Железные сны

Примечание: Мелькор / Майрон, Феанор, Готмог, Унголиант и бессмысленные сильмариллы, рейтинг за секс.       Мелькор ставит локти на стол, складывает пальцы в замок и опирается на них подбородком. Перед ним лежит корона с сильмариллами. Он оставил ее на столе так давно, что она успела покрыться едва заметной вуалью пыли. Пыль не приглушает сияние камней, но придаёт ему какую-то абсурдность. Мелькор надевает корону довольно редко. Она давит на голову сковывающей тяжестью и оставляет на лбу болезненный след. И дело не в камнях, а в ней самой. Корону Мелькор создал используя свою изначальную силу. Чёрный сплав, застывший тремя холодными зубцами: это воплощенная власть тьмы, а власть – это самое тяжелое бремя в мире. Вся власть в короне с эльфийскими стекляшками? – Мелькор невесело усмехается своим мыслям. Свет древ, оживляющий бесконечность, замкнутую в сильмариллах, не трогает Мелькора. Что ему Свет, когда есть Пламя? Пусть эльфы довольствуются жалким отблеском истинной Силы. Им недоступна и тысячная доля того разумения мира, которым обладает Мелькор. Они до сих пор думают, что тёмный вала позарился на камни, желая присвоить себе последний источник благодати. Смехотворно! Не это двигало Мелькором. Он помнил слова Эру о том, что любая музыкальная тема обречена быть частью его воли. Что ж, Эру позволил случиться истории. Мелькор создал для нее сюжет. Интересен ли этот спектакль ему теперь? Мелькор ищет ответ на этот вопрос прямо сейчас.

***

      Впервые Мелькор увидел Феанора на улицах Тириона, недалеко от его мастерской. Вала целенаправленно искал встречи с ним. После освобождения из плена сердобольных собратьев Мелькор был вынужден влачить свои дни в окружении приторно-липкой благостности Валинора и разговоры о пламенном нолдо и его непревзойденном творении единственные вызвали в тёмном вала искренний интерес. Манвэ называл Феанора «сложным», печально поджимал губы и тяжко вздыхал. Мелькор усмехался про себя и думал, что при первой же возможности отправится в Тирион, чтобы увидеть, наконец, того, кто пустил рябь по удушливому спокойствию замкнутого на самом себе валарского мирка.       Феанор стоял в окружении других эльфов и холодно что-то им объяснял. Высокий, темноволосый, красивый той строгой красотой, что пленяет взгляд, но не сердце. Не сердце Мелькора, по крайней мере. Ему сердце давно уже прижгло пламенем, пляшущим на кончиках пальцев рыжеволосого майа. Мелькор остановился неподалеку, давая себе возможность увидеть в Феаноре нечто большее, чем его внешнюю красоту. Со слов брата вала знал, что все проблемы со старшим принцем нолдор проистекают из его неуемного духа и непомерной гордыни. Но Мелькор смотрел глубже. А потому видел, как неохотно сын Финвэ выдавливает из себя слова в ответ на вопросы других эльфов, а его взгляд задумчиво останавливается на лицах собеседников, не видя их. О, Мелькор хорошо знал, когда так происходит – когда еще не начав разговора, ты уже знаешь, что не будешь услышан по-настоящему, когда язык на котором ты говоришь, состоит все из тех же слов, но смысл твоих речей уже недоступен другому, когда ты вновь обречен на разочарование от которого давно устал.       Мелькор дождался, когда эльфы начнут расходиться и вышел из густо-лиловой тени деревьев. Феанор заметил его сразу, замер было на миг, но повернулся и направился ко входу в мастерскую, зная что Мелькор пойдёт следом. Они встретились сразу за порогом.       — Здравствуй, Куруфинвэ.       — Здравствуй, вала Мелькор.       — Знаешь меня? — Мелькор выпустил на секунду лёгкую, вежливую улыбку.       — Кто же не знает тебя в Амане? — Феанор словно зеркало вернул улыбку в ответ.       — Ждал? — Мелькор подошел на шаг ближе.       — Знал, что ты придешь — уклончиво ответил нолдо и не сделал ни шагу назад.       Они молча смотрели друг на друга и ни один из них не чувствовал напряжения. Наконец, Мелькор перевёл взгляд в глубь мастерской:       — Позволишь? — спросил вала, указывая рукой за спину эльфа.       Феанор жестом пригласил Мелькора пройти и, стоя сзади него наблюдал, как вала разглядывает рабочий стол, инструменты и кое-что из творений Феанора, которые хранились в мастерской. Обойдя небольшое помещение по кругу, Мелькор вновь остановился напротив нолдо:       — Полагаю, твоего главного шедевра тут нет? — ни капли иронии не было в словах Мелькора.       — Нет.       Мелькор снова улыбнулся, на этот раз искренне. Он оценил проницательность эльфа, заставляющую его не вступать в пространные разговоры с вала, чтобы не давать тому места для манипуляций.       — Как же увидеть его? — Мелькор смотрел Феанору прямо в глаза, спокойно и уверенно — Кажется в Амане я один лишён возможности, лицезреть свидетельство того, что ученик-нолдо смог превзойти своих учителей-валар.       Феанор вскинул подбородок и в тон его закралось раздражение:       — Не я создал свет, который оживил мои камни. Я лишь создал оправу для него — эльф пытался быть честным, но Мелькор видел, как царапала его сердце правда.       — Не ты создал, но ты увековечил. Это ли не важнее? И я хотел бы увидеть, как тебе удалось преодолеть эфемерность света и создать нечто большее, чем обещание мимолетной благодати.       Феанор знал, кто такой Мелькор, он слышал о нем много раз и был уверен, что почувствует, если вала попробует обмануть. Он не боялся его и не видел причин трусливо прятать то, чем поистине гордился и в чем проявилась вся сила его мастерства и таланта, которым не обладал больше никто во всей Арде:       — Приходи вместе со всеми во дворец через три дня. Я покажу сильмариллы.       Они попрощались, когда Тельперион уже облил Аман прозрачным серебром.       Через три дня во дворце Финвэ Мелькор увидел не просто апофеоз мастерства самого выдающегося из нолдор, он увидел как тот смотрит на свое творение и именно за этим темный вала пришел на самом деле. Он пришел убедиться, что единственный, кому хватит сил бросить вызов этому миру, будет готов сделать это ради трех камней, прекрасных, но бессмысленных. Ибо бессмысленно всякое утешение, которое же и убьёт утешившихся.

***

      Мелькор выныривает из глубин воспоминаний. Он оставляет корону пылиться на прежнем месте и отправляется осматривать Ангбанд. Вообще-то для этого есть Майрон, но сейчас вала хочется быть ближе к своей крепости, великой и последней.       Он неспешно идет через тронный зал, ловя гулкое эхо своих шагов и утопая взглядом в глубине бесконечных сводов. Его пальцы пробегают по тонкой резьбе перилл в открытой галерее. В хозяйственных помещениях крепости вала погружается в суету и шум, которые утихают здесь лишь глубокой ночью. Ангбанд встречает Повелителя не страхом и не раболепием, лишь почтением и легким любопытством – что же заставило темного вала посетить даже самые дальние закоулки своей твердыни? Только заключённые и рабы откликаются на появление Мелькора молчаливой ненавистью и ужасом, но они ему безразличны. Он не правит рабами, он их использует. Правит он теми, кому сам дал жизнь и теми, кому дал выбор идти за ним во тьму.       Вала добирается до самых глубоких шахт, где за порядком следят балроги. Здесь Мелькора встречает Готмог. Его огромное тело – сгусток подожжённой тьмы. Мелькор бросает на предводителя балрогов один лишь взгляд и бушующее пламя стихает, а тьма уплотняется, обретая антропоморфные очертания и уменьшаясь в размерах.       — Приветствую тебя, Повелитель — голос Готмога гулкий, как огонь пожара, пожирающего лес.       Долгое врем проводит Мелькор в шахтах. Они осматривают забои, обсуждают возможное расширение штолен. Готмог жалуется на чрезмерную осторожность Майрона, которая не позволяет шахтам работать в полную силу. Вала обещает решить эту проблему.       Балрог следует за Мелькором отставая на пол шага. Вдруг вала бросает из-за плеча:       — Готмог, в чем моя власть?       Мелькор резко оборачивается и балрог почти врезается в него. Телесная тьма Готмога на секунду становится плотнее.       — Повелитель, не самое лучшее место для подобных бесед ты выбрал. Позволь пройтись с тобой до выхода из шахт? — Готмог учтиво отступает в сторону, предлагая Мелькору двинуться в обратный путь. Какое-то время они идут молча, но вала, конечно, не забыл свой вопрос.       — Готмог!       Балрог издает звук, похожий на тяжелый вздох и приглушенный рык одновременно.       — Ты помнишь, как велика и смертоносна была Утумно, Повелитель?       — Естественно, помню.       — Но Ангбанд превзошел ее в своей мощи! Потому что ты превзошёл сам себя. Ты наполнил величайшую твердыню Арды жизнью, которая служит тебе и породил существ, которые принесут победу над нашими врагами к подножию твоего трона       — Считаешь, что моя власть — в моих созданиях?       Они проходят ещё пару поворотов, под ногами похрустывают мелкие осколки породы, Готмог что-то мычит себе под нос.       — Ты помнишь, что балроги были первыми, кто откликнулся на твой зов покинуть проклятых валар и искать свободы, следуя за тобой?       — Помню, Готмог! Ты решил проверить, нет ли у меня проблем с памятью?!       — Нет, Повелитель, твоя память безупречна, я уверен. Я лишь хочу сказать, что балроги по первому твоему слову готовы служить тебе всей своей мощью, быть продолжением твоей воли, карать и подчинять всякого, на кого ты укажешь.       Терпение Мелькора почти заканчивается так же, как и тоннель, ведущий к выходу из шахт. Готмог, меж тем, неторопливо продолжает свои рассуждения:       — И, конечно, ты помнишь, что рыжий, перебежавший на твою сторону в последний момент, сразу не понравился мне. Лез везде со своими порядками и слишком много говорил. Но после я понял, в чем его великая ценность – он радует твою душу и тело, и готов до бесконечности обсуждать те каверзные вопросы, которые ты ставишь.       Готмог открывает перед Мелькором тяжелую дверь и пропускает его вперед.       — Мелькор, я уверен, что Майрон лучше меня ответит на любые твои вопросы. А мне позволь вернуться к своим обязанностям и знай, что я и мои балроги верны тебе до конца, в чем бы ни была твоя власть.       Возмущение Мелькора тает, будто от огня, который вновь разгораясь, окутывает тело Готмога. Вала жестом отпускает его и думает, что стоит плюнуть в лицо каждому, кто считает балрогов тупыми.       Вернувшись в свои комнаты, Мелькор продолжает обдумывать слова Готмога. Да, с его стороны это была просто хитрая уловка, чтобы увильнуть от ответа на неудобный вопрос. Но теперь мысли в голове Мелькора цепляются друг за друга и выуживают на поверхность мерзкое имя – Унголиант. Поговаривают, что темный вала испытывает отвращение к паукам, после того, как имел неосторожность связаться с пожирательницей света и это тот редкий случай, когда слухи соответствуют истине. Мелькор передергивает плечами и его взгляд находит сияние сильмариллов, льющееся из дальнего угла комнаты.       Когда Мелькор забрал камни Феанора из сокровищницы Форменоса, он ускользнул от преследования светлых с помощью покрова Унголиант, который окутывал их обоих непроницаемой оболочкой тьмы. Но это была не та тьма, которая составляла естество самого Мелькора и наполняла его силой, как кровь наполняет сердце. Тьма Унголиант была столь же тошнотворна, как она сама, липкая и удушающая, заставляющая вала содрогаться от приступов гадливости.       Приближаясь к северным землям, недалеко от которых находился Ангбанд, Мелькор уже понимал, как сильно он просчитался. Холодный разум давал только один ответ на вопрос «Как избавиться от разросшейся до немыслимых размеров паучихи?» - никак. Она потребует себе сильмариллы, но Мелькор их не отдаст и сгинет в ее ненасытной утробе, став пустой оболочкой или вовсе исчезнув. Вала готов был рассмеяться в голос от абсурдности ситуации – умереть за камни, которые он украл, чтобы заставить умирать за них эльфов.       Первая петля чёрной паутины сдавила тело. Её Мелькору удалось разорвать. Но Унголиант накидывала и накидывала липкие, глянцевитые веревки и вала понимал, что позорно проигрывает даже быстрее, чем рассчитывал. В последнем рывке Мелькор собрал всю свою силу и сплетя зов из гнева и отчаяния, отправил его в развалины Ангбанда. Зов его помчался к крепости, вспарывая толщи земли и сотрясая основы гор. Последней надеждой Мелькора был Готмог и его балроги. И они услышали его. Готмог заставил Унголиант отступить, оставляя за собой смрадные клубы чёрной ненависти к вала и недостижимым для нее камням. Для Мелькора это был первый раз, когда он сказал спасибо тем, кто присягнул ему на верность и поклялся служить даже ценой собственной жизни. Никогда после ни одним словом предводитель балрогов не поминал тот день. Мелькор не поминал тоже. Но сейчас он думает: Вся власть в огненных бичах?

      ***

      Едва переступив порог своих покоев, Майрон чувствует присутствие Мелькора. Вала в его спальне, полулежит на кровати, опираясь спиной на изголовье. Сильмариллы в чёрной короне окутывают мрачное лицо мягким сиянием. Майа отстегивает поножи с кинжалом, оставляет на столике, распускает волосы и ложится на кровать рядом с Мелькором.       — Ты решил дать мне официальную аудиенцию в спальне? — майа устало закрывает глаза и, кажется вот-вот уснёт.       Он вздрагивает и распахивает глаза от неожиданного грохота – Мелькор сбрасывает корону на пол. Через секунду вала уже нависает над майа. Он опускается всё ниже, зажимает Майрона локтями с двух сторон, вдавливает его в кровать своим весом. Одним коленом он раздвигает майа ноги, проводит языком по линии нижней челюсти от подбородка к уху и дальше к шее. Майрон ненавидит, когда он так делает. Он чувствует укол унижения и знает, что Мелькор хочет, чтобы он это чувствовал. Майрон упирается ладонями в плечи вала, пытаясь оттолкнуть его и посмотреть в лицо. Мелькор в ответ зажимает майа еще сильнее. Это не игра и не провокация, от вала исходит холод непонятного майа гнева.       — Мелькор…— Майрон успевает сказать только это, прежде чем его горло оказывается передавлено чужим предплечьем. Мелькор переносит на руку весь вес, Майрон хватает его за локоть. В горле пульсирует боль, а сквозь нее пробивается ярость, замешанная на липком испуге. Найдя одной ногой опору, майа делает резкий рывок вверх и чудовищное давление руки вала смещается, позволяя Майрону вдохнуть. Он заходится в разрывающем горло кашле. Мелькор убирает с майа руку и прижимается лицом к его плечу. Майрона накрывает какой-то детской обидой на эту злобную выходку. Он скидывает вала с себя, и держась рукой за ноющее горло, встает с кровати. Нет никакого желания даже спрашивать, что вдруг произошло. Мелькор в последний момент хватает Майрона за запястье:       — Не уходи.       Майрон заставляет ярость взять верх над обидой и страхом, он бьет Мелькора в лицо, по-настоящему вкладывая в удар свою мощь. Вала откидывает на кровать, Майрон хватается за кинжал, лежащий на столике. Мелькор садится и дотрагивается до разбитой скулы кончиками пальцев.       — Хочешь меня убить? — говорит Мелькор, делая ударение на первом слове, и разводит в стороны руки.       — Ты тронулся умом! — Майрон слышит глухое сипение вместо своего голоса.       — Точно.       Майрон опускается на кровать, бросает кинжал себе под ноги. У него подрагивают пальцы, отхлынувшая ярость оставляет после себя тоску и крупицы обиды.       — Ладно, ты не можешь сойти с ума, ты айну.       — Жаль.       Мелькор отводит в сторону прядь медных волос и пытается поцеловать Майрона в шею. Тот резко отстраняется:       — Мелькор, прекрати.       — Я хочу тебя       Майрон задыхается на секунду от возмущения и желания ударить снова:       — Серьезно?! Сначала чуть меня не придушить, а теперь трахнуть? Пошёл ты!       — Ладно, а если ты меня?       — Что я тебя?       — Если ты меня трахнешь. Такой вариант подойдёт?       Майрон несколько секунд смотрит перед собой, пытаясь осмыслить услышанное, после поворачивается всем корпусом к вала. Майа чувствует как пламя неожиданного смущения припекает плечи и, поднимаясь выше, опаляет лицо до самых корней волос:       — Я не могу — измученное горло делает шепот почти неслышимым.       Мелькор придвигается совсем близко, касается кончиком носа виска, сам переходит на полушепот:       — Отчего же?       Майрон превращается в камень, дышит через раз.       — Боишься осквернить великую тьму или, может, боишься, что она поглотит твой член — усмехается вала. Он хочет разрядить атмосферу, но Майрона накрывает волной мурашек, а по спине пробегает дрожь.       — Что поглотит не боюсь — майа выдавливает из себя что-то похожее не ответную шутку, но у него такое выражение лица, что Мелькор изумленно восклицает:       — Майрон, ты серьёзно?! Это просто мое тело, и…Майрон… — Мелькор теряется в словах. Майрон смотрит на него с отчаянной мольбой во взгляде понять его и вовсе без слов. Вала оставляет поцелуй над бровью, потом на переносице Майрона и просит все же:       — Ну же, скажи — так тихо, что майа больше угадывает, чем слышит. Всё вокруг них замирает в безмолвии. Майрон опускает ресницы, подставляет лицо под невесомые поцелуи, наконец решается ответить, хотя ответ кажется ему самому таким очевидным:       — Я не боюсь осквернить тьму. Я не знаю, как подступиться к ней. Ты – Тьма, которая есть начало начал, которая надо мной и вокруг меня. Благословенная и абсолютная, живая, единственно истинная. Как решиться мне на то, чтобы завладеть Тьмой хотя бы на миг. Возможно ли вообще завладеть ею?       Слова майа остро отзываются в Мелькоре, но не гордыней и не тщеславием. Майрон как зеркало для него, в которое он не заглядывал тысячи лет, хотя оно всегда было перед ним. Майрон не верит в абсолют Мелькора, он постиг его как личную истину. Майрон знает, а знание всегда больше веры. Мелькор смотрит в майа и не может отвести глаз от своего отражения. Зачарованный тем, что открывается в зеркальной глубине, вала искушает Майрона снова:       — Скажи мне «да» и ты сможешь сам ответить на свой вопрос.       Майрон наконец позволяет себе признать, как сильно жаждет согласиться и упасть в пугающую бездну. Комната пускается в движение по кругу, пол под ногами обретает неверную зыбкость и не слыша собственного голоса, майа отвечает:       — Да!

      ***

      Майрон поднимается и протягивает Мелькору руку, безмолвно прося его встать тоже. Он делает шаг назад, тянет вала за собой. Мелькор слушается. Он пытается расстегнуть на себе пояс, но майа останавливает его:       — Я сам.       Он раздевает Мелькора нарочито долго, изводя себя и его своей аккуратностью. После обходит вокруг вала, не отрывая от него горячих рук. Он трогает Мелькора, будто незрячий, его пальцы не пропускают ни сантиметра. Он заново открывает для себя каждый изгиб чужого тела, желая присвоить его уже сейчас – через прикосновения и жадный взгляд. Вала никогда не чувствовал себя настолько обнаженным.       Руки Майрона вдруг исчезают. Мелькор слышит, как майа шуршит одеждой у него за спиной. Несколько секунд абсолютной тишины и Майрон прижимается сзади всем телом, притягивая вала к себе за бедра. Он проводит кончиком языка вдоль позвоночника и Мелькор непроизвольно отводит плечи назад, изгибая спину под влажными касаниями. Майрон сыпет частыми поцелуями, прикусывает у шеи. Вала не удерживает стон, майа вздрагивает в ответ. Он отрывается от Мелькора, оказывается перед ним и толкает на кровать.       Майрон отходит к большому зеркалу в углу спальни, звенит склянками и возвращается с небольшим флаконом.       — Ты же мажешь этим волосы – замечает вала       — Я знаю, сойдёт…Просто молчи — флакон не открывается, Майрон тянет пробку зубами. Кое-как открыв склянку, майа разводит Мелькору ноги, садится между ними на колени. Склянка падает из рук, на Мелькора выплескивается маслянистая жидкость. Все, что остается Майрон выливает себе на член и вала между ног. Масла так много, что оно стекает на ягодицы, пачкает простыни. Майа задирает чужие бедра вверх, касается кончиками пальцев своего скользкого от масла члена, проводит от основания к головке. Пальцы перебегают на тело Мелькора, член прижимается к его промежности, проскальзывает ниже. Майрон весь подбирается, медленно втягивает в себя воздух, он чувствует, что кончит прямо сейчас.       — Дай мне несколько секунд — не своим голосом просит майа. Мелькор не торопит.       Майрон прикипает взглядом к атласной гладкости головки, которая раздвигает края упрямой плоти и погружается внутрь. Он не дышит. Его без остатка поглощает проникновение в неравномерно подрагивающее тело. Он умирает, развоплощается, возвращается в точку отсчета существования мира. Мелькор под ним выдыхает и вжимается лопатками в кровать. Вала разводит колени сильнее, сдвигается вперед. Член входит полностью, их тела смыкаются. Майрон поднимает глаза на Мелькора, тот смотрит в ответ чёрным взглядом, обжигая всполохами тьмы. Глянцевую бледность его лица, покрытого испариной, оттеняет неестественно яркий, слегка приоткрытый рот. Майа подается бедрами назад и снова погружается на всю длину. Мелькор вздрагивает, его тело не чувствует ничего, кроме боли, но его фэа тонет в Майроне, захлебывается им и ему все равно мало. Майрон двигается мягко и держит неспешный ритм, только с каждым толчком его губы всё сильнее сжимаются в мучительном изломе. Он останавливается, ловит себя на самом краю, склоняется над Мелькором ниже, роняя ему на грудь кольца медных волос. Майрон меняет угол проникновения и по лицу вала пробегает рябь болезненно-сладкого удовольствия.       — Не могу … — Майа готов сдаться, его бьёт крупной дрожью, которая передаётся Мелькору и заставляет хвататься за руки майа, как за последнюю опору.       — Я хочу больше — вала отпускает реальность, мешающую ему окончательно потерять себя в ощущении чужого тела в нем и над ним.       Майрон опускает одну руку и медленно вставляет палец рядом с членом. Нежная кожа не выдерживает, лопается, сочится светлой кровью, пачкая руку майа. Мелькора ошпаривает острой болью.       — Ещё! — просит он.       Майа вставляет второй палец. Кровь затекает в ладонь. Он чувствует пальцами горячечный жар скользкого нутра и предоргазменное напряжение собственного члена. Последняя капля его воли вытекает вместе с кровью вала. Майрон дергает бедрами и уже не может остановиться. Толчки короткие и сильные. Он сгибается над Мелькором в дугу, упирается в него лбом, дышит взахлеб. Майрон кончает молча, но так, что у него сводит судорогой бедра. Мелькор вжимает его в себя обеими руками и не отпускает, пока майа не затихает. Майрон возвращается в реальность, Мелькор под ним весь, как оголенный нерв. От любого прикосновения он вздрагивает всем телом, стонет отрывисто. Майа ставит Мелькора на четвереньки. Вала ждет, что снова почувствует в себе пальцы, но чувствует язык. Майа зализывает разрывы, во рту остаётся вкус собственной спермы и соль уже вязкой крови. Он плотно прижимает ладонью член Мелькора к его животу и проталкивает язык глубоко внутрь тела. Мелькор кончает майа в ладонь. Он падает на живот, а Майрон так и остаётся сидеть на коленях, не зная, чего ждут от него теперь.       — Что ты чувствуешь? — отдышавшись, задаёт вопрос вала.       Майрон долго молчит. Он не боится отвечать, просто думает, какой ответ будет самым честным и самым нужным сейчас. Он ложится на спину рядом с Мелькором, проводит тыльной стороной ладони по его бедру:       — Что я все равно не владею Тьмой.       Мелькор перекатывается к краю кровати, спускает одну руку вниз и пытается что-то нашарить на полу. Он поднимает с пола корону и кладёт ее Майрону на живот. Её края тут же врезаются в кожу.       — Хочешь примерить? — Мелькор спрашивает абсолютно серьёзно.       — Нет. Спасибо. А ты хочешь добровольно передать мне власть? — ответ Майрона далек от серьёзности заданного вопроса.       Мелькор усмехается, убирает корону и сбрасывает ее обратно на пол. Он склоняется над майа, проводит языком по окружности алеющей на белом животе.       — Ее нельзя передать. Я и есть власть.       На следующий день корона с сильмариллами возвращается на свое место на пыльном столе. Мелькор почти не надевает ее. Только когда в Ангбанде оказываются особые пленники из нолдор он не может удержаться от того, чтобы напомнить им ради чего они так упорно продолжают умирать.