Железные сны

Примечание: Мелькор, Майрон, эльфы и тоска. Психология в динамике. Рейтинг за психологическое и физическое насилие, секс намеками. Цифра один после названия означает, что следующий текст также будет посвящён теме власти и в некоторой степени будет связан с этой главой.       Во всех концах Арды ходят слухи о страшных вещах, творящихся в Ангбанде. Рассказывают, что погрязший в пороках и ненависти ко всему миру, чудовищный Моргот и его деспотичный, и извращенно жестокий слуга Саурон, не зная сна и отдыха, мучают и убивают ни в чем неповинных живых существ, и нет во всех их злодеяниях никакого смысла, кроме удовлетворения собственной тяги к садистским убийствам. Ну… как сказать. Ни Мелькор, ни Майрон не согласились бы с этим. То есть в Ангбанде, конечно, и мучают, и убивают. Но это всегда имеет смысл: получение информации, способ психологического давления на противника, личный способ Майрона укротить пламя внутри себя. Это может быть всем, чем угодно, но не патологической тягой к садизму. Только вот если бы кто-то из рассказчиков тех самых жутких историй про Ангбанд вдруг решил совсем иначе их рассказывать. Если бы вдруг, как сами хозяева мрачной крепости, он решил хладнокровно и разумно объяснить необходимость чужих страданий, то истории эти стали бы куда страшнее.       Майрон — экспериментатор, первооткрыватель, тёмный гений. Он горит новой идеей – получить не эльфов-рабов, но эльфов-сторонников. Мелькор — скептик, провокатор, неизменный оппонент. Но он не мешает майа в реализации его идеи.       — Представь, Мелькор – эльфы, убивающие эльфов. Вот самая жестокая насмешка над ними, — Майрон неторопливо расхаживает туда-сюда мимо вала, но, несмотря на небыстрый шаг, он излучает одержимость своим планом по приручению эльфов.       — Они придумали это и без тебя, — Мелькор сдержанно усмехается. — Так что ты не оригинален. — Вала, скрестив руки на груди и присев на край письменного стола, терпеливо провожает взглядом монотонное кружение Майрона по комнате.       — Я не пытаюсь быть оригинальным, я пытаюсь быть эффективным. Да, эльфы начали убивать друг друга до меня. И ты знаешь, как это подкосило их морально. Они до сих пор не могут отмыться от первого братоубийства. А если они увидят своих в рядах наших армий? Они зальют слезами поле боя.       — Так бери себе любого пленного и вперед, на штурм эльфийской неприступности.       Теперь каждый раз, когда в Ангбанд попадают эльфы, Майрон приходит на них посмотреть. Он выбирает того, кто станет главным героем его эксперимента. Это тянется уже несколько недель, и Майрон, в состоянии постоянного ожидания, начинает нервировать Мелькора. Вала сам решает проблему. Он появляется в темницах, когда туда заводят очередную кучку пленных. Стоя рядом с майа в узком тюремном коридоре, он какое-то время разглядывает сегодняшний улов орков. Судя по гербам на одежде – это эльфы Второго дома. Финголфин вызывает у Мелькора какую-то зудящую неприязнь. Этакий «вечный второй», будто бы компенсирующий свою роль особой принципиальностью, навязчивостью, вездесущностью. Пусть помучается кто-то из его эльфов.       — Возьми этого, — Мелькор указывает на пленника, который сохраняет сдержанное достоинство даже в грязи, крови и цепях. Он похож на Финголфина, и лицом, и манерами. Раздражает.       Майрон присматривается к эльфу, коротко кивает, больше своим мыслям, чем предложению Мелькора:       — Сразу видно, кого из славного нолдорского семейства ты любишь больше всех. Что ж, всё для тебя, — майа улыбается Мелькору, довольный, что уже завтра его дело сдвинется с мертвой точки.

***

      В угловой камере нижнего яруса ангбандских темниц холодно и очень влажно. От вечной сырости холод ощущается особенно мучительно. Пятеро эльфов сидят в дальнем углу, стараясь держаться поближе друг к другу и подальше от порывов злого сквозняка, гуляющего по коридору за тюремной решеткой. Каждый из них старается сохранять лицо, чтобы не подтачивать своим унынием дух товарищей.       Айвирен сидит в центре, на его коленях лежит голова раненого Калмакиля, а ладонь греет ледяные пальцы Аэрин. С тех пор, как она попала в Ангбанд, ее руки подрагивают даже во сне.       — Айвирен, расскажи историю... — это молчаливый обычно Турон подает голос из-за его плеча.       — Расскажи про фонтаны Эльдамара, — шепчет Линдаль, самый младший. Его губы потрескались от жажды, а глаза горят лихорадочным блеском.       Айвирен улыбается, его голос искрится тихой радостью, которой он пытается утешить других:       — Представь: вода там не падает, а будто танцует. Каждую струю обнимает свет древ, как...       В коридоре раздаются голоса орков, тюремная решетка открывается с лязгом и грохотом:       — Вон того! — один из орков тычет пальцем в сторону Линдаля.       Айвирен не замолкает. Он продолжает рассказывать сквозь лязг цепей, пока юного эльфа волокут к выходу:       — ...как влюблённые обнимают друг друга! А по утрам...       Дверь захлопывается. В камере остаются четверо.       — Продолжай, — выдавливает Калмакиль, стиснув зубы. Его рана на боку сочится запахом сладости и цветет сине-желтыми пятнами.       И Айвирен продолжает. Каждый вечер он рассказывает свои волшебные истории, пока уродливая смерть в виде ангбандских орков тащит к выходу одного из его товарищей.       Предпоследним орки забирают Турона. Он дожидается, когда его выведут в коридор и бросается на тюремщиков с голыми руками. Они убивают его прямо на месте.       Айвирен остается один. Больше некому рассказывать истории. Он опускает руку в карман своего порванного плаща — там засохшие ягоды, он раздавал их всем понемногу. И вот, осталось несколько лишних.       Завтра его черёд.

***

      Утром в камеру заходят двое орков, еще двое стоят снаружи на случай, если эльф вздумает сопротивляться. На запястьях щёлкают кандалы, в спину упирается лезвие короткого меча. Орки выводят Айвирена в коридор, и начинается долгий путь в неизвестность. Бесконечные коридоры и лестницы: поворот налево, снова налево, направо, вниз, направо. Эльф считает шаги, но сбивается где-то около девятисотого. Вместо цифр голову начинают заполнять навязчивые мысли: как это будет? Айвирен чувствует, как паника пробирается в самое сердце, заставляя его всё чаще отстукивать в виски, ноги наливаются каменной тяжестью. Айвирен не хочет умирать. Не здесь и не сейчас. Можно сколько угодно раз наблюдать, как кого-то уводят на смерть, но настоящую её неотвратимость ты ощущаешь только когда ведут тебя самого.       Поток выходящих из-под контроля мыслей прерывает окрик одного из конвоиров. Эльф останавливается, упираясь взглядом в железную дверь. Когда она распахивается, Айвирен непроизвольно отшатывается назад — за дверью глухая, беспросветная бездна. Даже свет факелов из коридора не освещает её, а растворяется в ней без остатка. Лезвие меча рассекает кожу на пояснице, и эльф делает шаг вперед. Бездна поглощает его вместе со звуком запираемых замков.       Айвирен застывает на месте, вжавшись спиной в дверь. Он щурится, всматривается во тьму, но она не отступает — плотная и густая, тьма заполняет всё вокруг, словно физическая материя. Айвирен медленно проводит ладонью перед лицом и не видит даже её очертаний. Он зажмуривается — бессмысленный жест — и снова открывает глаза. Ничего. Колени подгибаются, и он опускается на пол, ощущая под пальцами холодный, сухой камень. Пол ровный, без щелей и, кажется, вообще без неровностей. Айвирен начинает ползти, выставляя руки вперёд, пока не натыкается на стену. Поверхность такая же гладкая, как и на полу, ни выступов, ни углублений. Он двигается вдоль стены — комната круглая, как колодец, и небольшая — эльф пересекает её в двадцать шагов.       Время в комнате исчезает также, как свет и звук. Айвирен перестаёт понимать — минуты проходят или часы. Он считает секунды между вдохом и выдохом, напрягает и расслабляет мышцы по очереди, отстукивает по кругу один и тот же ритм — всё, что угодно, лишь бы не сойти с ума в этом безвременье. Шепчет стихи на квенья, но голос звучит чужим в немой пустоте. Засыпает, а когда открывает глаза, не может понять, проснулся ли он по-настоящему.       Темнота становится осязаемой. Она пульсирует в такт сердцу, обретает медный вкус крови на языке, бормочет что-то неведомое разными голосами. Эльф бьётся о стену, желая обрести реальность хотя бы через боль. Но даже боль кажется отдалённой, словно приходящей через толщу воды.       Снова невнятный сон и мучительное пробуждение. Айвирен начинает разговаривать сам с собой вслух, затем спорить, потом кричать, просто чтобы услышать хоть что-то. Голос быстро садится, превращаясь в хрип. Смерть — это не самое худшее, что могло с ним случиться. Айвирен видит огнистые узоры на своих руках, хотя не видит самих рук, тьма поёт ему, но он больше не помнит ни одного языка. Он сидит в этой камере безумия с самого сотворения мира, и конец мира он встретит в ней же.       Когда дверь наконец открывается, Айвирен зажмуривается от боли, бьющей по глазам — орки вносят в камеру сразу три факела. Он оглушён их голосами и не может ровно держаться на ногах и хоть сколько-то ориентироваться в пространстве. Его тело забыло, как быть частью этого мира.       В другую камеру эльфа тащат волоком. Он всё ещё почти ничего не видит, но он рад оказаться где угодно, только бы подальше от жуткого колодца. Сейчас Айвирен согласился бы даже на пыточные застенки. Когда он думает об этом, он даже не представляет, как близки к истине его мысли.

***

      Больше никакого одиночества — теперь каждый день к Айвирену приходит Майрон. Чтобы пороть его. Майа молчалив и бесстрастен. Проходит в камеру, ждёт, когда за его спиной захлопнется решётка. Только после этого он достаёт из-за пояса аккуратно сложенные вдвое перчатки и надевает их на глазах у эльфа. Майрон снимает с крюка возле входа свёрнутый кольцами кнут, делает два пробных удара. Айвирен зажмуривается, когда кнут звонко щёлкает перед лицом на излёте.       После майа подходит совсем близко, присаживается на корточки, смотрит внимательно в глаза эльфа — будто ждёт чего-то. Но каждый раз они оба молчат. Майрон встаёт и отступает на несколько шагов назад. После этого начинается пытка.       Айвирен прикован за шею цепью к полу, и длина цепи не оставляет возможности хоть как-то увернуться от ударов. Эльф может только сжиматься в комок на полу и закрывать голову руками. Майрон порет неторопливо и размеренно. Самым мучительным оказывается ожидание удара. Тело будто само выучило ритм порки — все мышцы сжимаются в непроизвольном спазме за долю секунды до того, как в камере раздаётся свист бича. Айвирен не способен это контролировать.       Каждый удар вспыхивает за веками бело-жёлтым светом, как маленькое убийственное солнце. Вскоре хлёсткие удары начинают рассекать кожу, и в воздухе разлетается веер мелких кровавых брызг. В первые дни Майрон клал каждый удар на новое место, равномерно покрывая тело эльфа вздувшимися следами от кнута. Но теперь целых мест не осталось — кнут всё глубже разрывает свежие раны. Айвирен чувствует, как с боков стекают тёплые струйки крови. Он судорожно вцепляется в собственные волосы у самой головы, не замечая, как вырывает их в приступах чудовищной боли.       Порка длится не так уж долго, но для эльфа это целая вечность в аду. Как только тело Айвирена почти перестаёт реагировать на удары, Майрон останавливается. Он приближается к эльфу, переворачивает его на спину. Айвирен выгибается дугой, пытаясь избежать прикосновения к каменному полу. Майа прикладывает два пальца к шее Айвирена, чувствуя, как сердце его заходится в бешеной скачке. Они снова оба молчат.       Сегодня эльф не выдерживает. Беспросветное отчаяние заставляет его найти в себе силы приподняться на одном локте, второй рукой вцепиться в плечо Майрона и выдавить из себя всего один вопрос:       — Чего ты хочешь?!       Майа не отвечает. Он отцепляет от себя пальцы эльфа, встаёт и не спеша выходит из камеры с кнутом в руках. Айвирен снова сворачивается в комок на полу и заходится в судорожных рыданиях. Пороть его Майрон больше не приходит.

***

      Айвирена оставляют в той же камере, но условия его содержания меняются. Он больше не сидит на цепи, ему дают целую одежду и даже начинают кормить каждый день. А ещё раз в несколько дней появляется Майрон. Он всё так же молчит, но каждый раз приносит Айвирену что-то особенное: сочное красное яблоко, кусочек мягкого эльфийского хлеба, засахаренный абрикос. Айвирен больше не пытается понять, что значат поступки майа и чего тот хочет от него. Он принимает эти маленькие дары, сам не знает почему. Да, это дары палача. Ну и пусть.       Потом Майрон пропадает. Несколько дней Айвирен видит только орков, которые приносят ему еду. В один из таких дней орки приходят не со скудным обедом, а с приказом выйти из камеры и следовать за ними. От него, наконец, решили избавиться? Возможно. Айвирен думает об этом так, будто речь идёт о ком-то другом, чужом и далёком. Кто-то неведомый ему шагает по тюремному коридору между двух орков, получает тычки в бок, если замедляется, слышит смешки своих тюремщиков, когда спотыкается почти на ровном месте. Этот кто-то идёт умирать уже не первый раз с тех пор, как его поглотило чрево ангбандских тюрем. И он устал, очень. Пусть случится то, что должно.       Орки останавливаются перед низенькой деревянной дверью, отпирают её и заталкивают Айвирена внутрь просторной и довольно хорошо освещённой комнаты. Дверь захлопывается у эльфа за спиной. Он делает пару нерешительных шагов вперёд, обводит взглядом обстановку вокруг себя: низкие скамьи, ковши и какие-то склянки, несколько больших бочек. Брови Айвирена сдвигаются в болезненной гримасе, уголки губ ползут вниз, а потом он разражается громким, надрывным смехом. Его привели мыться вместо того, чтобы убивать.       Айвирен моется долго, тщательно и бездумно. Он ощущает всё это как какой-то извращённый ритуал. Эльфа несёт потоком чужой воли, он понимает это, но больше не может остановиться. Дольше всего он отмывает волосы, поливает их водой снова и снова, пытается прочесать пальцами безнадёжно запутавшиеся пряди. Это удаётся лишь отчасти. Наконец Айвирен заканчивает и одевается. Он сидит какое-то время на скамье, зависнув в пустоте собственных мыслей, никак не решаясь выйти. Орки заходят сами и выводят эльфа в коридор. Тем же путём они отводят его обратно в камеру.       Вечером снова приходит Майрон. Сначала в камеру заходит он сам, а потом орк, который ставит в её центр узкий табурет. Майа жестом приглашает Айвирена сесть. Тот замирает в нерешительности, Майрон закатывает глаза и ещё раз указывает на табурет. Нет никакого смысла сопротивляться. Эльф садится, незаметно для себя самого сжимает влажными ладонями колени, спина его неестественно прямая, подбородок вздёрнут. Майрон встаёт сзади, Айвирен глубоко вдыхает и чувствует, как его волос касается что-то. Это гребень. Майа расчёсывает длинные тёмные волосы эльфа. Он делает это аккуратно и методично. Видимо, всё, за что Майрон берётся, он делает именно так. Айвирена передёргивает. Закончив, майа несколько раз проводит по волосам ладонями.       — Красиво, — Айвирен впервые слышит такой голос майа — мягкий, вкрадчивый, тёплый. Майрон нежно гладит эльфа по голове, и у того застревают в горле слова: "Не трогай меня! Не трогай! Не трогай!" А потом он чувствует, как к его шее прижимается холодное лезвие. Айвирен уверен, что Майрон собирается перерезать ему глотку. Ритуал окончен, и пора приносить жертвы. Эльф широко распахивает глаза, задерживает дыхание, и тело его собирается для инстинктивного рывка, но в этот момент Майрон резко дёргает его за прядь волос, оттягивает её в сторону и отрезает одним взмахом кинжала.       Внутри Айвирена что-то вскипает, поднимается в груди, давит изнутри на рёбра. Он хватает майа за руку, которая уже сжимает вторую прядь. Вполоборота эльф смотрит на Майрона безумным взглядом, но получает в ответ лишь льдистый холод. Они застывают в глазах друг друга. Айвирен сильнее сдавливает чужое запястье, его рука начинает подрагивать. Майрон же просто ждёт. Айвирен ломается. Взгляд эльфа гаснет, пальцы соскальзывают с руки майа. Он отворачивает лицо и закрывает болезненно сухие глаза. Майрон одну за другой отрезает длинные шёлковые пряди. Тёмные локоны ложатся кольцами ему под ноги. У эльфа под веками мечутся ослепительно яркие картинки: качели под яблоней, звёзды в глубине иссиня-чёрного неба, конь, летящий по полю. Когда за Майроном захлопывается дверь камеры, Айвирен всё ещё сидит зажмурившись.

***

      Мелькор, лежа поперёк постели, рассматривает отражение Майрона в зеркале напротив. Майа, одетый в светлые оттенки зелёного, выглядит непривычно. Ещё непривычнее выглядят его волосы — распущенные за спиной и подколотые за ушами заколками, если не эльфийской работы, то очень на них похожими. Рыжие локоны спускаются ниже лопаток, рассыпаются под редким гребнем, которым Майрон пытается пригладить их. Мелькор лениво поднимается с кровати, подходит к майа и забирает гребень из его руки. Он аккуратно расчёсывает густые пряди, поправляет пальцами мягкие волны, переходящие к концам в крупные завитки. Мелькор может делать это бесконечно — волосы Майрона его тихая одержимость.       По внешнему виду майа и воодушевлению на его лице Мелькор понимает, что тот собрался к своему подопытному:       — И что у нас сегодня в планах? — спрашивает Мелькор, имея в виду пленника.       — Подожди немного и увидишь. Будет интересно. Я придумал что-то особенное, и я знаю, что это сработает.       Этим «особенным» оказывается переселение эльфа из темниц в покои, которые Майрон велел обустроить рядом с комнатами своими и Мелькора.       Майа приходит за Айвиреном сам. Никаких цепей, конвоя и окриков сегодня. Когда Майрон появляется в камере, эльф смотрит на него с неприкрытым удивлением. Вместо садиста с ледяными глазами, затянутого в чёрный бархат и кожу, перед ним айну, весь облик которого полон мягкости и изящества. Айвирен не верит этому лживому перевоплощению. Но когда Майрон приглашает его следовать за собой и поворачивается к нему спиной, эльф не может оторвать глаз от великолепия рыжих волос.       Айвирен послушно следует за Майроном через лабиринты ангбандских коридоров и вскоре убеждается, что Железная крепость — это не только тьма, холод и грубость необработанного камня. Это просторные залы, высокие потолки которых покрыты росписями мрачными, но искусными; арки, украшенные тонкой резьбой, монументальные колоннады. В самом сердце своём Ангбанд скрывает строгую и сдержанную красоту, о которой Айвирен не мог и помыслить. Майрон знает, что эльфы особенно восприимчивы к прекрасному, поэтому не торопится, давая своему пленнику возможность осознать, каким разным может быть то место, в котором он оказался.       Их путь заканчивается у высоких двустворчатых дверей. Майрон распахивает тяжелую створку и проходит внутрь, Айвирен следует за ним. Он оказывается в небольшом зале, где красота Ангбанда раскрывается в неожиданной утончённости. Своды потолка поддерживают колонны, напоминающие лесные деревья, но закованные в камень. У противоположной стены мерцает полукруглый бассейн с тёмной водой, в которой отражаются светильники, похожие на пойманные звёзды. Майрон проходит к бассейну и присаживается на одну из двух оттоманок, стоящих рядом с ним.       — Нравится? — Майрону искренне интересно, что думает эльф об убранстве зала, потому что майа сам придумывал, как его обустроить.       — Очень красиво, — Айвирен привык быть честным. — Но я не понимаю, где мы. Это тоже одна из твоих пыточных?       — Нет, забудь про пыточные, — Майрон морщится и взмахивает рукой. — Это твои личные покои. Дверь справа ведёт в спальню. Слева что-то вроде кабинета с небольшой библиотекой. Я позволил себе отобрать кое-какие книги на свой вкус. Надеюсь, тебе понравится. Дальше по коридору мои комнаты, а ещё дальше — комнаты Мелькора.       Айвирен вздрагивает. Он будто бы совсем забыл, что у Ангбанда есть владелец — тёмный вала. Долгое время в его мире не было вообще никого, кроме его палача в лице Майрона и нескольких орков. И если правая рука Моргота такова, то каков тогда он сам?       — Ты боишься? Не стоит. Ты теперь мой гость, Айвирен.       Эльф снова вздрагивает, на этот раз от того, что слышит своё имя. А ещё от того, что после всего, что с ним случилось, Майрон называет его «гостем».       — Что это значит? Ты считаешь, что я могу зваться гостем после того, что было в твоих застенках?!       — А ты бы согласился быть моим гостем сразу, как только оказался в этой крепости?       Айвирен изумлённо замолкает. Он растерян и опустошён. Для чего это всё? Силы вдруг покидают его, и он опускается на ближайшее к нему кресло.       — Я спрошу снова. Чего ты хочешь от меня? — эльф собирает последние остатки решительности.       — Ты намеренно избегаешь моего имени?       — Чего ты хочешь от меня, Майрон?! — имя майа произносится неожиданно легко.       — Вот так. Мне нравится, как оно звучит из твоих уст.       Эльф закрывает лицо руками. Это бесполезно. Он не может и уже не хочет бороться с майа.       Майрон подходит к эльфу со спины и проводит рукой по его плечу, тот даже не реагирует.       — Сейчас я должен оставить тебя. Ужин принесут чуть позже. Слуги в твоём распоряжении. Но выходить из покоев одному не стоит, — Майрон склоняется к самому уху Айвирена, — Всякое случается в Ангбанде, — его губы почти касаются эльфа, — Но с моими гостями — никогда... Пока они остаются гостями.

***

      — Он не придет. — Мелькор сидит за столом и крутит в пальцах серебряную вилку. Хочется растормошить Майрона, но тот невозмутим и даже самодоволен. Уверен в успехе, как всегда.       — Обязательно придет. — Майрон сосредоточенно намазывает что-то на кусочек хлеба. — Хотя бы из любопытства, но придет. А еще потому, что устал от постоянного страха.       Мелькор делает глоток вина из бокала и морщится. На его вкус — слишком крепкое для завтрака.       — Ты своего эльфа собрался споить, что ли, с самого утра? — вала тянется за хрустальным кувшином и разбавляет вино водой.       Дверь открывается, и слуга пропускает в зал Айвирена. Эльф с достоинством подходит к столу, приветствует сидящих за ним легким кивком головы:       — Доброе утро. — Он садится на приготовленное для него место и оказывается рядом с Майроном, прямо напротив Мелькора. Вала молча салютует бокалом в ответ на его приветствие.       — Доброе утро, Айвирен! — Майрон ожидаемо оказывается более разговорчивым, чем темный вала. Он сыпет невинными вопросами вроде: как спалось? Все ли тебя устраивает в твоих комнатах? Усердны ли слуги? Айвирен отвечает вежливо, но сдержанно и пытается не смотреть слишком уж пристально на Мелькора. Тот же обводит эльфа внимательным взглядом, а после будто бы совсем теряет к нему интерес. Тогда Айвирен позволяет себе посмотреть в лицо тому, о ком слышал так много жутких историй.       Лицо бледное, особенно в обрамлении совсем темных волос, с резкими чертами и высокими скулами. Часть лба и одну бровь пересекает шрам. Айвирен замечает для себя, что вала красив, но какой-то тревожной красотой. Она не трогает сердце теплым восторгом, скорее заставляет отвести глаза, будто смотришь на что-то запретное. Эльф мучительно пытается подобрать слово для того, что ощущает рядом с Мелькором, но понимает только, что это сродни ощущению грозы еще до того, как видишь на небе черные тучи. Ты чувствуешь, что вскоре мир накроет бушующей стихией, но пока только особое движение воздуха и неестественная тишина говорят об этом. Айвирен знает, что смотрит сейчас на существо, которое участвовало в сотворении мира и которое чуть не разрушило его однажды. Он не уверен, что его разум способен постичь это по-настоящему. Но Айвирен точно уверен — он рад, что за столом, кроме них двоих, есть кто-то еще. Пусть даже этот кто-то — Майрон.       Они продолжают завтрак молча, но, к удивлению Айвирена, он перестает чувствовать такое тягостное напряжение, как в начале. Первым со словами: — Заканчивайте без меня, — из-за стола встает Мелькор. После секундного колебания эльф встает со своего места в знак уважения, так, как это принято в эльфийском обществе. Вала невозмутимо принимает его жест вежливости. Майрон тоже небрежно привстает со стула. Айвирен замечает эту небрежность, как и то, что Мелькор смотрит в ответ на майа долгим и сложно читаемым для эльфа взглядом. Он предпочитает не думать над тем, что увидел.       — Если ты закончил, то я прикажу проводить тебя в твои покои, — Майрон допивает и отодвигает свой стул.       Айвирен следует за майа к выходу из зала, задерживается в дверях:       — Майрон, спасибо за приглашение.       Эльфийское воспитание, видимо, не выбить даже кнутом, — усмехается про себя майа. Но отвечает другое:       — Просто нужно один раз выпить с ним вина, чтобы перестать трястись по ночам от мысли о том, что он за стеной, — улыбка Майрона зависает где-то посередине между дружелюбием и насмешкой.       Айвирен думает, что все вовсе не так просто, и улыбается Майрону в ответ.

***

      Дни бегут незаметной чередой. Айвирен много читает, начинает сам записывать какие-то истории и стихи, иногда его приглашают на совместные трапезы с хозяевами крепости, а иногда Майрон устраивает для него прогулки по Ангбанду. Пару раз они даже выходят наружу, и эльф любуется могучими Железными горами, которые воздвиг Мелькор. Айвирен никогда не встречает других эльфов. Он скучает по дому и по своим близким, но перспектива возвращения назад ему кажется такой туманной, что он постепенно вытесняет ее из своих мыслей, чтобы не травить душу. Он все еще чувствует опасность рядом с Мелькором, но больше не боится его. Его страх остался где-то на тюремных ярусах Ангбанда, вместо него теперь покорность тому обстоятельству, что единственные существа, которые могут скрасить его одиночество – это враг всего свободного мира и его верный соратник.       С Майроном все еще сложнее. Он приносит Айвирену подарки, развлекает беседами и даже смешит его порой. Эльф в ужасе не может уснуть до утра после того, как осознает, что он впервые залился искренним смехом от шутки майа. Но и этот ужас он похоронил глубоко в себе, признавая, что в противном случае ему нужно будет похоронить себя от безысходного мрака, которым он просто не может терзаться вечно.       Теперь Майрон часто приходит к Айвирену по вечерам и проводит с ним время за бокалом вина и долгими разговорами.       — Айвирен, ты ведь мастер прекрасных историй. Расскажи же мне хоть одну. Сплети для меня вязь волшебной сказки, — просит майа в один из таких вечеров.       Айвирен, сидящий в кресле напротив майа, тут же напрягается весь, выпрямляет спину, отставляет в сторону свой бокал. Его прекрасные истории – это последний оплот, в котором все еще можно найти следы того эльфа, которым он был до Ангбанда. Это его потаенное королевство, где нет ни чужой гордыни, ни алчности до власти, ни злобы, разрывающей мир вокруг него. Айвирен молчит, глядя Майрону в глаза и готовясь дать отпор его посягательствам. Но майа не пытается давить на него. Он пожимает плечами, встает с кресла и стягивает высокие сапоги. Эльф завороженно наблюдает, как Майрон забирается на его кровать и растягивается во весь рост по диагонали. Вдруг майа привстает, снимает черную ленту с волос и падает обратно, рассыпая вокруг себя волнистую медь.       — Ты собираешься сидеть в кресле до утра?       — А ты собираешься спать в моей постели?       — Почему нет? Мне лень куда-то идти. Не хочешь историй – не нужно. Я могу просто слушать тишину, пока не усну.       — А Мелькор? — в голосе эльфа звучит вызов.       — Освежует тебя живьем, если притронешься ко мне.       — Я не собираюсь трогать тебя!       — Значит тебе нечего бояться, и ты можешь укладываться рядом, — Майрон сдвигается на одну половину, освобождая место для Айвирена.       Майа действительно никуда не уйдет, это очевидно. Прятаться от него до утра в кресле — значит потерять жалкие остатки достоинства в собственных глазах. Айвирен разувается, гасит почти весь свет в спальне и ложится рядом с Майроном. Сердце трепыхается в груди, и эльф пытается выровнять дыхание – это не похоть, но мучительное волнение, которое не оставляет Айвирену шанса на то, чтобы спокойно лежать в постели. Он довольно быстро понял, что между Майроном и Мелькором связь намного более близкая, чем между Повелителем и его верным слугой или даже правой рукой. Да никто особенно и не скрывал этого от него. Он не представляет себя на месте темного вала, когда поворачивает голову вбок и разглядывает профиль майа в полутьме, его рыжие кудри, шею, белеющую над черным воротником, но он представляет себе самого Мелькора, касающегося и лица, и волос, и этой белой шеи, и то, как Майрон тает от его прикосновений. Он зажмуривается от острого приступа тоски, бьющего в самое сердце. Его привлекает не сам Майрон, его притягивают те чувства, которые связывают Майрона с Мелькором, единственные чувства во всем Ангбанде, которые не ярость, не страх, не страдание. Единственный свет в убийственной тьме.       Айвирен видит, как равномерно вздымается грудь Майрона, прислушивается к его дыханию и понимает, что он уснул. Эльф поворачивается лицом к майа и еще долго разглядывает его, уверенный, что сон не придёт к нему сегодня. Айвирен засыпает довольно быстро и спокойно спит до самого утра.       Просыпается эльф раньше майа, и первое, что он чувствует – это тепло Майрона, который прижимается к его боку спиной. Он сполз под руку Айвирена, пальцы которого запутались в рыжих прядях. Эльф непроизвольно прижимается к его спине, но тут же отстраняется, будто обжёгшись. Не соприкосновение тел — сама мысль о том, что он ищет нежности у своего мучителя, заставила нутро Айвирена сжаться в комок. Он борется с желанием глубже закрыться пальцами в мягкие волны под рукой, но здравый смысл побеждает, и Айвирен тихо выползает из постели. Ноги подкашиваются, только не от страха перед Мелькором, а от стыда за свои предательские мысли. Эльф сбегает от присутствия майа в самую дальнюю комнату. Он опускается на пол, подпирает спиной дверь изнутри и умоляет Эру, чтобы Майрон не искал его, когда проснётся.       Равнодушие Майрона становится ответом на молитвы Айвирена. Проснувшись, майа забирает свои вещи и уходит. Он знает, что эльф скрывается за закрытой дверью, но у него нет ни малейшего желания выяснять сейчас, что он там делает.

***

      В следующий раз, когда Майрон приходит к Айвирену, он великодушно делает вид, что не помнит, как тот сбежал от него и от своих чувств. И Айвирен благодарен ему за это. Они снова проводят вместе многие вечера и теперь часто обсуждают книги, которые эльф читает днём. Вот и теперь они разбирают сборник эльфийских стихов. К чести Майрона, он готов признать некоторые из них недурными, но иные вызывают у него презрительную гримасу, особенно те, что посвящены темам жертвенности или покорности судьбе.       Голова Майрона лежит на коленях Айвирена. Майа давно уже не соблюдает никаких личных границ, когда приходит к эльфу, но тот не может вспомнить, когда майа начал эти границы пересекать. Он делает это так ненавязчиво и естественно, что Айвирен не успевает понять, когда постоянная близость с Майроном стала обычной частью его жизни в Ангбанде. Эльф рассеянно водит пальцами по плечу майа, пока тот рассуждает о способности эльфов всё на свете драматизировать.       Айвирен теряет нить чужих рассуждений. Он вдруг замечает, что одна бровь майа совсем немного выше другой, что он морщит нос, желая выразить высшую степень своего презрения, что, несмотря на огонь волос, у него совсем нет веснушек. Майрон замолкает, видя, что собеседник не слушает его больше. На несколько секунд повисает тишина. И вдруг Айвирен начинает свою историю — одну из тех, о которых когда-то просил майа. Эльф снимает завесу со своей тайной обители для посланца тьмы. Он говорит совсем тихо, и его слова льются, как вода из тех самых фонтанов Эльдамара, о которых он рассказывал Линдалю в темнице. Он говорит о звёздах, что падают в море, о яблонях, чьи ветви гнутся под тяжестью плодов, о смехе, который не знает страха, о королевствах без карающей власти и о королях без королевств. Его голос дрожит, но не прерывается. Майрон не шевелится даже, молчит, слушает только.       Когда Айвирен замолкает, майа приподнимается, кладёт ему руку на шею и притягивает ближе к себе. В глазах Майрона — странный огонь, но это всё ещё не торжество. И эльф поддаётся. Он склоняется ниже и губами касается чужих губ — теплых, мягких, живых. Сначала это просто касание — неуверенное, будто случайное. Но вот Майрон придвигается еще ближе, и всё меняется. Его пальцы сжимаются на затылке Айвирена, не давая отстраниться, но и не принуждая. Он просто держит, словно говоря: «Ты же не убежишь». Айвирен и не убегает. Он отвечает. Сначала робко, едва приоткрывая губы. Потом — глубже, отчаяннее, как будто пытаясь вдохнуть в себя то, чего ему не хватало все эти долгие месяцы в Ангбанде: тепло, жизнь, свет. Майрон выдыхает в его рот со звуком тихим, едва уловимым, и он обжигает Айвирена сильнее боли от беспощадного кнута. Потому что этот звук настоящий — не тщательно рассчитанный, не дёшево наигранный.       Пальцы Майрона скользят по щеке Айвирена, задевают скулу, висок, путаются в волосах. Каждое прикосновение оставляет за собой след — невидимый, но от этого ещё более явственный. Айвирен крепче зажмуривает глаза. Он знает, что это конец, но, когда майа на миг отрывается, чтобы перевести дыхание, Айвирен тянется за ним сам — без мыслей, без страха, без оглядки на прошлое или будущее. Только губы. Только дыхание. Только этот странный, горький вкус чего-то, что никогда не должно было случиться. После поцелуя майа оставляет Айвирена одного. Он хочет выпить свою победу до дна и не торопясь.       В спальню вала Майрон врывается с видом абсолютного триумфатора. Он почти ничего не объясняет, но этой ночью отдаётся Мелькору с такой остервенелостью, что того до утра преследует омерзительное ощущение присутствия третьего лишнего в собственной постели.

***

      Слуги приходят с тревожными вестями, когда Майрон только успевает открыть глаза, а Мелькор ещё спит. Майа тормошит Мелькора и заставляет его идти вместе с ним в комнаты Айвирена.       Эльф лежит на кровати. Белые простыни, словно саван, мягко окутывают его тело. Руки сложены на груди, пальцы чуть разжаты, будто только что выпустили что-то незримое. Лицо бледное, почти прозрачное, с тенью ресниц на щеках. Ни боли, ни страха - только тихое удивление, застывшее в уголках губ.       — Как он это сделал? — Майрон требует от слуг ответа таким спокойным тоном, что те обмирают от ужаса, понимая: майа в бешенстве.       Мелькор жестом отсылает слуг из комнаты. Подходит ближе к постели эльфа.       — Он просто угас. Добровольно. Знаешь же, они это умеют. Сожалею, но твой эксперимент закончил сам себя.       Мелькор пролистывает несколько страниц книги стихов, которую читал Айвирен и оставил на столике у кровати. Вала захлопывает книгу.       — Не сожалеешь, не ври, — Майрон молча разглядывает Айвирена. Его бешенство сменяется разочарованием и чем-то, что заставляет опустить плечи и вздохнуть. — Я поцеловал его вчера.       Мелькору на язык просится похабная шутка. Но он вдруг чувствует себя таким уставшим. Наверное, таким же уставшим, как этот эльф перед ним, отпустивший своё тело.       — Он полюбил тебя и уже довольно давно. Ты же не слепой, Майрон.       — Я не слепой. Это и требовалось. Его привязанность, затем верность.       — При чём тут привязанность? Я сказал "полюбил". Не делай вид, что не понимаешь разницы. Он оказался слишком слаб для всего этого? Или достаточно силён? Или видел, что для его любви здесь нет места? Или знал, что любовь не должна служить?       — Дешёвые эльфийские фокусы. А ты мог бы...       — Майрон, — вала мягко перебивает, — не ищи виноватого. Ты ошибся, и он победил. Вопрос только в том, достаточно ли силён ты сам, чтобы его победа не мучила тебя всю твою почти вечную жизнь.       Майрон вскидывает голову, бросает на Мелькора острый, недобрый взгляд и стремительно выходит из спальни.       Тело Айвирена возвращают своим. Его доставляют на границу с владениями Финголфина. В одеянии с гербом своего дома эльф покоится с мечом на груди. На лезвии меча гравировка: "Айвирен, победитель тьмы". Когда тело поднимают с земли, из-под плаща сыпятся и сыпятся бледно-голубые лепестки, которых нет и не может быть в Ангбанде - так же, как не может быть там эльфа, влюблённого в тьму, и тёмного майа, признавшего своё поражение.