Сказания Харир-Аради

— Юнги! Ну ничего себе встреча! Тэхён налетает на него стихийно, словно песчаная буря. Благо, что не сбивает с ног. Обнимает крепко, смеясь так радостно, будто не видел его несколько лет. Хотя, Юнги признаёт, последний раз с молодым бакуром они виделись, в самом деле, довольно давно. — Задушишь же, дитя пустыни, — посмеивается он хрипло, похлопывая Тэхёна по спине. — Сдавил меня, словно кабус, так и душу Муат отдать недолго. Тэхён отстраняется, но не выпускает его из объятий. Улыбается своей яркой квадратной улыбкой, что ярче солнца. — Я тебе так рад, — говорит он. — Последнее время почти не покидаю Бакур-Бага, так что даже не было возможности навестить вас с Сокджином, да просто перевести дух. А что тебя завело так далеко на этот раз? — Я сопровождаю юного господина по Бахум-Тали, — отвечает Юнги. И, кажется, Тэхён только теперь замечает Чимина, стоящего чуть позади. Южанин явно чувствует себя неловко под внезапно цепким взглядом незнакомого ему молодого бакура, переступает с ноги на ногу. — Какой красивый господин, — прямолинейно выдаёт вдруг Тэхён. — А ты знаешь, кого выбирать, старший брат! Юнги и сам чувствует некоторое смущение, совершенно забыв, что у этого мальца язык без костей. — Ну, во-первых, это господин выбрал меня, а не я его, — замечает он как можно невозмутимее. — А, во-вторых, не тебе, ярчайшая звезда пустыни, что-то говорить о красоте. — Не переводи, — хитро щурится Тэхён и обращает всё своё внимание на Чимина, который всё ещё, кажется, слишком растерянным из-за происходящего. — Здравствуйте, господин. Меня зовут Тэхён и я… — Мой младший названный брат и острейший шип в пятке от пустынной колючки в одном, — фыркает Юнги, подходя ближе. — Всё хорошо, господин, этот неугомонный мальчишка абсолютно свой и он безобиден настолько же, насколько безобиден наш с тобой як. Задавить может по неосторожности и от большой любви только. Чимин смотрит на него, несмело улыбается уголками губ, но кивает. — Некрасиво перебивать других, — ворчит Тэхён. — Давно ли ты обучился этикету? — хмыкает бакур. — Оставлю вас. Присмотри за господином, Тэ. Мне нужно найти караван-баши и попросить разрешения остаться на ночь. — Он не откажет, — уверенно отвечает Тэхён. — На редкость хороший дядька. Видишь самый высокий шатёр? Он сейчас там, вместе с купцами. Юнги благодарно кивает и бросает короткий взгляд на Чимина, который, впрочем, не выглядит встревоженным. Сейчас он отвлёкся на изучение обстановки. Остановившийся на отдых караван был зрелищем для него новым и непривычным. Здесь всё ещё царила некоторая суета, которая была довольно странным явлением, вероятно, после долгих дней пути в безмолвии и спокойствии пустыни. Караван казался ему, наверное, чем-то чужеродным. Юнги решает, что спросит Чимина позже о его ощущениях, потому что они отчего-то вдруг становятся ему важны и интересны совершенно искренне. И бакур чувствует, что это ещё один шаг к невозвратному, но он подумает об этом как-нибудь потом. Караван вокруг живёт своей жизнью, укутанный в закатный пурпур и расплавленное золотое марево песка. Юнги не так часто ходил с караванами раньше, но он не может не признать, что атмосфера тут совершенно особенная. Ему нравится эта маленькая общность, особенно если судьба благоволит, попутчики действуют как единый организм, не нарушая привычных и важных для безопасности каравана моментов, а наниматели щедры не только на звенящие монеты, но и на хорошее отношение. Приятно, что тут ты обычно не один взваливаешь на свои плечи ответственность, а можешь разделить её с братьями. Главное лишь не позволить себе расслабиться слишком сильно и не потерять ту грань, где возможность отдохнуть вдруг превращается в халатность, из-за которой можно поплатиться жизнью. Юнги направляется к шатру, на который указал Тэхён, надеясь, что его не встретят в штыки. — Могу я поговорить с караван-баши? — спрашивает он бакура, стоящего у входа в шатёр. Лицо парня кажется ему знакомым, но он явно не из Урджи. Возможно, из Макан-Хади или Рамилы, что так же располагаются по самой границе зелёных земель. Тот окидывает его изучающим взглядом, будто тоже смутно узнаёт, но не до конца. — Я спрошу, — кивает он и, приподняв полог шатра, скрывается ненадолго внутри, возвращаясь почти сразу и приглашающе откидывая полог. В шатре царит приятный полумрак, тут горит несколько масляных ламп, но они освещают только место в самом центре, где много расписных подушек, обтянутых дорогой тканью, и стоит несколько блюд с едой. Под ногами раскинулся ковёр с замысловатым узором, вышитым золотой нитью. Если честно, Юнги каждый раз поражался тому, как эти богатеи из Басур-Аради таскают с собой по пустыне все эти роскошные вещи для собственного удобства. Он и восхищался этим и немного недоумевал. Но, как любил говаривать Сокджин: «сухому песку не дано понять напитанный живительной влагой лес». Пожалуй, Юнги был склонен с ним согласиться. Впрочем, как всегда. Караван-баши и купцы, с которыми он, видимо, обсуждал до этого дела по дальнейшему переходу, встречают Юнги с приветливыми улыбками. Без лишних вопросов позволяют остаться и даже пополнить необходимые запасы, как Юнги на то надеялся. Кто-то из них, как выяснилось, даже оказался наслышан о нём, так что Юнги едва ли не впервые понимает смысл фразы «репутация работает на тебя», которую так часто любят бросать самоуверенно торговцы из Басур-Аради. — Кого ты сопровождаешь, бакур? — спрашивает с интересом один из купцов, развалившись на подушках и явно чувствуя себя абсолютно уверенно и спокойно. Его не тревожит, что на много фарсахов вокруг раскинулся один лишь песок. Человек этот привык к Бакур-Бага, но так же он явно знает о её опасностях и не склонен их недооценивать. — Юного учёного из Академии Мэргэн-Ухаан, — отвечает Юнги. — Он изъявил желание пройти Дорогой веры. Как выразился — в сугубо научных целях. — В нашей Академии учатся поистине пытливые умы, — кивает в ответ другой купец, перекатывая между пальцев не колотые грецкие орехи. — И этот юноша довольно смел, раз отважился на такой непростой путь. Береги его, бакур. — Обязательно, — обещает Юнги и коротко, но почтительно кланяется. Он ещё раз благодарит караван-баши и южан за радушный приём, помощь и позволение остаться на ночь с караваном, и покидает шатёр, не желая больше отвлекать их от дел.

***

Когда солнце садится, а небо окончательно темнеет, позволяя увидеть жемчужный узор звёзд и большую белую луну, в караване разжигают костры. Они согревают рыжим пламенем накатывающий ночной холод. Люди стекаются на них, словно мотыльки, рассаживаются поблизости, заводят разговоры, затягивают песни. Одна из песен, которую сегодня поёт немолодой погонщик с седеющими волосами, затрагивает одну из легенд о Халуун Муу. Сюжет этой песни рассказывает о том, как смелый юноша пустился в путь через пески, чтобы найти в их горячем мареве сокровище, которое он сможет преподнести в дар знатному господину, чтобы доказать свою любовь к его дочери. Но на своём пути он встречает красавицу, облачённую лишь в тонкую вуаль песка, который так похож на дорогой шёлк. Глаза её чернее самой беззвёздной ночи, кожа смуглая, словно гречишный мёд, а длинные волосы — рассыпчатое тёмное золото, в которое так и хочется запустить пальцы. Свела она с ума своей красотой юношу и тот остался с ней в песках. Больше о нём никто и никогда не слышал. — Кто она? — спрашивает, затаив дыхание, Чимин, сидящий рядом с Юнги и слушавший погонщика едва ли не с открытым ртом. — Жаркое зло, — отвечает Юнги. — Самая страшная напасть Бакур-Бага. Неужели ты никогда не слышал о Халуун Муу, молодой господин? Чимин задумчиво касается кончиками пальцев губ. — Я слышал о том, как песок взметается в небо, как закрывает собой солнце и беснуется иногда долгими днями, — вспоминает он, — но никогда не слышал названия этого явления. Это правда так страшно, как описывают? — И даже хуже, — подтверждает сидящий с другой стороны от Чимина Тэхён. За прошедшие недолгие часы эти двое умудрились найти общий язык и, кажется, сдружиться. Чимину явно нравилась компания молодого бакура, а тот, что для него было несвойственно, даже не отпускал шуточек про молодых избалованных господ. Вероятно потому, что для этого не было оснований, но Юнги слишком хорошо знал Тэхёна. — А почему Халуун Муу в этой песне представляют женщиной? — спрашивает Чимин, переводя взгляд с Юнги на Тэхёна, явно ожидая ответа. Но получает его неожиданно от того же погонщика. — Это древняя легенда, господин, — мягко отвечает тот. — Она гласит, что Халуун Муу и Великая Муат когда-то были как сёстры, близкие и неразлучные, потому что обе — дочери солнца. Но в нежной и мягкой Муат было меньше жара, на своих крыльях она не летала слишком высоко, не приближалась к матери-солнцу. А вот красавица Халуун всегда опаляла собой всё, что попадалось ей на пути, иногда сжигая собой дотла. Это касалось не только её прикосновений, но и её страстного темперамента. Юнги наблюдает за тем, как Чимин, любопытный и будто изголодавшийся по сказкам, тянется вперёд, слушая мужчину внимательно. Он взбудоражен спокойным голосом погонщика, который рисует историю словами, будто выводит по бумаге кистью пёстрый узор. Глаза Чимина блестят так ярко, что дух захватывает уже у самого бакура. Он ловит взгляд Тэхёна — лукавый и будто бы всё понимающий, но только хмыкает в ответ едва слышно и качает головой. — Муат и Халуун жили душа в душу, пока однажды Халуун не увидела прекрасную Каддасс-Аради, ставшую детищем Муат. Край, полный жизни, испещрённый полноводным реками и прячущийся от обжигающего солнца под раскидистыми древесными кронами. В сердце Халуун Муу проснулась зависть и жадность, которые однажды взяли над ней верх… она не смогла смириться с тем, что не может, как её сестра, создать что-то настолько прекрасное. Как капризное дитя, она разрушила то, что было Муат так дорого. — Так значит, по одной из легенд, именно она наслала на Каддасс-Аради бедствие, — негромко и задумчиво произносит Чимин. — Всё так, молодой господин, — кивает погонщик. — Зависть других богов несомненно тоже вполне могла быть… но нет ничего болезненнее, чем осознавать собственное несовершенство, особенно в сравнении с той, кто дарит жизнь. — И всё же вы не дали мне ответ, почему её считают женщиной, — замечает Чимин. Погонщик не обижается, усмехается и касается подбородка пальцами. — Одни говорят, что на фресках в некоторых храмах Муат изображена рука об руку с молодой прекрасной женщиной, золотой, словно сияющий не солнце песок. Другие — что видели её, точно такую, как в моей песне, на барханах. Она наблюдала за путниками молча, но позволяла им уйти. Но самое главное доказательство, которое невозможно ничем оспорить — её голос. — Голос? — удивляется Чимин. — Когда Халуун Муу поднимает песок к небу, когда начинается буря — можно услышать пение. При условии, что тебе, господин, есть, где спрятаться, чтобы вслушаться как следует, — погонщик улыбается тонко. — Песня Халуун красива, но опасна. Она может выманить из укрытия и погубить. Чимин поворачивает голову к Юнги, смотря на него недоверчиво, словно это не седеющий погонщик, а его бакур нарассказывал ему сказок, в которые трудно поверить. — Это правда, — говорит Юнги, — эту песню я и сам ни раз слышал. Её можно было бы не разобрать за шелестом песка, но тот кто слушает — точно её не пропустит. Чимин прищуривается, смотря на бакура цепко, словно хочет уличить его в обмане или шутке, но почти сразу понимает, что шутить над ним никто не собирался. — А какие легенды у вас есть ещё? — спрашивает он. — Есть что-нибудь о кошках Муат? — Несомненно, — кивает Тэхён. — Ведь они её верные спутницы. Среди них не было ни одного кота, ты знаешь? А ещё считается, что кошки Муат — это её же жрицы, которые выбрали после своей смерти не загробный мир, а остаться рядом со своей богиней. Тэхён и погонщик ещё долго рассказывают Чимину легенды пустыни. И про кошек, которые сопровождают особенно удачливых путников по караванным тропам, и про призраки жриц, которые можно встретить в пустыне. И про затерянный в песках оазис, где Муат любит отдыхать, пускаясь к прозрачным водам озера и пряча свои крылья. — Как вы думаете, Муат и Халуун нашли в себе силы помириться? — спрашивает Чимин. Вопрос этот он не адресует никому конкретному, скорее просто озвучивает терзающие его мысли. — Если Муат всё ещё парит в небе над Бакур-Бага, а Халуун Муу поднимает свой песок к солнцу… мне думается, что да, — отвечает погонщик. — Простить бывает очень сложно, особенно близких, нанёсших тебе глубокую рану. Но Муат всегда была понимающей и полной добра и сострадания. А Халуун… возможно, она искренне раскаялась. Чимин кивает и поджимает губы. Юнги хочется спросить, о чём молодой господин думает, но не решается. Он обязательно спросит потом, позже, когда у их разговора не будет лишних ушей. И любопытных тэхёновых глаз.

***

Юнги и подумать не мог, что где-то в глубине его слегка зачерствевшей и прожжённой пустынным солнцем души живёт желание кого-то защищать и опекать. И это желание не имеет никакого отношения к материальной выгоде. Он не привык испытывать всё то, что невольно, день за днём, пробуждает в нём темноглазый южанин с неуёмной жаждой знаний, которой он заражает даже самого бакура. Тэхён приклеивается к Чимину намертво, что одновременно и радует Юнги, и заставляет его нервничать слегка. Тэхён безбашенный, для него опасности пустыни — просто развлечение. Юнги такое не одобряет, но он не нанимался в няньки взрослому парню, который сам в состоянии решать для себя, как ему жить. Единственное, за что бакур переживает, так это за то, что Чимин каким-нибудь образом подхватит это его отношение. Конечно, скорее всего, такого не случиться. Чимин уже знает коварный нрав пустыни, у него своя голова на плечах есть. И всё же Юнги зорко следит за каждым их шагом. В какой-то момент он ловит холодок по спине от осознания, что в нём говорит ревность. Пряная, жгучая, как острые специи, которые обдали кипящим маслом. Это не то, к чему он может быть готов, потому все мысли об этом Юнги заталкивает подальше, решая, что о подобном не стоит задумываться сейчас. Это совершенно не ко времени. — Молодой господин, я не советую вам увлекаться, — говорит бакур, единственный раз позволяя себе вмешаться в то, как Чимин и Тэхён проводят вечер. Тэхён принёс к костру глиняный кувшин вина и орехи в меду, вероятно, собираясь развлекать своего нового знакомого какими-нибудь историями. Он это любил. К тому же, имея за плечами большой опыт странствий по Бакур-Бага, он собрал целую коллекцию как собственных приключений, так и рассказанных ему кем-то. — Завтра вам будет очень плохо, а жара всё только усугубит. Пару пиал вина — не больше. — Ты такой зануда, — вздыхает Тэхён, закатывая глаза. Бакур на это недовольно поджимает губы. Он уже было хочет прочитать младшему нотацию о должном поведении в песках, но решает, что это всё равно будет сказано в пустоту. У Тэхёна свои принципы, свои правила и он привык жить, руководствуясь ими. А Юнги всё ещё ему лишь старший товарищ, но точно не тот, кто должен его воспитывать. В конце концов, либо это однажды сделает пустыня, либо же Тэхён родился под счастливой звездой, став любимым дитя Бакур-Бага, которая прощает ему все эти шалости. — Не переживай, Юнги, — говорит Чимин, привлекая его внимание, он улыбается уголками губ. — Я, может быть, молод, но совсем не глуп. У меня и в мыслях не было напиваться. Юнги как раз таки знает, что Чимин совершенно точно не глуп, но его восторженно блестящие глаза, его воодушевлённый вид — всё это наталкивает невольно на мысль, что без напоминания южанин мог бы не удержать себя от соблазна. Атмосфера каравана, окружённого погружающейся в ночь пустыней, имеет поистине магические свойства. Юнги знает, он сам попадал под очарование таких ночей ни раз в прошлом, когда только знакомился с пустыней. Бакур кивает в ответ, не считая нужным делиться своими мыслями на этот счёт, и отходит к другому костру, вокруг которого собрались другие наёмники. В одном из них он узнаёт того бакура, на которого Чимин по несчастью нарвался в «Ржавом кинжале», когда они впервые встретились. Это открытие не добавляет настроения, но Юнги предпочитает игнорировать неприятно царапнувшее внутри волнение. Бакур тоже узнал его. Он криво улыбнулся, когда Юнги опустился на песок по другую сторону костра. Отсалютовал пиалой с вином, на что в ответ получил лишь лёгкий кивок головы. У Юнги не было ни малейшего желания вести душевные беседы сейчас, он просто хотел посидеть молча и отдохнуть перед предстоящей долгой дорогой. Бархатная иссиня-чёрная ночь прячет в себе барханы. Звёзды, как сотни и тысячи ночей до этой, снова рассыпаются по небосводу несметным богатством неизвестного купца, по неосторожности перевернувшего свой сундук. Жар от костра оседает на коже, теплом расползается внутри. Блики от пламени красиво ложатся на песок. Это умиротворяет и Юнги ощущает, как неприятные мысли понемногу отступают, позволяя голове опустеть ровно настолько, чтобы почувствовать себя снова хозяином самому себе. Юнги любуется игрой света и тени, а после — танцующим и смеющимся Чимином, который держится за не менее весёлого Тэхёна, едва ли способного удержать нормально своего нового друга. О чём они хохочут, Юнги не ведомо, но ему, несмотря на недавние наставления, нравится видеть их такими. Звуки дарбуки разлетаются по каравану, но не перебивают голосов и смеха, скорее гармонично вплетаются в них, становясь ещё одной тонкой нитью, рисующей картину наступающей ночи. Бакур смотрит зорко и пристально. Он видит, что Чимин пьян — надо же, а ведь выпил всего маленькую пиалу вина, — но не критично, скорее до состояния этой вот неконтролируемой весёлости. До попавшей в рот смешинки. Остаётся надеется, что завтрашний день не придётся пропустить из-за его похмелья. Жар пустыни и алкоголь чаще всего несовместимы, однако идущие караваном часто позволяют себе подобные вольности. Они-то могут себе позволить и более комфортное передвижение, и удобные шатры с подушками. Яки тащат на себе не только товар, но и личный скарб купцов и их сопровождающих. Тэхён потому и любит сопровождать караваны — с ними спокойно, весело, без лишнего шума. До первой Халуун Муу. От танцующего Чимина его отвлекают пьяные голоса сидящих вокруг костра наёмников. Они уже сильно под градусом и это невольно вызывает у Юнги сомнение в их профессионализме. Но кто он такой, чтобы тыкать их носом в ошибки? Они же не щенки какие. Сами разберутся. Юнги вслушивается в пьяное возмущение того самого мужчины, в ком с неприятным удивлением ранее узнал печально знакомого бакура из «Ржавого кинжала», от которого пришлось спасать Чимина в день их знакомства. Юнги думает, что это лицо в Урджи он видел едва ли не впервые тогда — возможно он новенький. И, судя по всему, не только в деревне, но даже в пустыне. — Эти южане, — сплёвывает тот в сторону, выглядя крайне обозлённым, — им мало гореть на жертвенном огне! Они все повинны в том, что не уберегли Муат, не пришли к ней на помощь, когда её постигло бедствие! Предатели, — лицо его кривится. — Я бы распахал брюхо своим ятаганом каждому, подвернувшемуся мне на пути. — Ты бы потише, Маруф, — заметил один из его товарищей, — сейчас мы в караване этих самых южан. Они тебя оставят без единой монеты, если ты продолжишь в таком духе. Да и кишка у тебя тонка, чтобы совершить подобное. Это ты под вином смелый. Названный Маруфом багровеет от гнева. Он бесится, что его не воспринимают всерьёз, стискивает руки в кулаки, взглядом хищника окидывает караван. Взгляд его останавливается на Чимине, скинувшем куфию и медленно качающемся под музыку, которую один из наёмников извлекает из дарбуки, одобрительно поглядывая на нежданного танцора. Тэхён, хлопая в ладоши, сидит рядом на песке, смотря на Чимина сияющим взглядом. Видимо устал пытаться удержаться на ногах. Юнги подбирается, напрягается, вытаскивая тонкий кинжал из-за пояса. Он знает, что вино творит с людьми порой ужасные вещи, потому сам позволяет себе его крайне редко и то только лишь будучи дома. — Если ты сделаешь в его сторону хоть малейшее движение, — говорит он медленно и чётко, но достаточно громко, чтобы Маруф услышал, — эта малышка окажется воткнутой в твою голову. Она пробьёт её насквозь, можешь мне поверить. Товарищи Маруфа сидят притихшие, переводя взгляд с одного на другого. Они явно не полезут в заварушку, не станут подставлять себя. Пустынники могут быть друг за друга горой, но не в такой ситуации. Маруф же снова кривится, неприятно улыбается. — Что, брат, нашёл себе подстилку тогда, да? — хрипло смеётся он. — Наверное, он хорошо тебе платит за твоё сопровождение, с такими-то губищами. Юнги не позволяет злости захлестнуть разум. Он остаётся спокойным и не реагирует на провокацию. — А ты, я полагаю, до сих пор переживаешь, что не тебя он выбрал тогда в таверне, — усмехается он расслабленно. — Не переживай, ты не был и не будешь в его вкусе. Брат. — Да ты… — шипит Маруф, — да я тебя… — Закрой рот, — холодно обрубает его Юнги, — пока я не донёс караван-баши, что тут есть кое-кто, желающий использовать клинок не по назначению. Хочешь, чтобы тебя оставили в пустыне без еды и воды? Поверь мне, ты начнёшь молить о смерти очень скоро. Но не переживай, найдёшь её, возможно, ещё раньше. Маруф сверлит его злобным пьяным взглядом. Удивительно, что не бросается в драку тут же, видимо, алкоголь не до конца затуманил его разум, сохраняя крохи здравости. Это хорошо, у Юнги нет никакого желания размахивать кинжалами и, тем более, проливать кровь. Он гость в этом караване и не хочет прослыть неблагодарным. В конце концов, свои правила приличия имеются даже в пустыне. И всё же, если бы Маруф сделал хотя бы одно неосторожное движение в сторону Чимина… — Юнги, всё в порядке? — голос южанина звучит над ухом и бакур поднимает голову, смотря на слегка покачивающегося юношу, который хмурится. Видимо, напряжение от их компании достигло даже его. — О, господин, — неприятно ухмыляется Маруф. — Мы тут как раз обсуждаем то, как вы, должно быть, щедро платите своему сопровождающему по счетам, раз он готов за вас убить даже своего соплеменника. Чимин переводит непонимающий взгляд с Юнги на Маруфа, которого, кажется, абсолютно не узнаёт, и обратно. Хмурится ещё больше, а потом заливается краской, кажется, понимая смысл чужих слов. Он вдруг, в один момент, выглядит совершенно несчастным и растерянным, явно желая опровергнуть сказанное, но Юнги ему не позволяет. Он поднимается на ноги, бросая Маруфа презрительный и холодный взгляд. — Не равняй всех по себе, — чеканит он, от чего тот давится воздухом, и порывается встать с места в приступе ярости, но, потеряв координацию из-за выпитого, заваливается на бок. — Надеюсь, пустыня вскоре собьёт твою спесь. Ты не научился быть достойным бакуром, так что не тебе судить кого бы то ни было. Тем более этого господина, которого, в отличие от тебя, Бакур-Бага приняла с великой охотой, — Юнги приобнимает Чимина за плечи. — Идём, молодой господин, пора отдыхать, завтра нас ждёт долгая дорога. Он не желает слушать чужую ругань и угрозы. Прекрасно знает, что такие, как Маруф, горазды больше языком чесать, чем, в самом деле, доставлять неприятности. Но, конечно, на всякий случай, Юнги не собирается ослабевать бдительность. Шатёр им радушно выделили у самого купеческого шатра и это, как минимум, говорило об уважении к гостям, что не могло не льстить. Но до неё ещё предстояло добраться. А ноги у Чимина слегка заплетались, так что приходилось поддерживать его. Помимо этого, он совсем поник и всё ещё выглядел очень расстроенным, что Юнги абсолютно не нравилось. Не должны слова какого-то грубияна так цеплять за живое. Но, возможно потому, что Чимин находился под влиянием вина, он оказался более уязвимым. — Ты соврал ему, — бормочет Чимин. — Зачем? — В чём же я соврал, молодой господин? — уточняет спокойно Юнги. — В том, что Бакур-Бага приняла меня. Это же не так. Я даже в обморок от перегрева падал, — голос Чимина звучит обиженно и глухо, не понятно только, на кого эта обида направлена. Юнги игнорирует щемящую нежность, внезапно захлестнувшую его. — Тепловой удар случается у каждого, кто непривычен к палящему солнцу пустыни, — замечает от мягко. — Это не показатель того, что Бакур-Бага тебе не рада. Настоящее доказательство её принятия — относительно лёгкая дорога, малое количество проблем, встреченных на пути. Подумай, только, молодой господин, ведь мы без особых проблем добрались до малого храма Муат, где ты нашёл то, чего жаждал. Разве это нельзя назвать благосклонностью? Чимин вскидывает на него взгляд. Он всё ещё выглядит обиженным, дует губы, словно капризный ребёнок. Юнги невольно думает, что сейчас его южанин выглядит так же очаровательно, как когда приходил потихоньку в себя в оазисе. — Ты правда так считаешь? Или пытаешься успокоить меня, бакур? — он прищуривается, останавливаясь. Юнги приходится остановиться тоже, они в итоге оказываются нос к носу. — Имей в виду, мне не нужна жалость и… — Я хоть раз давал повод думать, что стану относится к тебе подобным образом? — обрывает его Юнги, вскидывая бровь. — Думаешь, если платишь мне деньги, то я буду лебезить перед тобой и носиться, как жрица Муат со священными свитками? — Нет, — тихо вдыхает Чимин, выглядя сконфуженно. Он отводит взгляд, опуская голову, но Юнги перехватывает пальцами его подбородок аккуратно, заставляя снова посмотреть себе в глаза. — Всё, что я говорю тебе лично и о тебе кому-то другому — моё честное мнение. Запомни это и не сомневайся больше. И хотя бакур сомневается, что завтра утром Чимин вообще вспомнит этот эпизод между ними, он удовлетворённо кивает, когда ему негромко отвечают: «хорошо». В шатре их довольно просторно. Юнги укладывает Чимина на спальное место, подкладывает валик под голову, пока тот всё ещё тихий и какой-то задумчивый. Ну хотя бы не расстроен больше и то хорошо. — Спи, господин. Я скоро вернусь. — Оставляешь меня одного, — вздыхает тот. — Глазом моргнуть не успеешь, я уже буду тут, — хмыкает Юнги, не понимая, как дальше можно игнорировать желание сжать Чимина в своих руках и укусить мягкую щёку. Он отвратительно расклеился со всеми этими чувствами. Сокджин бы его засмеял. Но, что больше всего приводило в тихий ужас, так это то, что голос друга, произносящий: «влюблённый бакур — уже не дитя пустыни», звучал в его памяти всё тише. Он больше не являлся голосом разума и напоминанием о том, как важно не совершать подобную ошибку — влюбляться в того, кого сопровождаешь. Он покидает шатёр не то чтобы по каким-то важным делам — скорее от необходимости выдохнуть и успокоить заходящееся в груди сердце. Но, пользуясь моментом, он проверяет их яка, спокойно отдыхающего неподалёку. Животное издаёт довольный рокочущий звук, когда Юнги треплет его по холке, медленно мотает головой, выдыхая шумно, но больше никак на бакура не реагирует. Наверное, тащи Юнги на себе столько всего через раскалённые пески, он бы тоже не особо радовался кому-то в непосредственной близости от себя во время отдыха. В шатре Юнги забирается с полной уверенностью, что Чимин спит. Но тот встречает его недовольным: — Я успел моргнуть слишком много раз. Бакур не сдерживает смешка. — Кто бы мне сказал, что молодой господин после пиалы вина становится таким капризным, — вздыхает он, опускаясь рядом с возмущённо сопящим Чимином. — И почему ты до сих пор не спишь? — Шумно, — отвечает тот, но это не звучит как жалоба. — В пустыне обычно так тихо, когда мы останавливались на ночлег, слышно было только треск костра и иногда ветер, гоняющий песок по барханам. А тут много голосов. Немного тревожно от этого… я быстро привык к тишине. И к тому, что нас только трое. Юнги понимающе мычит. Он-то уже давно привыкший, для него что молчание пустыни, что шум каравана — всё одно. Нет никакой особой разницы. А вот Чимину, наверняка, непросто. Бакур не сразу замечает, что его южанин оказывается вдруг слишком близко к нему. Едва ли не вжимается всем собой. — Так спокойнее, — бурчит он. Мужчина невольно задерживает дыхание, когда Чимин касается ладонью его груди, не поднимая на него взгляда. Атмосфера в шатре меняется так же неожиданно, как порой налетают песчаные бури. Юнги чувствует, как волнение охватывает всё его существо. Руки, забыв, кто их хозяин, самовольно тянутся обнять, притиснуть к себе плотнее. Он оправдывает себя тем, что если уж Чимину рядом с ним спокойней, то он быстрее заснёт в его объятиях. Чимин издаёт негромкий звук, могущий означать и довольство, и удивление в равной степени. И то, что это первый вариант, становится понятно, когда на бедро Юнги закидывают совершенно по-хозяйски ногу. В горле от этого пересыхает моментально, будто ему не давали утолить жажду долгие дни пути под палящим солнцем. Бакур чувствует, как его пронизывает дрожь, и не может отказать себе в том, чтобы огладить ногу Чимина, ладонью соскальзывая со спины на бедро и дальше, до колена. Они встречаются взглядами, совершенно не чувствуя никакого смущения. Голова у Юнги слегка идёт кругом от того, как Чимин жадно всматривается в его лицо, облизывая собственные губы. Ему бы обдумать происходящее, дать себе пощёчину, напоминая, что недопустимо позволять себе переступать черту. Но он только жадно и безо всякого стыда впечатывает в себя податливое тело южанина сильнее, не желая отпускать от себя. Тот вздыхает, подаётся вперёд, словно готовый подставиться поцелую. Взгляд у него поплывший, дыхание тяжёлое. — Юнги, — зовёт он едва слышно. — Я вдруг подумал… давай назовём нашего яка Тум? От неожиданности предложения бакур даже теряется. Он чувствует, как Чимин обмякает в его руках, тихо и сладко посапывая. Мужчина некоторое время так и лежит, опешивший и удивлённый произошедшим, рассматривая отсветы пламени костра на стене шатра, но потом негромко смеётся, осознавая комичность ситуации. Оно и к лучшему, что всё так обернулось — убеждает себя бакур, стараясь не думать о жгучем разочаровании, поселившемся в груди. В конце концов, даже если это был его единственный шанс, Муат уберегла его. По крайней мере, никто не останется с разбитым сердцем. Бакур-Бага не любит личные драмы. А Юнги давно научился уважать всё, что с ней связано.