимина. Удивительным образом его слова не вызывали глухого раздражения, как это было с другими. Юнги, вероятно, совсем немного был тем самым непримиримым бакуром, который считал, что жителям зелёной земли не стоит вмешиваться в настоящее и прошлое Бакур-Бага. Даже рассуждать об этом лучше поостеречься. Конечно, умом он понимал, что вовсе не эти люди, стремящиеся к тайнам древности, виноваты во всём произошедшем. Но он рос среди практически повсеместного осуждения южан, которые жили не в пример лучше детей пустыни. Вероятно, это отчасти сказалось на нём. — В какой-то степени, но вынужденный, — заметил Чимин, кивая. — И, возможно, временный. Ведь мы пришли сюда не просто так. Уверен, что кроме всяких ритуальных принадлежностей в храмах Муат сохранилось много интересного, что едва ли заинтересует любителей обчищать древние руины. — Ты плохо знаешь местный народ, — хмыкает Юнги. — Бакуры, будь то наёмники или расхитители древностей, знают, что у всего, что хранится под песками, есть своя цена. И чаще всего она довольно высока. Даже отколовшийся от статуи кусок мрамора будет стоит баснословных денег и уйдёт сувениром в дом какого-нибудь богатея из Басур-Аради. Чимин вдруг смотрит на него с некоторой долей дерзости, губы его трогает азартная усмешка. — Значит, мы должны найти то, до чего они так и не добрались! — заявляет он. Юнги не может не думать о том, что покорён тем, каким разным за всё то время, что они знакомы, перед ним предстал этот молодой господин. Спуск в храм одновременно прост и сложен. Яку точно не преодолеть его, потому они оставляют животное спрятанным в скалах. Словно поняв, что у него есть время на отдых, як опускается на землю, снова выдыхая натужно. Юнги треплет его по сбившейся шерсти, и Чимин повторяет этот жест, явно уже не относясь к животному так настороженно, как в самом начале. — У него есть имя? — спрашивает Чимин. — Если честно, я без малейшего понятия, — признаётся бакур. — Возможно, в караван-сарае его как-то называют, но обычно мы обходимся без этого. Чимин выглядит не особенно довольным этим. — Так не должно быть, — говорит он, пока Юнги собирает необходимые вещи с собой. Ремешок своей сумки Чимин перебрасывает через плечо, всем видом выражая готовность к исследованию. — У всех живых существ должны быть имена. По крайней мере, если они живут бок о бок с людьми. Юнги посмеивается над его словами. Не столько потому, что ему кажется это бесполезным, сколько потому, что Чимин так очарователен в том, чтобы добиться справедливости для яка, которого поначалу явно опасался. — Если тебе станет легче, то ты можешь придумать ему имя, — говорит он. — Я обязательно этим займусь, — уверяет Чимин. — Идём? — Идём. Держись рядом и не самовольничай, молодой господин, — просит Юнги. — Я только один раз ушёл из караван-сарая, не послушав тебя, — ворчит Чимин. — Что, теперь ты будешь тыкать меня в это носом постоянно? — Напоминаю, что осторожность прежде всего, — Юнги чувствует, как от их препирательств тяжкий груз недавних мыслей будто падает с плеч. Настроение невольно повышается. Несмотря на попытки (провальные) держать между ними дистанцию, Юнги нравится осознавать, что Чимин совсем не кичится тем, кто он есть, и не ставит себя выше бакура. Юнги чувствует уважение к Чимину за простоту их отношений, за лёгкость разговоров. Даже несмотря на то, что в памяти ещё живы обжигающе чувственные моменты из оазиса, и Юнги, не признаваясь в этом самому себе, любуется южанином слишком откровенно, пока тот не видит. Даже несмотря на то, что он проявляет явную слабость… Юнги рад, что Чимин выбрал его своим проводником. Спуск по песчаной насыпи ко входу в храм Муат занимает у них несколько минут. Юнги старается внимательно следить за Чимином, который проскальзывает по песку чуть впереди, утопая в нём чуть выше, чем по щиколотку. Южанин держит равновесие хорошо, ни разу не пытается упасть, и Юнги замечает, что тому это даже нравится. Об этом говорит и его яркая улыбка — глаза прищурены до очаровательных полумесяцев — когда они, наконец, выбираются на выложенную камнем площадку перед колоннами храма. — Было весело! — замечает Чимин, и с негромким смехом тянется смахнуть с волос Юнги осевшие песчинки, но почти сразу отворачивается, замирая с поражённым вздохом. Он тянет куфию вниз, которой прикрыл нижнюю часть лица, чтобы не наглотаться песка при спуске. Юнги смотрит тоже. На величественные колонны, исписанные чёрной вязью древних слов. На невысокие статуи кошек, что даже припорошенные песком и имеющие на себе явный след времени в виде сколов и трещин, всё равно выглядят невероятно впечатляюще. Глаза их сверкают изумрудами. — Что ты говорил про «знают цену всему, что под песками»? — хмыкает Чимин. — Муат сейчас бы поразилась твоим речам, — невозмутимо заметил Юнги. — Любой в пустыне знает, что трогать кошек, будь они каменные или живые — страшный грех. — Не только в пустыне, — замечает Чимин. — В Басур-Аради тоже почитают их и даже боятся. Не все, но очень многие. Учёные, конечно, настроены скептично к этому, но спорить и проверять свои теории о глупости суеверий не спешат. Юнги фыркает. Он не удивлён. Но одновременно чувствует некоторую приязнь за тот факт, что хоть в чём-то они с жителями зелёной земли схожи. — Здесь есть ловушки, как думаешь? — спрашивает Чимин, когда они неторопливо направляются к сводчатому входу в храм. — Не должно быть, — качает головой Юнги. — Но не исключены обвалы и разные другие неприятности. Не отходи от меня. — Не отойду, — обещает Чимин без веселья в голосе. Юнги не должен думать, что ему нравится, как звучит это обещание. И к счастью, их маленькое приключение увлекает его чуть сильнее, чем слова Чимина. Конечно, он бывал на развалинах храмов и раньше, но ещё ни разу у него не было возможности спуститься в их недра, до которых докопались учёные из Басур-Аради, жадные до знаний, истории и древностей, что прятали под собой молчаливые пески. В те прошлые разы, когда Юнги ступал с кем-то на Бахум-Тали, он, как правило, оставался охранником при стоянках, пока учёные и археологи занимались своими делами. Они не спрашивали его советов, а бакур не спешил вмешиваться в чужие дела. Конечно, любопытство и благоговение перед Муат разжигали в нём всякий раз яркое по своей силе желание оказаться там, увидеть своими глазами, но до этого момента он лишь раз видел священных кошек с их сияющими в густом полумраке глазами. Дальше его нога не ступала. Факелы затрещали, запылали и осветили сгустившуюся за высокими каменным дверьми храма темноту. Пламя шугануло мрак в стороны, заставив колонны отбросить длинные тени. Юнги убрал в сумку брусок и сверло, которыми высекал искры и забрал один факел у Чимина из рук. Они действовали в полном молчании, в нём же остановились через несколько десятков шагов, осматриваясь, поражённые и захваченные таинством происходящего момента. Конечно, для кого-то спуск сюда оказался бы обычным делом. Но не для Юнги. И не для Чимина, судя по его широко распахнутым глазам и приоткрытому в изумлении рту. Высокие колонны теряются в темноте над их головами — туда не достаёт свет факелов. Некоторые из них разбиты частично, выглядят так, словно от них откусывал куски кто-то неведомый и желающий полакомиться священными письменами, нанесёнными на белый мрамор. Некоторые снесены наполовину или почти по основание. Юнги уверен, что это может быть дело рук тех, кто не чтит Муат, а любит лишь деньги и готов ради них на всё. Внутри на мгновение разгорается гнев, но почти тут же укладывается. Что поделать, если не все живут верой в богов. А блюсти сохранность древних храмов в нынешних реалиях просто невозможно. Проще принять собственное бессилие, что бакур и делает, скорбно вздохнув. — Тут так тихо, — шепчет Чимин, но даже так эхо его голоса разлетается по молельной зале, утопая в чернильной темноте и плутая меж колонн. Тихо. В самом деле, тихо, особенно непривычно это после того, как в пустыне ты привыкаешь к тому, что даже крошечные песчинки издают тихое шуршание под ногами, никогда, ни на мгновение не затихая. Песок, вечный, как сама жизнь, движется под ногами. Пустыня дышит жаркими ветрами, поднимая золотую пыль к самым небесам. Эта жизнь всегда чувствуется там, на поверхности. Но здесь — нет. Здесь есть лишь скорбное вековое молчание. Бестелесные призраки жриц смотрят на них из темноты, провожают печальными взглядами, не пытаясь дозваться, будто зная, что это бесполезно. Они идут неторопливо, ступают осторожно, Чимин старается держаться ближе, как и обещал. Юнги радует, что его пытливый ум не создаёт проблем и не отключает юноше инстинкт самосохранения. Под ногами в храме не так много песка, но много осколков. Иногда встречаются опрокинутые бронзовые чаши, видимо, слишком большие для того, чтобы их можно было унести, как трофей. Юнги помнит, что строение малых храмов довольно простое — основное помещение, то, где они сейчас находятся — просторное и обычно украшенное цветами и этими самыми напольными чашами с пылающим в них огнём, предназначено для паломников, желавших воздать почести крылатой богине, чтобы получить её благословение. За алтарём же располагалось помещение для жриц, где они хранили ритуальные принадлежности и другую необходимую атрибутику. Малые храмы, как помнит рассказы учёных Юнги, которыми те щедро делились вечерами у костра, обычно чествовали не только саму Муат, но и были посвящены главным её помощникам — кошкам с изумрудными глазами, такими же яркими, как листва в когда-то благодатном крае — Каддасс-Аради. Считалось, что получить их благосклонность ничуть не менее важно, чем приковать к себе внимательный взгляд их хозяйки. Многие к этому стремились. Сейчас кошки в пустыне — редкость, но всё же они есть. Такие же священные и почитаемые, как в те благословенные времена. Никто не смеет причинить им вред. — Почему тут так пусто? — спрашивает Чимин, рискуя немного повысить голос. Он цепляется за рукав бакура, но очевидно не боится, просто немного опасается. — Молельные залы малых храмов всегда были таковыми, — отвечает Юнги. — Чтобы как можно больше паломников могло попасть сюда и вознести молитву. Возможно, скамьи для отдыха были в садах, что окружали храмы, и люди могли провести время в окружении цветущих деревьев и небольших фонтанов. — Ты тоже видел фрески? — спрашивает Чимин. — Нет, — качает головой Юнги. — Это… можно сказать только лишь мои фантазии. — Они очень точные, если верить древним изображениям, — замечает Чимин. Юнги не отвечает. Впереди из темноты неверный свет факела выхватывает сначала ещё две статуи кошек, на этот раз не сидящих, но лежащих у ног Муат, чья статуя, величественная и одновременно изящная, также понемногу проступает из мрака по мере их приближения. Юнги чувствует, как от волнения сжимается всё внутри. Он впервые видит статую матери пустыни вот так. И ему кажется, что она следит за ними своим ласковым спокойным взглядом. Смотрит с интересом, давно не видевшая людей так близко. — Великая, — выдыхает бакур, и кротко, словно долго плутавший сын, представший перед матерью спустя долгие дни, преклоняет колени. Чимин тушуется, но следует за ним спустя несколько мгновений. Он молчит, но не желает, вероятно, нарушать важный для своего проводника момент, за что Юнги бесконечно благодарен. Ему не нужно много времени, но те минуты, что он проводит перед алтарём Муат и её кошками, наполняет его душу и сердце теплом и благостью, спокойствием растекаясь внутри. После они поднимаются, снова не говоря ни слова. Но Юнги, помня о рассказах учёных, тянет Чимина за руку чуть в сторону, где справа должен быть коридор, ведущий в ту самую комнату, где жрицы хранили всё необходимое для ежедневных молитв. — Думаешь, тут что-то осталось? — интересуется Чимин. Коридор, в самом деле, обнаруживается, не очень широкий, со свисающей паутиной. Тут потолки не такие высокие, так что свет пламени выхватывает арочный свод, тянущийся на несколько десятков шагов вперёд, прежде чем повернуть влево. — Кто знает, — Юнги хмыкает. — С одной стороны — здесь учёные и археологи из Басур-Аради оттачивали свои умения восстанавливать историю настолько точно, насколько это было возможно. Но вдруг они были не так умны, как ты, молодой господин. Чимин кивает, немного хмурясь. Он не принимает слова бакура ни за шутку, ни за издёвку. Впрочем, они ими и не являются. Юнги странным образом верит в то, что Чимину хватит пытливости и смекалистости, чтобы найти упущенное другими, ранее бывшими здесь. Помещение оказывается не очень большим, но при желании тут можно было комфортно разместить несколько лежанок, чтобы жрицы могли хоть немного отдыхать в течение дня. В стенах выбиты ниши — здесь наверняка раньше располагались полки, на которых и хранились всё, что требовалось для молитв и ритуалов. Юнги наблюдает за Чимином, который осматривается внимательно, но потом лезет в поясную сумку, доставая оттуда свиток. — Подержи, пожалуйста, — просит он, протягивая бакуру факел. Юнги безропотно выполняет, любуясь тем, как сосредоточенно и серьёзно выглядит южанин сейчас. Чимин в принципе ни разу не показал себя с легкомысленной стороны — если не считать самовольный уход из караван-сарая, конечно, — но сейчас эта серьёзность странным образом кажется ещё более привлекательной, чем обычно. Если бы он понимал хоть немного, то обязательно бы заглянул любопытно через плечо юноши. Но, увы, Юнги был одним из многих своих сородичей, кто пренебрёг обучением грамоте когда-то. Он не то чтобы стыдится этого — в конце концов, он был слишком занят попытками не умереть с голоду, так что до умения читать ему не было никакого дела. Но, возможно, сейчас Юнги испытывает совсем немного непривычного смущения из-за этого факта, не желая показаться Чимину невеждой. Чимину, к слову, дела до душевных метаний бакура явно нет. Он слишком занят изучением свитка. Того самого, видимо, что достался ему когда-то от дедушки. Старая бумага приятно шуршит в полной тишине заброшенного храма, а Чимин в рыжем свете факелов, окружённый ореолом таинственности, выглядит, будто иллюстрация к какому-то приключенческому роману — такие книги иногда завозили торговцы из Басур-Аради, а некоторые старцы, кто постиг грамоту ещё в юные годы, собирали вечерами у костров любителей послушать увлекательные истории. Особенно это нравилось детишкам и подросткам, порой к ним присоединялись женщины, если дел под вечер уже не оставалось. Совсем редко на такие чтения захаживали наёмники — их мало интересовали сочинённые истории. Как со смехом замечал Сокджин — его жизнь и без того наполнена приключениями, дома он предпочитает обходиться без этого. Бакур подступает ближе, чтобы свет факелов лучше освещал свиток в руках Чимина. Он продолжает следить за южанином, любуется тем, как тот, вчитываясь в написанное, шевелит губами, иногда кусает нижнюю, а иногда хмурится. Юнги не впервые встречает кого-то, кто владеет умением читать и писать, но сейчас это вызывает какую-то особенную маленькую бурю в душе. Сосредоточенный на своём деле Чимин невероятно красив и заставляет сердце бакура биться непозволительно сильно. Юнги невольно думает о том, что не хотел бы, чтобы Чимин столкнулся с неудачей в их странствии. Он редко проявлял интерес к целям тех, кто направлялся в пески, погружаясь в них ровно настолько, насколько требовалось конкретно ему для того, чтобы хорошо выполнять работу, но сейчас он всё ещё чувствовал это — слишком личное, слишком цепляющее что-то внутри. И, кажется, дело было не только в том, что они шли Дорогой веры, но и в нахождении рядом с ним Чимина. Кажется, не так-то просто сделать вид, что этот юный господин его совсем не волнует. — Так, я понял, — Чимин вдруг кивает, сворачивая свиток. — Вижу, что ты был прав, а я погорячился, когда заявил, что расхитителей и разбойников интересует только золото и другие ценности. Они и учёные постарались вынести отсюда всё, что можно без труда поднять на поверхность, но…. Чимин оборачивается к нему и улыбается. — Я готов биться об заклад, что кое-что они всё же упустили. — И что же это? — искренне интересуется Юнги. Чимин убирает свиток обратно в поясную сумку и поворачивается лицом к стене, противоположной той, в которой выбиты ниши. Окидывает её взглядом внимательным и долгим, будто она что-то скрывает в себе. Стена эта, как и во всей этой небольшой комнате, не мраморная. Она сложена из какого-то желтоватого камня, на вид довольно крепкого. Каменные блоки размерами не одинаковые, словно тот, кто строил этот храм, хотел собрать какую-то мозаику, но получилось у него это не очень. Впрочем, выглядело это всё равно интересно и внушительно, как и всё в храмах Муат. Чимин подступает ближе — Юнги следует за ним, подсвечивая факелами так, чтобы южанин видел по возможности каждую трещинку и каждый скол, получая за это негромкую благодарность. Чимин касается стены ладонями, осторожно прощупывая каждый каменный блок, особенно те, что поменьше. И Юнги, кажется, начинает понимать, что именно ищет юноша. — Если взять левее, — говорит он негромко, — видишь? Там есть несколько небольших блоков рядом. Чимин переводит взгляд в указанном направлении и издаёт негромкий радостный звук, замечая то, о чём говорит бакур. Он смещается, влево, не забывая ощупывать другие камни на всякий случай, а потом сосредотачивает всё внимание на небольшом скоплении блоков, которые, в самом деле, напоминают какой-то замысловатый рисунок. Возможно, он даже что-то значит, но знание об этом давно кануло в лету вместе со жрицами богини Муат. Аккуратные пальцы Чимина прощупывают каждый камень всё так же осторожно, почти медитативно. Он не торопится, не выказывает нетерпения, и за это оказывается вознаграждён. Один из блоков ближе к верхнему краю рисунка поддаётся, западает с тихим глухим щелчком — звук этот заставляет обоих вздрогнуть от неожиданности. — Я же говорил, — голос Чимина звучит довольно, когда он отходит на пару шагов назад. В стене обнаруживается дверь — после нажатия на тайную кнопку некоторые блоки отходят с шипением, поднимая в воздух облако пыли. Дверь оказывается не привычной прямоугольной формы, из-за образующих её неравномерных блоков, а будто наугад вырубленной по бороздам между ними, как пришлось. Небольшая и не очень высокая, она, тем не менее, не поддаётся Чимину, когда тот пытается сдвинуть её с места. — Тяжёлая, — выдыхает он. — Отойди-ка, молодой господин, — командует Юнги, вручая Чимину факелы. Он примеряется, наваливается плечом, ногами упираясь в пол, и толкает дверь резко, напористо. Та неохотно двигается с места, не издавая ни единого звука. С той стороны — только тьма и всё такая пронизывающая до костей тишина. — Воистину, сила бакуров ни капли не преувеличена, — восторженно замечает Чимин. — Спасибо. — Держись рядом со мной, — говорит Юнги. — Мы не знаем, что там. — Думаешь, может быть какая-то опасность? — уточняет Чимин. — Кто знает, для чего служило это тайное помещение, — жмёт плечами мужчина. — Если оно тут есть, значит, в нём что-то прятали. — Разумеется, — отзывается Чимин. — Я надеюсь обнаружить там, помимо прочего, священные тексты. В свитке, что отдал мне дедушка, написано, что это хранилище как раз для такого рода вещей. — А ещё там могут оказаться песчаные пауки, — замечает Юнги. — Позволь мне делать мою работу, молодой господин. — Хорошо-хорошо, — покладисто отвечает Чимин, больше не думая спорить. Видимо, встреча с пауками его не особо радует. Юнги улыбается себе под нос. Он забирает один факел у юноши и ступает через порог, освещая себе путь. За дверью обнаруживается лестница, не слишком крутая, но довольно длинная. Ступени её почти не тронуло время, разве что пыли тут оказалось больше, чем в остальном храме. Спуск занимает несколько минут и заканчивается небольшой залой, посреди которой обнаруживается стол и стул. Стены — сплошь полки, на которых красивыми горками разложены свитки, стопками возвышаются древние книги. На некоторых полках обнаруживаются золотые статуэтки кошек, чьи изумрудные глаза вспыхивают крошечными звёздами, когда свет факелов выхватывает их из темноты. — Потрясающе, — выдыхает Чимин. Юнги, поражённый таким богатством, только и может, что молча согласиться с ним. — Тут можно закрепить факелы на стенах, — замечает юноша, и пристраивает свой на специальную подставку между полок, чтобы на стол падало достаточно света. Юнги крепит факел на противоположной стене, всё ещё не в силах осмыслить их находку. Столько веков под землёй хранились такие сокровища, и до их прихода никто даже не узнал об этом месте. Вероятно, благодаря дедушке Чимина, который первым обнаружил свиток с подсказкой. — Мы всё не унесём, — замечает он, пока Чимин неторопливо идёт вдоль полок, рассматривая свитки и корешки книг. — Мне не нужно всё, — качает тот головой. — Я ищу кое-что конкретное. Было бы здорово, конечно, забрать побольше, чтобы разместить и эти документы в музее, но изначальная цель у меня другая, так что я буду придерживаться её. — А как же золотые кошки? Чимин поворачивает голову, смотря на него немного возмущённо и даже оскорблённо. — Я не собираюсь гневить Муат, даже если моя вера в неё не так сильна, как твоя, — замечает он. Юнги хмыкает. Он рад, что не ошибся в Чимине. Того, в самом деле, ведёт вовсе не жажда наживы, хотя конечная цель южанина пока ему и не известна. — Это будет долго. Нужная мне вторая часть свитка где-то тут, но на расшифровку потребуется время. — Почему ты уверен, что он именно здесь? — интересуется Юнги. — Потому что содержащаяся в нём информация — не то, что жрицы бы стали хранить в открытом доступе. Мало ли кто решился бы тайно пробраться в их комнату для обогащения. Мы с тобой должны признать, Юнги, что жадных до ценностей людей всегда было достаточно, — Чимин берёт с полки несколько свитков и переносит их на стол. Смахивает со стула пыль и паутину, прежде чем осторожно опустится на него. Тот даже не шатается. Удивительно, как хорошо сохранился. Юнги больше не отвлекает Чимина разговорами. Он устраивается у стены, усаживаясь прямо на каменный пол, и прикрывает глаза. Чимин шуршит бумагой, что-то негромко бормочет и, кажется, погружается в своё занятие с головой. Бакур же думает — что если придётся проверить все свитки? Тут работы явно не на один час. И, возможно, даже не на один день. Придётся ли им всё же заночевать где-то поблизости? Этого он бы хотел, конечно, избежать, но уходить куда-то, а потом возвращаться, кажется ему ещё более странной затеей. Время замедляется, тянется неторопливо, словно вереница облаков над горизонтом в безветренный день. Юнги ловит себя на том, что его убаюкивает шелест свитков, негромкий голос Чимина, который что-то вычитывает на древнем языке, едва ли понятном бакуру. Иногда кажется, что он ловит знакомые слова, но вслушиваться внимательнее в них у него нет желания. Сколько они тут проводят времени, Юнги не знает. Он меняет факелы один раз, складывая догоревшие рядом с собой. В какой-то момент начинает чувствовать голод, но пока не настолько сильный, чтобы нельзя было больше терпеть. Юнги в принципе привычен к тому, чтобы обходиться без еды достаточно долгое время. Его скорее удивляет, что Чимин не подаёт признаков усталости, вероятно, даже не чувствуя себя голодным, настолько его захватил процесс изучения древних писаний. Он лишь несколько раз отвлекается, чтобы отпить немного воды из бурдюка. То, как южанин погружается в изучение, не может не вызывать уважение. Вполне возможно, думается Юнги, что пустыня, в самом деле, вовсе не убьёт в нём желание пытаться изыскать, а разожжёт своим жаром эту настойчивость и упорство пуще прежнего. — Нашёл! — ликующий возглас Чимина выводит бакура из состояния лёгкой дрёмы. Он тут же открывает глаза. Чимин от радости даже вскакивает с места, ладонями упираясь в стол. Он смотрит долго на свиток перед собой, а после переводит сияющий взгляд на мужчину. — Я нашёл его, Юнги! — повторяет он, словно переживая, что его не расслышали. — Мы можем возвращаться наверх. — Ты молодец, молодой господин, — отвечает он, поднимаясь с пола. — Точно больше ничего не возьмёшь? — Точно. Пусть всё остаётся на своих местах. Может быть, это станет мне поводом однажды сюда вернуться. Он убирает уже изученные свитки, забирая с собой лишь тот, который искал. Юнги не может не признать, наблюдая за Чимином, что, кажется, ему пустыня благоволит намного больше, чем многим другим жаждущим древнего знания. Возможно, Муат благосклонна к нему. Или же Чимин очень приглянулся её кошкам.