Будь моим морфием

      - Уже давно не капитан, - его голос не утратил командирского тона, но звучит хрипло, будто он давно ни с кем не разговаривал.        Я боюсь пошевелиться, будто стоит мне двинуть пальцем, он растворится, как видение. Руки скрещены на груди, полы теплого темно-зеленого пальто распахнуты на согнутых в коленях ногах. Ступни упираются в подставку инвалидной коляски, что пугает меня еще сильнее. Несгибаемый когда-то капитан Леви кажется сломанной куклой. Я совершенно забыла про него, пока кутала свою боль и баюкала ее, напевая колыбельные. Вспоминая про всех, я ни разу не вспомнила про него.        Он прячет нос в зеленый шарф, пока я рассматриваю его, и не двигается с места. Широкий шрам, рассекающий лицо, виден даже в темноте, но не делает его уродливым. Один глаз не двигается, но зрачок в нем имеется, значит, ему делали операцию. Он не поменял стрижку, волосы все так же слегка прикрывают кончики ушей, а затылок – я уверена – выбрит.        - Почему Вы здесь?        - Потому что здесь тихо.        - Как Вы спустились по ступенькам?        - С другой стороны есть пологий спуск для таких, как я.        - Как вы подниметесь обратно?        - Слишком много вопросов, Аккерман. Я не настроен на разговор.        Все такой же колючий, как морозный ветер, дующий с моря. Моя переносица морщится сама по себе от чувств, которые рождаются внутри при взгляде на этого коротышку.        - Я не собиралась с Вами разговаривать.        Он тихо цыкает и закатывает глаза, когда его ладони разворачивают инвалидную коляску. Я смотрю на его макушку, удаляющуюся от меня, и думаю о том, что ему, наверное, холодно без перчаток. Мои пальцы тоже окоченели, и я прячу их в карманы пальто, когда разворачиваюсь и ухожу с набережной. Путь до дома не занимает много времени. В голове вертится осознание нашей встречи. Я ведь знала, что он остался в Марли, но ни разу даже вскользь не упомянула о нем в разговорах с кем бы то ни было. Он был таким же фантомным, как и моя боль, которая, по ощущениям, только усилилась, когда я увидела его глаза.        Лежа в теплой постели не смыкая глаз ни на секунду, я думаю о сегодняшней встрече. Утренние часы из-за зимнего времени не будят ярким солнечным светом, давая больше времени на размышления. Он здесь, где-то рядом.        Не могу сказать, что с капитаном у меня связано что-то хорошее или плохое. После окончания Гула я постаралась стереть из памяти всех, кто не напоминал о себе, и он был первым. Ведь это он сказал, как убить Эрена. А я просто исполнила приказ. Раны внутри вновь нестерпимо болят, и я морщусь от ощущения, что вокруг витают ароматы гниения и разложения, которые издают мои внутренности. Грязная кровь стекает по краям ран, приземляясь с неприятным звуком, создавая круглые подтеки там, куда опускаются капли. Пластырь – грязный и скомканный – нужно оторвать, но я этого не делаю. Не закрываю глаза, чтобы снова не увидеть кошмар и не уйти к Жану, чтобы он меня успокоил своим присутствием. Капитан напомнил мне о моей боли, которую я старалась запихнуть как можно глубже. Иду в душ, чтобы смыть с себя фантом неприятного запаха.        «У него сегодня день рождения», - думаю я, когда обхватываю холодными ладонями теплую кружку с чаем. Подношу ее к носу и вдыхаю аромат заваренных трав. Пар щекочет ноздри, отчего я тихо чихаю, чтобы не разбудить спящих гостей.        Стараясь быть невидимкой, снова надеваю пальто и накидываю на голову шарф, чтобы выйти из дома. Мои вчерашние следы уже замело, и мне приходится оставлять новые. Мягкий снег под ногами опускается, подобно перине, и это ощущение будто заставляет порхать над землей.  Набережная пуста, но при дневном свете выглядит не так одиноко, как мне казалось ночью. Я снова медленно бреду по высокому каменному выступу, слушая шорох волн. Ветер уже не такой сильный, как ночью, и я прикрываю глаза, когда вдыхаю соленый морской воздух полной грудью.        - Ты меня преследуешь?        Вздрагиваю, когда слышу его голос, но отвечать на вопрос не собираюсь. Он все так же тихо и незаметно подкрадывается, пугая своим присутствием. Даже в инвалидной коляске он умудряется не потерять свою сущность. Он делает ее еще ярче и заметнее.        - С днем рождения, капитан.        - Уже давно не капитан. Спасибо.        Мы молчим, наслаждаясь безмятежными звуками природы, царящими вокруг. Мне хочется провести так всю оставшуюся жизнь, замерзнуть здесь, в тишине мира, которая нарушается только звуками воды, разбивающейся о скалы. Я вспоминаю про свои раны и кладу ладонь на грудь, чтобы сделать глубокий вдох и впустить в легкие морозный воздух.        - Тяжело? – он не смотрит на меня, как и я на него. Но суть его вопроса ясна как день.        Я киваю, направляя взгляд в небо, где сквозь плотный слой облаков пробиваются солнечные лучи, не несущие с собой тепла. С ним можно говорить обо всем даже молча.        - А вам?        Он выдыхает и опускает голову, разглядывая раненую ладонь без двух пальцев. Ком в моем горле становится больше, и, когда он сжимает пальцы в кулак и поднимает взгляд, я громко хныкаю. Глаза так и остаются сухими.        - Прогуляемся?        Я снова киваю и наблюдаю за тем, как ловко он управляет своим средством передвижения. Все эти годы он пытался сделать свою жизнь хоть немного более удобной. Я мысленно улыбаюсь, вспоминая о его любви к чистоте, и слегка злорадствую над тем, что теперь некому наводить порядок в месте его обитания. Иду рядом с его коляской вдоль набережной, как будто мы видимся с ним здесь каждый день. Все очень легко и просто, когда рядом человек, способный понять. Только вот от боли никак не избавиться, и я снова кладу руку на грудь.        - Когда-нибудь станет легче? – спрашиваю я, когда мы останавливаемся и поворачиваемся лицом к воде. Холодные капли ледяными иглами впиваются в нежную кожу лица, но это ничто в сравнении с тем, что я чувствую внутри.        - Навряд ли, - отвечает он и разворачивается, чтобы покинуть меня. – До завтра.        Наши молчаливые прогулки становятся постоянными. Я никому не рассказываю о том, куда хожу каждый день после обеда. Возвращаюсь домой ближе к ужину и ловлю на себе удивленные взгляды Жана. Он не задает лишних вопросов, потому что знает, что я не отвечу. И все так же крепко обнимает по вечерам, когда я читаю рядом с ним. Под утро, когда кошмары становятся всё более реальными, я иду к нему в объятия, но не засыпаю, а просто наблюдаю за ощущениями, которые рождаются внутри от того, что рядом со мной красивое мужское тело. Не могу сказать, что ничего не чувствую, когда в мои ягодицы упирается что-то твердое, но и врать себе про то, что мне это приятно, отказываюсь. Это не хорошо и не плохо. Это никак.        Однажды я прикрываю глаза и чувствую ласковый поцелуй в затылок, от которого по коже бежит табун мурашек. Теплые пальцы проходятся по руке от запястья к плечу, и я улыбаюсь, но глаза по-прежнему закрыты.        - Микаса, - хриплый шепот Жана заставляет меня широко раскрыть глаза и слегка отодвинуться от него. Кажется, мой мозг сгенерировал образ другого человека, лежащего за спиной, и это точно был не Жан.        Я разворачиваюсь к нему лицом и утыкаюсь холодным носом в твердую гладкую грудь.        - Что ты хочешь на завтрак? – единственное, что я могу спросить у него сейчас.        Слышу его выдох огорчения и чувствую улыбку в голосе, когда он просит приготовить блинчики. Киваю и аккуратно выскальзываю из его объятий. Готовлю блинчики, а после завтрака наблюдаю за тем, как Жан собирается и уходит на работу, пообещав вечером приготовить вкусный ужин. С нетерпением жду, но не ужина, а того времени, когда накину на плечи пальто и выйду на прогулку по набережной, где внизу, возле ступенек, меня ждет Леви в инвалидной коляске.        - С днем рождения, - говорит он, откашливаясь в кулак, и отворачивается, когда протягивает мне небольшой сверток.        - Спасибо, - отвечаю я и принимаю подарок, прикоснувшись пальцами к его ладони.        Разряд тока проходится по позвоночнику, делая боль в груди невыносимо сильной, и я зажмуриваюсь от нахлынувших неприятных ощущений.        - Не отворачивайся. Я знаю, что это неприятно.        - О чем ты? – он разрешил называть себя по имени пару недель назад, хотя общались мы чертовски мало.        - Дотрагиваться до мест, где раньше были пальцы.        Я молчу и, переложив подарок в другую ладонь, беру его за руку, проходясь пальцами по затянувшимся рубцам. На ощупь кожа очень тонкая и мягкая, слегка прохладная, но не ледяная. В груди снова ноет, будто ссадины полили спиртом, но я старательно скрываю ощущение боли, и читаю в глазах Леви молчаливую благодарность.        Вспоминаю этот короткий миг, когда дотронулась до него, с теплотой весь вечер, стараясь не выпадать из реальности, когда Жан и ребята поздравляют меня. На запястье блестит браслет из белого металла с маленькой подвеской в виде одного крыла. Никто не знает, что это подарок Леви, кроме меня.        Время, проведенное рядом с Леви в молчании, становится для меня своего рода спасением от рутины. Я иду рядом с ним и не чувствую себя потерянной. Везти коляску он мне не разрешает, передвигаясь с помощью рук. Удивительно, что никто из знакомых нас не видит. Мы будто становимся невидимками или призраками, которые наблюдают со стороны за миром живых. Его взгляд такой же потерянный и замутненный, как и мой. Мы редко улыбаемся, зато все чаще прикасается друг к другу. Когда мои холодные пальцы дотрагиваются до оголенных участков его кожи, Леви не вздрагивает, но поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Я чувствую, что он знает о моих пульсирующих ранах. Знает, что я истекаю кровью, и все мое существование сводится к осознанию внутренней боли.        Рядом с морем снег тает быстрее, чем в другой местности, особенно когда еще и весеннее солнце согревает каменную поверхность набережной. Мы больше не обходим стороной снежные и ледяные сугробы, коляска Леви катится с тихим шорохом, и я слышу ее, когда спускаюсь по ступенькам. Сегодня я немного опоздала, а если честно, то вообще не хотела приходить. Хотела закрыться в комнате на весь день, но желание увидеть серо-синие глаза пересилило нежелание ни с кем встречаться.        - Мне нужна твоя помощь, - его просьба звучала бы почти смущенно, если бы я не знала, что ко мне он обращаться не стесняется.        Я киваю и подхожу ближе, чтобы ему не приходилось задирать голову, но он этого и не делает. Молчит, скрывая от меня лицо все в том же шарфе.        - Чем помочь? – не выдерживаю я.        - Я хочу побывать на пляже. Но коляска без твоей помощи не проедет по песку.        - Я поняла, - отвечаю и скрываю улыбку за воротником пальто.        Конец марта выдался довольно солнечным, а ветер перестал быть колючим и пронизывающим, аккуратно проникая под верхнюю одежду. Мои пальцы дрожат от желания прикоснуться к волосам Леви, когда я встаю позади него, чтобы толкать коляску по песчаному берегу. На пляже никого нет, только мы. Вряд ли кто-то в здравом уме придет сюда ранней весной.        Я не вижу лица Леви, но чувствую его расслабление в момент, когда набережная скрывается из виду, и взгляду предстает почти бесконечная песчаная полоса. Колеса не вязнут, потому что песок уже сухой - спасибо ветру. Но передвигаться довольно сложно. Он был прав, когда говорил, что не справится без помощи. Мы находим большое бревно, которое вполне сойдет за скамейку, и останавливаемся.        - Устала?        Я мотаю головой из стороны в сторону в отрицательном молчаливом ответе и приподнимаю уголок губ, когда присаживаюсь на бревно справа от коляски Леви.        - Я не хотела приходить.        - Я знаю.        - У него сегодня день рождения.        - Да, я помню.        Ком в горле снова растет, и я сжимаю шею, чтобы сдержать голосовые связки от хныканья. Обнимаю колени и кладу голову на руки так, чтобы смотреть на Леви.        - Почему оно так болит? – голос слегка дрожит от натуги, и – я знаю – Леви слышит это.        - Потому что это по-настоящему.        - Как ты справляешься?        - Я не справляюсь, - он поворачивает голову и смотрит на меня глазами, полными боли и пустоты.        И в этот момент комок в горле взрывается, выпуская наружу всю мою внутреннюю боль вместе со слезами, остановить поток которых становится невозможно. Я обхватываю ладонями горло, чтобы приглушить рыдания, и со страхом сквозь пелену слез смотрю на протянутую ко мне руку Леви. Хватаюсь за нее, как за спасательный круг, и крепко сжимаю.        - Я не хочу больше, Леви! – кричу я, зная, что меня слышит только он. – Оно болит! Внутри все разрывается от того, что я его убила! Его больше нет! Я состою из огромных кровоточащих ран, которые с каждым прожитым днем становятся все болезненнее! Зачем ты приказал убить его? Почему это сделала я?        Я плачу, сжимая его ладонь. Сдираю пластыри с ран так, чтобы оторвать вместе с ними куски прогнившей плоти. Оголяю свою душу, пульсирующую болью, и в унисон с пульсацией из меня выливается поток крови, которая очищает каждую ссадину и царапину.        - Кричи, - тихо говорит он.        Я поднимаю глаза к небу и издаю истошный вопль так громко, что горло начинает саднить. По щекам текут соленые дорожки слез, и где-то на уровне ребер я чувствую облегчение от того, что раны начинают дышать. Чувствую в своей ладони пальцы Леви, которые не отпускают меня, будто я шарик на веревочке, который готов улететь в небо. Удерживая меня рядом с собой, он дает мне эффект обезболивания, который я ждала так долго. Искала его в каждом, кто хотел помочь мне.        Я снова кричу, но уже от облегчения. Падаю на колени и чувствую холодный песок. Поворачиваю голову и ищу его взгляд, но он сам находит меня.        - Я не могу больше это терпеть. Это ты должен был убить его, а не я. Я всего лишь должна была обвинять тебя в его смерти и ненавидеть до конца своих дней, - вытираю слезы свободной ладонью, оставляя на щеках песок. – Неправильно находить спасение в том, кто все это время был так далеко. Почему ты?        - Потому что наши раны идентичны, Аккерман.               Я все еще плачу, когда приближаюсь и кладу голову на его колени. Чувствую, как пальцы его здоровой руки зарываются в мои волосы. Слышу его тихий шепот, но не могу разобрать слов. Потому что впервые за все время боль начинает утихать, будто кто-то сделал мне укол морфия.