Железные сны

      Примечание: Майрон/Мелькор, рейтинг за секс              На запад Железных гор, в сторону Хитлума, ушли четыре отряда. Не вернулся ни один. Пятый отряд Майрон намерен вести сам. Он бы повёл уже третий, только вырваться за стены Ангбанда без позволения Мелькора невозможно. А он такого позволения не давал. Не хочет давать его и сейчас, но Майрон собирается стоять на своём до конца.       — Мелькор, мы должны выяснить, что происходит! Мы не только теряем разведчиков, мы не получаем информацию, которая нам необходима. Ты требуешь от меня контроля над ситуацией, хочешь, чтобы я знал о каждом шаге наших противников. Но как это возможно, если есть целая область, в которой я теперь слеп и глух!       Их спор всё продолжается, и Майрон чувствует, как внутри шипит и взрыкивает раздражение.       — Ты не пойдёшь, — отвечает Мелькор. — Сказал же - найди кого-то другого. На тебя возложена ответственность за управление моей главной твердыней, а ты собираешься рыскать в горах, как волколак-ищейка. Мой ответ - нет. И закончим на этом.       Раздражение Майрона рычит громче и звякает натянутой цепью:       — Я уже отправил тех, на кого мог хоть как-то положиться в подобной ситуации. До каких пор мне их слать туда? Пока в нашей армии совсем не переведутся способные шевелить мозгами? Это, знаешь ли, и так проблема. Мы наращиваем силу наших войск, но почему-то игнорируем исчезающе малое количество тех, кто способен принимать осмысленные решения. Или мне барлогов отправить? Самое то для эффективной разведки.       — У тебя всегда были проблемы со словом «нет», Майрон. Научись уже спокойно принимать его.       Раздражение рычит в полную мощь, готовясь порвать цепь и обратиться в прыжке полноценным гневом. Майрон этого не хочет, по части гнева он Мелькору не соперник. Разговора не выйдет, выйдет лишь показательная словесная порка. Порки Майрон тоже не хочет, по крайней мере не сейчас и не в таком смысле. Нужно сбавить обороты — напором ничего не решить.       — Прежде чем принять твоё «нет», я хочу понимать, на чём оно основано. Если отряд поведу я, всё будет в разы быстрее и проще. И потом, кого бы я там ни встретил, — он мне не соперник. Ты любишь делать ставку на чистую силу, ну так я и есть сила. Заодно напомним об этом нашим эльфийским друзьям.       Последний аргумент Майрона выигрывает эту словесную битву. Отряд выходит утром: в нём девять орков, отобранных лично майа, и три волколака. Небо над Ангбандом настолько затянуто чадом и копотью, что утро неотличимо от позднего вечера. Но к концу дня Майрон рассчитывает оказаться за пределами этой области вечных сумерек. Небо расчистится и лучше, если будет стоять ночь - так его отряду будет намного проще перемещаться. Но дело не только в том, что такое решение позволит им идти без перерыва целые сутки и сэкономит время. Майрону нравятся звёзды, и он хочет посмотреть на них. Плевать, кто создал их и для чего. У Мелькора с Вардой были, мягко говоря, сложные отношения. Но на это Майрону тоже плевать. Всё это было давно. Кроме того, Майрон никогда не опускался до злобной тупости, которая заставляет бездумно ненавидеть не только самого творца, но и всё, что им создано. В конце концов, весь мир, который его окружал и на который они с Мелькором имели виды, тоже создан валар.       

***

      Первую часть пути они преодолевают без происшествий. Всё так, как майа и рассчитывал. На исходе дня отряд Майрона выбирается из последних обрывков удушливого дыма, и через какое-то время над ним расстилается чистое звёздное небо. Никто, кроме майа, не обращает на это внимания. В горах стоит тишина и холод. Под ногами — голый камень; они идут чуть ниже снеговой линии. Майрон глубоко вдыхает ледяной, прозрачный воздух. Тонкие кожаные перчатки не спасают руки, но майа всё нравится. Он не любит, когда холод прокрадывается в комнаты Ангбанда — особенно в спальню, — но ему нравится холод сине-чёрных гор, покрытых в вышине искристым снегом. Промороженные насквозь, неприступные скалы — лучшее, что создал Мелькор. Это он сам, воплощённый во льдах и камне. По крайней мере, так его чувствует Майрон.       Они идут ещё несколько часов, и Майрон готов к тому, что скоро они встретятся с теми, кто уничтожил или пленил посланные раньше отряды. Но не майа первый замечает, что на этом участке гор они больше не одни. Орк, один из лучших разведчиков, оставшихся в Ангбанде, подаёт Майрону незаметный знак — за ними следят, и, скорее всего, это эльфы. Майа уже видит: скоро тропа, которой они идут, заведёт их в ущелье. Значит, нападут примитивным, но действенным способом — атакуют сверху, как только они окажутся в том самом ущелье. Деваться с тропы некуда. Поворачивать назад Майрон не собирается ни при каких условиях. Тех, кто их поджидает, нужно выманить из засады. Нужно сделать так, чтобы они вышли навстречу.       Шаг Майрона чуть замедляется. Он прикрывает глаза, беззвучно шевелит губами. За время службы Мелькору майа получил то, что считает одним из самых ценных своих приобретений — умение порождать иллюзии, замешанные на страхе. Это не примитивные видения. Это нечто, произрастающее из потаённых страхов самой жертвы, из частиц тьмы, которые есть внутри каждого. О да, каждого! Нечто неосознаваемое, но ощущаемое. Майрон запускает цепкие, невидимые отростки своей тёмной силы в ущелье. Они сами найдут тех, кто слаб духом, тех, кого безотчётный страх выгонит наружу. Остальные выйдут за ними — эльфы не бросают своих.       Так и происходит. Из ущелья доносятся шум и крики, на тропе показываются трое эльфов. Они бегут от воображаемой смерти к реальной и не понимают этого. За ними следуют их товарищи, пытаясь остановить. Это бесполезно — поражённые пагубным страхом эльфы больше не отличают друзей от врагов. Майрон ускоряет шаг, орки переходят на бег. Со стороны ущелья летят первые стрелы — эльфы пытаются прикрыть своих. Майрон выпускает вперёд волколаков; те оттягивают на себя атаки лучников. Но волколак не та тварь, которую можно положить простой стрелой. Место битвы затягивает непроницаемой для эльфийского взгляда тьмой, и, обнажив короткий меч, Майрон врубается в эту тьму. Майа быстро понимает, куда и как пропали его отряды. Эльфов довольно много, бьются они отчаянно, а ещё все они прекрасно вооружены и ещё лучше обучены. Но майа больше всего интересует тот, кто ими командует. Даже в том хаосе, который посеял Майрон с помощью своих тёмных умений, он сохраняет хладнокровие и всё ещё пытается организовать своих людей для успешной обороны. Однако шансов у них нет. Присутствие Майрона оказывается очевидным и решающим преимуществом. Он одержимо рубит эльфов, и ни один из них не может ничего противопоставить его силе, скорости и жестокости. Орков Майрон тоже отбирал не просто так — они знают своё дело и постепенно загоняют оставшихся эльфов в кольцо. Волколаки завершают битву, вгрызаясь в тех, кто пытается это кольцо прорвать.       В окружении остаётся четверо эльфов, включая их командира. Двое из них довольно серьёзно ранены, и Майрон велел бы добить их, но тогда глава эльфийского отряда снова бросится в битву, и его тоже придётся убить, а майа этого не хочет. Командир эльфов и так готов биться до последнего, судя по тому, как перехватывает меч в руке.       — Остановись. Вы проиграли. Если не угомонишься — убью тебя прямо сейчас. А твоих людей заберу в крепость, где они будут умирать так долго и мучительно, что их крики ты услышишь даже в чертогах Мандоса.       Эльфы сдаются окончательно, бросают оружие под ноги. Скоро рассвет, и орки начинают беспокоиться. Майрон приказывает загнать пленников в ущелье. Там, в тени скал, они переждут день.       

***

      Пока пленников связывают по рукам и между собой, Майрон рассматривает их командира. Выше среднего роста, спина вызывающе прямая, холодное лицо и типично нолдорская спесь на нём. Так мог бы выглядеть феаноринг, но тех Майрон знает наперечёт, и эльф точно не один из них. А ещё в рассеянном свете раннего утра Майрон видит, что у эльфийского командира волосы, как бледное золото. Почему-то вспоминается Валинор.       Кое-как подлатав пленников, чтобы не отправились к Мандосу раньше времени, орки устраиваются подальше от солнца. Чуть поодаль дремлют волколаки, готовые вскинуться на малейший шорох. Майрон сидит недалеко от предводителя эльфов, прислонившись спиной к скальному отвесу и вытянув вперёд скрещенные ноги.       — Где мои разведчики? Ни много ни мало — четыре отряда. — Ответ Майрон и так знает, но ему скучно. Разговор с эльфом хоть какое-то развлечение.       — Догнивают по кускам в каменном мешке неподалёку. Мы туда сбрасываем отходы.       Ответа в такой форме Майрон не ожидал. Он улыбается, искренне. Майа обожает таких борцов за правое дело. Позволь только развернуться, и они, пожалуй, дадут фору самому Мелькору по части кровавости своей борьбы.       — Как тебя зовут? — спрашивает Майрон, пытаясь погасить улыбку.       — Неважно.       — Знаешь, кто я?       Эльф вперивает в майа взгляд, наполненный демонстративным презрением:       — Смазливое лицо и нутро, прогнившее до самого дна. Сеешь вокруг себя тёмную мерзость. Ты — Саурон.       Становится веселее.       — Насчёт лица — сочту за комплимент. А в остальном ты поразительно проницателен. Видишь меня в первый раз, а уже успел постичь всю глубину моей внутренней гнили.       — Мне не нужно знать тебя, чтобы понимать, что ты из себя представляешь. Ты служишь Морготу. Только насквозь гнилое существо согласится на это.       Какое-то время они молчат, и Майрону снова почти скучно. Но эльф решает продолжить:       — Я знаю, что Моргот исказил многих существ, выпустил в этот мир злобных и мерзких тварей. Он изменил их природу, и теперь у них нет другого пути, кроме как служить ему. Но с тобой ведь было иначе. Ты же был помощником валар, трудился на благо всего сущего. А потом продался тьме. Таков твой собственный выбор. Не представляю, кем нужно быть, чтобы пойти на это.       — Мной, очевидно, — давно Майрону не читали нотации. Его забавляет этот разговор, и он специально подначивает своего невольного собеседника.       Эльфа раздражает невозмутимость майа и его насмешливый тон. Ему хочется уязвить противника. Он тоже пытается облечь свои слова в насмешку:       — Говорят, ты не только фэа продал Морготу. Тело твоё он также использует, как пожелает. Например, для удовлетворения своих низменных и грязных фантазий. Он хоть разрешения спрашивает?       — Ух ты! "Говорят"? То есть чистые и благородные квенди за бокалом вина обсуждают, как ужасный Моргот меня трахает? С подробностями, я надеюсь? — Майрона распирает от смеха, того и гляди прорвёт. — Ответ на твой вопрос, кстати, — нет. Не всегда он спрашивает. Такой вот внезапный. Но ты не переживай, я, если что, могу постоять за свою честь.       Эльф смущается, мрачнеет лицом. Он пытается спрятаться от наглости майа за своим высокомерием:       — Ты мне омерзителен! Я не стану больше говорить с тобой. Ты не достоин ничего, кроме презрения.       — Ну да, ну да, — Майрон встаёт на ноги и потягивается — у него затекла спина, и он отсидел одну ногу. — Что ж, надеюсь, мы продолжим эти приятные беседы после того, как прибудем в нашу скромную обитель зла.       Небо на всю видимую ширь затягивает низкими тучами — солнца больше не предвидится. Майрон принимает решение выдвигаться сейчас, нет никакого смысла ждать до ночи. Всё, что он хотел получить от этой вылазки, он получил.       

***

      Отряд возвращается в Ангбанд ночью. Если на подходе к крепости пленники просто впали в уныние от омертвелого вида окружающей местности, то после того, как они оказываются внутри, в них поселяется настоящий страх. Даже командир эльфов растерял свою спесь при виде мрачной, но величественной подземной громады. Дозорные заранее сообщают Мелькору о приближении Майрона с отрядом. Их встреча состоится в тронном зале — таково негласное правило. Майа не часто покидает Ангбанд, тем более после начала осады, но каждый раз, когда он возвращается, вала принимает его отчёт о выполненном задании как положено. Это поддерживает дисциплину. А ещё это нравится Майрону. Он вообще падок на красивые жесты.       Своё возвращение в крепость Майрон превращает в настоящий фарс. В тронный зал он является вместе с пленниками и ведущими их орками. Дойдя до середины зала, майа громогласно требует от эльфов пасть ниц перед Повелителем мира, истинным и единственным. Мелькор не подаёт виду, что его что-то удивляет — например, выдуманные Майроном на ходу титулы. Орки швыряют пленников на пол. Те не выказывают никакого желания сопротивляться.              Вид Мелькора в глухом чёрном одеянии и тяжёлой короне, мерцающей крадеными камнями, производит на них должное впечатление. Но более всего эльфов подавляет взгляд вала. Острый и проникающий — это взгляд существа, которое породило первое в мире зло, и зло это навечно запечатлелось в его глазах. Даже Майрон не всегда этот взгляд выдерживает; про эльфов и вовсе не приходится говорить.       Майа делает несколько шагов к трону и вдруг опускается на одно колено, склоняя голову. Мелькор невозмутим. Торжественным голосом майа докладывает об успешно выполненной задаче; вала благосклонно кивает ему, всё ещё не понимая, что за представление разворачивается перед ним.       — Повелитель, позволь просить награды.       — Проси.       — Один поцелуй за мои старания. Большего сейчас желать не смею.       В тронном зале и так стояла тишина, но теперь она становится гробовой. Эльфы даже не пытаются скрыть изумление на своих лицах, а один из них краснеет и опускает взгляд. Он помнит тот разговор в ущелье. Но Мелькора такими выходками не смутить. Да, он удивлён, но это одна из тех вещей, за которые ценит своего майа — тот всё ещё способен его удивлять.       Мелькор встаёт с трона и неспешно спускается по ступеням вниз. Раз майа хочет поиграть в эту вульгарную показуху, придётся ему принять роль трепетной девы. Вала одной рукой резко притягивает Майрона за талию, другой берётся за его волосы на затылке, чуть отклоняет майа назад и целует — сочно, сладко и наигранно.       — Даровано, — провозглашает Мелькор и возвращается на трон.       Майрон источает густое самодовольство.       — Уведите пленников, — командует майа. — А этого — в отдельную камеру. — Он указывает на эльфийского командира. Мелькор внимательным взглядом провожает того, кому майа назначил одиночное заключение. Теперь понятно, кто тут главный зритель.       

***

      На следующий же день Майрон спускается в темницы и сразу направляется в ту самую одиночную камеру, куда отправил эльфийского командира. С него надо начинать. Очевидно, что он знает больше остальных — если есть, что знать. Майрон велит отпереть камеру и спокойно заходит внутрь. Он не уверен, что эльф не попытается напасть на него, но уверен, что справится с ним. При этом майа отдаёт должное силе и боевым навыкам противника, поэтому с собой у него два кинжала: один за поясом, другой за голенищем сапога.       Эльф заговаривает первым:       — Пришёл продолжать те самые «приятные беседы»? Мне это неинтересно. Могу только выдать тебе ещё одну порцию презрения.       Кинжал может пригодиться — например, чтобы отрезать эльфу язык. С другой стороны, это даже любопытно: не каждый, попав в ангбандские застенки, сохраняет такой задор.       — Расскажи-ка лучше, как дела в Хитлуме? Что это вдруг — такой замечательный и умелый отряд отправили заниматься таким неблагодарным делом – караулить горные тропы?       — Чтобы ты не совал свой нос дальше, чем тебе позволено.       — Дальше одного дня пути? Умираю от любопытства, что же вы там прячете? Неужто семейство главного нолдорского поджигателя наконец договорилось и готовится к решительным мерам? Не томи, что же происходит?       — Ничего не происходит. Или я просто не знаю. Выяснять у меня что-то бессмысленно. Даже если начнёшь пытать.       — Не торопись. Я начну. Только пытать буду не тебя, а твоих друзей. Сколько ты готов слушать их вопли, прежде чем заговоришь? День? Три? Пять? — Майрон наклоняется ближе. — Ты помнишь, что у меня трое твоих людей? Пустим их по кругу? Три на пять и по новой. Пока одного пытают, остальных приводят в приемлемое состояние. Наше веселье будет длится долго. Нолдор ведь довольно живучи. Ты готов?       — Нет, я не готов. И ты прав — пытки моих бойцов сломают меня. Рано или поздно. Но я всё равно не заговорю. Мне нечего сказать. А если бы и было — не сказал бы. Я выживу из ума от безысходности, но буду молчать.       Майрон понимает, что просто не будет, и это его злит. В его пыточных побывало пленников больше, чем звёзд на небе, но с недавнего времени его стал утомлять этот поток однообразных страданий. Пытать можно сотней разных способов, но страдают-то все одинаково. И он действительно не уверен, что этот эльф что-то знает. А может, и знать нечего. Ну, решили вдруг эльфы подпереть силы Мелькора под самой крепостью. День пути — и всё. В конце концов, Хитлум — предел их верховного короля, можно и окопаться как следует.       Но если нет? Почему именно сейчас? И кто этот эльф? Кто-то из приближённых нолдорских правителей? Слишком отличается во всём от рядовых эльфов. Взгляд Майрона притягивает тусклое золото эльфийских волос.       Плюнуть на всё и убить эльфа прямо сейчас! В конце концов, если нолдор действительно организуют какое-то масштабное нападение, то через горы они точно не полезут. Явятся к главным воротам с горнами и стягами. Иначе им гордость не позволит. Да и нет другого способа взять штурмом Ангбанд. Короче говоря, риском, что командир эльфов скроет какую-то стратегически важную информацию, можно пренебречь. Кроме того, путь через ущелье для ангбандских разведывательных отрядов теперь свободен. Ничто не мешает отправить один прямо сейчас.       Но зачем тогда Майрон тащил эльфа в крепость? Не мог осмыслить всё это там, в ущелье? Майрон не отвечает себе на этот вопрос, не хочет. Он молча рассматривает растрёпанные золотые косы и бледное лицо. В голову снова приходит Валинор.       

***

      Несколько дней никто не появляется в камере пленного эльфа. Ангбанд живёт уже привычной жизнью осаждённой крепости. Майрон чрезмерно суетлив, Мелькор задумчив. Проблема с разведкой в западном направлении решена, но вала не чувствует, что во всей этой истории поставлена точка. Он может просто приказать казнить эльфийского командира. Он может приказать казнить всех пленников. Вообще всех пленников в Ангбанде. Но Майрона-то не казнишь. А дело именно в нём.       Когда Майрон приходит к эльфу с золотыми косами во второй раз, тот уже на грани. Почти неделя без еды и воды – это тяжелое испытание даже для эльфа. Майа приказывает привести эльфа в чувства, накормить и дать воды. Он возвращается утром.       — Наши с тобой планы поменялись, — сообщает Майрон чуть ожившему пленнику. — Ты рассказываешь мне истории — я не мучаю твоих дорогих друзей. Ты молчишь — они страдают. Просто и понятно. Правда же?       — Рассказываю истории? Какие истории? — Эльф сбит с толку и не может понять, что от него хочет майа.       — Красивые, интересные, познавательные, — на лице Майрона расцветает такая ослепительная улыбка, что эльф залюбовался бы ею, если бы не личность её обладателя.       — Ладно, давай я облегчу тебе задачу и задам направление нашей беседы. Меня ты знаешь, как мы уже выяснили. А я тебя совсем нет. Имя твоё — большая тайна, и пусть так и остаётся. Но что-то же ты рассказать можешь.       Пленник собирается с мыслями. Он не может понять: Майрон таким образом хочет вызнать у него что-то важное? Или ему действительно скучно, и поэтому он цепляется за эти странные разговоры? В любом случае, говорить с майа придётся, и эльф решает начать с каких-то совершенно безобидных вещей.       — Я родился в Валиноре…       Майрон знает, что нужно остановиться прямо сейчас, но не делает этого:       — Замечательно! Значит, мы можем поговорить про Валинор.       И они говорят про королевство валар и его обитателей. Говорят несколько часов, и эти разговоры пробуждают в Майроне душевную лихорадку. Он ходит по камере из угла в угол с влажными от нездорового волнения ладонями, вставляет реплики о собственной жизни среди валар. Эльф слушает внимательно, а порой даже восторженно. Майрон уходит поздно вечером. Уснуть он не может до самого утра.       В середине следующего дня майа приходит к эльфу снова. Потом ещё раз и ещё. Тема для бесед у них только одна. Майрон одержим Валинором — одержим настолько, что начинает видеть сны о Благословенном Крае. Сначала они размыты и непонятны ему самому, но со временем обретают чёткость. Потом превращаются в кошмары. Они мучают Майрона до такой степени, что он избегает сна. Особенно сна с Мелькором в одной постели. Он боится вопросов, но ещё больше — собственных ответов.       Продержаться без сна ещё одну ночь Майрон не может — даже у его сил есть предел. Он прячется от Мелькора и его тяжёлого взгляда в своей спальне, но от себя ему не скрыться. Майрон проваливается в тревожные видения, грозящие перерасти в мучительную пытку до утра.       Он слышит плеск воды о борт. Над его головой мягкий ветер раздувает белоснежные паруса. Он на корабле, который держит путь в Благословенные Земли — и эти земли уже видны на горизонте. Корабль приближается к Аману. До Майрона доносится пение волшебной красоты, его лица касаются первые отблески света Валинора. Свет становится ярче, и Майрон прикрывает веки. Он начинает чувствовать жар вместо тепла. Пение сменяется навязчивым гулом, а потом майа слышит:       — Открой глаза, Майрон… Прими благословение… Мы так долго ждали тебя!       Майрона обжигает раскалённый ветер, бьющий в лицо. Чудовищный гул отдаётся вибрацией во всём теле. Боль прошивает от макушки до кончиков пальцев — и Майрон распахивает глаза. Белый, нестерпимый свет ослепляет мгновенно. Глазницы истекают кровью, смешанной с жидким золотом. Тело майа начинает распадаться, уносится в небо тонкой белесой пылью. Из кошмара Майрона выдергивает рука Мелькора.       

***

      Майрон лежит на спине, уставившись в потолок и безвольно раскинув руки. Мелькор рядом, сидит на краю кровати, не задаёт никаких вопросов. Его рука лежит у Майрона на колене, прикрытом тонким покрывалом. Майа думает, что Мелькор может спасти его от валинорского безумия, нужно только попросить его об этом. Нужно открыть рот и исторгнуть из себя слова. Майрон не может. Вместо этого он решает снова сбежать, на этот раз в похоть.       Майрон притягивает вала ближе к себе, утыкается лицом ему в шею, руками шарит по телу. Мелькор пытается переместить центр тяжести и опереться на одну руку так, чтобы не завалиться на майа. Рука тонет в перинах майроновой кровати. В комнате стоит мучительная жара, спина вала покрывается испариной, к ней прилипает тонкая ткань туники. Вторую руку Мелькор пытается протиснуть между ног Майрона, тот плотно сводит колени, напрягает бёдра и зажимает ладонь вала.       Мелькор отстраняется:       — Это значит "нет"?       — "Нет" я говорю словами. А это значит, что я хочу вот так: тесно и узко.       — То есть насухую? Будет больно. — Мелькор знает, что Майрону это понятно. Не впервой уже. Но Мелькор также знает, что майа заводят разговоры о боли.       — Да. И тебе тоже. Хочу разделить боль с тобой.       Майрон максимально широко раздвигает перед Мелькором ноги, весь выгибается, натягивается как тетива, вибрирует всем своим существом. Это его сумасшедшая способность — вдруг изменяться и изменять всё вокруг. Он тянется к Мелькору, чтобы поцеловать, почти виснет у него на шее. Череда отрывистых и хаотичных поцелуев перетекает в один долгий и глубокий. За пару десятков секунд Мелькор преодолевает расстояние от задумчивого вопроса самому себе: "Хочу ли я потрахаться?" — до однозначного ответа на этот вопрос в виде уверенно вставшего члена. Раздевается Мелькор сам, Майрон только смотрит выжидающе и водит пальцами внизу своего живота.       Мелькор всё же пытается быть хоть сколько-то аккуратным, но выходит плохо. Майрон зажимается настолько, что проникать внутрь получается только короткими рывками, которые причиняют боль обоим. Майрон делает это специально. Вдобавок ко всему, ненавистная Мелькору перина глубоко проседает под их общим весом, угол проникновения меняется, делая его ещё более трудным. С возгласом недовольства Мелькор выпутывается из кроватного плена и встаёт. Он выдёргивает из-под Майрона одно из покрывал, кое-как расстилает на полу:       — Я ненавижу твою кровать! Иди лучше сюда.       Майрон без слов перемещается на покрывало, принимает всё ту же позу. Мелькор собирается опуститься сверху, но они оказываются в круге света, и вала видит кровавые следы на своём члене. Эти добровольные страдания ему надоели.       — Так не пойдёт! Я пробиваюсь в тебя как в осаждённую крепость. Нужно хоть что-то...       Майрон плюёт себе в ладонь, размазывает слюну по члену вала. Теперь лучше. Мелькор входит до упора, но берёт неспешный, размеренный темп. Он полностью уходит в процесс — над головой смыкаются тёмные воды. Остаётся только нежная, кровящая теснота тела под ним. Майрон возвращает его во внешний мир своим странно высоким полушёпотом:       — Ты порвал меня, я чувствую. Но мне нравится. Только я хочу, чтобы ты ускорился. Я хочу кровавую случку.       И Майрон получает то, что хочет. За несколько минут этой случки они оба впадают в животное состояние: Мелькор сбивает в кровь колени и локти, а Майрон под ним срывает голос. Вала кончает первым, и Майрону приходится его догонять. Он приподнимается на одном локте, сжимает свой член у основания левой рукой и просит:       — Ну, помоги же…       Мелькор не любитель оральных ласк, если только не оказывается их получателем. Но сегодня всё не так. Это и не минет даже: он просто водит слегка раскрытыми губами по головке члена, пока Майрон коротко дрочит себе. Майрон кончает, попадая Мелькору на лицо и волосы.       

***

      Майа просыпается от напряжённого взгляда в спину. Он лежит на животе и не спешит оборачиваться. Сбегать ему больше некуда. Рука Мелькора ложится на шею Майрона, вала с нажимом проводит вниз по его обнажённой спине, останавливается на пояснице. Кажется, что ладонь начинает жечь. Рука перемещается на затылок. Мелькор зарывается пальцами в густые рыжие волосы и склоняется к Майрону совсем близко, шепчет на ухо:       — Его локоны будто жидкий свет Лаурелина, так и текут меж пальцев. Тебе нравится? А, Майрон?       Майрон так давно рядом с Мелькором, что знает о нём всё — и его тоже знает всего. И ему кажется, что он узнаёт ту интонацию, которую слышит сейчас. Она предназначается тем, кто разочаровал Мелькора. Никакого гнева или ярости, никаких криков или наказаний — только холодное разочарование. Он таких даже не убивает сам, хотя он вообще редко сам убивает.       Майрон не боится тёмного вала, давно уже. Всё то, что они совершили и через что прошли, было бы невозможно, если бы боялся. Но вала может сделать исключение для Майрона и свернуть ему шею сам. Буквально. Прямо сейчас. У Майрона по спине бегут мурашки. Он испытывает облегчение, когда Мелькор убирает руку.       Мелькор встаёт с кровати. Он хочет уйти — и, наверное, это не лучше, чем свернутая шея. Майрон пытается вспомнить, что значит быть искренним, и выцарапывает из глубины своей фэа силы, чтобы сказать то, что действительно хочет:       — Я никогда не прикасался к нему, и я не ищу свет. И мне нравятся чёрные волосы, потому что твои именно такие — и только их я хочу пропускать меж пальцев.       Мелькор останавливается на полпути к двери. Он не ожидал услышать вообще никаких объяснений прямо сейчас — тем более не ожидал этого неловкого, угловатого признания. Его майа — мастер плести сети из слов, не хуже, чем сам Мелькор. И в этих сетях можно найти всё что угодно, только не искренность. А сейчас именно она заставила его застыть посреди комнаты.       Майа чувствует себя глупо. Он хочет, чтобы Мелькор верил в его верность. И ладно бы он пытался убедить его в верности их общим идеям и целям, но намного больше он хочет убедить в верности их связи. Духовной и физической. А между ними есть связь? Майрон со всей ясностью осознает — есть. Сколько угодно можно говорить себе, что они просто трахают друг друга, а между делом пытаются подмять под себя весь мир. Враньё. Они связаны так сильно, что можно было бы подумать — такими они были ещё в думах Илуватара. Что, конечно, нелепо. Да Майрон и не хочет занимать хоть сколько-то места в мыслях Творца. Он давно уже служит другому Богу.       Майрон резко садится на кровати. Его прорывает — он собирается вывалить на Мелькора всё, что думает. И будь что будет:       — Ты разочарован во мне? Ты думаешь, дело в самом эльфе? Но дело в Валиноре. Нет, дело во мне, конечно. Я не знаю, для чего мне эти разговоры. Ты знаешь, о чём мы говорили? О земле валар, и о них самих, и о моей жизни с ними? Я не хочу и никогда не хотел вернуться обратно... Ты всё же думаешь, что я продал тебя за трах с блаженным эльфом, который бредит светом погибших древ и прощением для сумасшедших нолдор? Тогда да, тогда мне понятно твоё разочарование... Ну что ты молчишь?       Мелькор возвращается обратно к кровати и присаживается на край:       — Я молчу, потому что ты не даёшь мне возможности вставить слово. Я не знал, что вы делали с эльфом и о чём говорили, потому что ждал, когда ты сам мне об этом скажешь. Ты говорил с эльфом про Валинор, потому что не говорил о нём ни с кем и никогда с тех пор, как покинул его, — и поэтому Валинор не отпускает тебя. Ты не говорил о Валиноре, потому что знаешь, что говорить о нём имеет смысл только со мной. Ты не говорил о нём со мной, потому что боишься, что я усомнюсь в тебе. Ты боишься моего сомнения, потому что сам сомневаешься. Я ответил на все вопросы, озвученные и нет? Нет, не на все. Я не думаю, что ты продал меня за трах с эльфом, но то, что ты принял за разочарование — это ревность, Майрон, примитивная и недостойная. Ты же знаешь, я хочу, чтобы весь свет принадлежал только мне. Весь твой свет.       Мелькор смотрит на Майрона спокойным и ясным взглядом. Майрон придвигается к нему совсем близко, протягивает руку, проводит ею по чёрным тяжёлым волосам. Пропускает длинные пряди меж пальцев. Майрон просит:       — Поговори со мной сейчас. Я хочу избавиться от сомнений.       

***

      Кошмары Майрона больше не мучают. Но Валинор иногда снится. Один из этих снов он видит накануне того дня, когда отправляет золотоволосого эльфа в самые дальние шахты. Корабль достигает Благословенной Земли, и Майрон сходит на берег. Песок под ногами такой же сырой и серый, как небо над головой. Майа бредёт прочь от берега, и вскоре песчаная вязкость сменяется пожухлой травой. Впереди виднеется дерево, излучающее тусклый золотой свет. Майрон подходит ближе и видит: земля под деревом усыпана опавшими листьями и плодами. Он переворачивает один из плодов носком сапога — подгнивший бок покрыт зеленоватым налётом плесени. Нет никакого благословения в этом краю. Просто кусок суши, на котором прячутся те, кто боится времени и настоящей смерти.