talking out of turn

— Это Стиви испек. Уэйн оборачивается, услышав голос племянника, все еще держа в руке шикарный контейнер Tupperware. — Так и думал, — Уэйн трясет коробкой. — Конечно, это был не ты. Он ожидает, что Эдди закричит, весь такой самодовольный, ведь тут не о чем говорить; но слышит, как Эдди входит, прямо по его следам; как он прислоняется к дверному косяку. Уэйн думает, что Эдди комфортно себя чувствует здесь, потому что это их маленькое жилище стало для него настоящим домом. — В смысле, он испек целую порцию и мне, и тебе, — Эдди всем телом наклоняется к Уэйну, который держит печенье с шоколадной крошкой Hershey. — Это все твое. Уэйн смотрит на контейнер в руках и чувствует в горле что-то сложное, чему он не знает названия, но это чувство, которое в последнее время становится все более и более близким к нему. — Он вернется позже? — спрашивает Уэйн грубее, чем хотел или ожидал, хотя стоило бы. Противная штука в горле, и все такое. — Если он придет с работы вовремя, — отвечает Эдди с театральным вздохом, а затем его лицо искажается от отвращения, когда он добавляет: — инвентаризация. Уэйн надеется, что все пройдет быстро; надеется, что все были добры и перемотали запись или… что там еще в видеосалоне. Он очень хочет поблагодарить мальчика за угощения — и за то, что Стив сделал отдельную порцию только для него: Эдди забирает верхушки от Hershey и оставляет печенье, как всегда. Он жутко мнет шестеренки Уэйна. И Уэйн не счел бы Харрингтона вдумчивым мальчиком, разве что если бы его попросили высказать мнение о нем, даже не взглянув на него; он, по общему признанию, не слышал этого имени среди жалоб Эда на какой-то шум, охвативший «первогодок и спортсменов» в «вотчине школы Хоукинса». К своему стыду хорошего благосклонного слушателя, из соображений здравомыслия Уэйн почти не обращал внимания на то, что следовало после подобных слов, когда его племянник начинал… высказывать свое мнение. Впрочем, Уэйн был почти уверен, что Харрингтон был всего лишь второстепенным персонажем, просто потому, что он замечал это имя только в связи с именем его отца, а из всех имен, на которые он обращал мало внимания, это было в самом конце списка. Так что Уэйн его раньше не замечал. Он всегда был к этому готов, и всеобъемлющее воспоминание о том, что последовало за этим, было мягким и безобидным по сравнению с тем, чего он ожидал от сына и наследника этого крысиного ублюдка. Совсем недавно, еще до того, как разразился ад и Уэйн немного познакомился с ним, Эд был поглощен чем-то вроде теории заговора, в которой говорилось, что его новая группа «овечек» и его клуб подземелий были обмануты… коварным Харрингтоном, пытавшимся склонить их, если Уэйн правильно понял, к грехам, связанным с наличием надежного транспорта до игрового зала, города и за припасами для их маленького дракона, безопасного транспорта домой после наступления темноты зимой. И еще быть «нормальным», то есть: Уэйн достаточно хорошо знает своего сына, чтобы, по крайней мере, понимать, что это действительно неприемлемое преступление. Но затем разразился настоящий ад, и Уэйн впервые увидел Стива Харрингтона вблизи, когда тот стоял у постели его сына в явно ворованной медицинской форме, что перекликается с тем, что рядом с ним стоит капельница — он, вероятно, был таким же пациентом, закутанным в халат, как Эдди на кровати перед ними. — Простите, — первые грубые, грязные слова, которые Уэйн услышал от Харрингтона, хотя его взгляд не отрывался от Эдди. Вероятно, он подозревает, что в палату допускаются только члены семьи, и, возможно, уже узнает голоса медсестер, и знает, что это не Уэйн. Но сам Уэйн слышит от Стива Харрингтона именно эти слова. «Прости, меня преследовали: я не мог это остановить, я не мог его спасти, я доставил его сюда так быстро, как только мог, клянусь, я…» И вот Уэйн подходит и осторожно кладет руку на плечо этого парня, пусть даже тот и дергается под его прикосновением — или пытается, словно инстинкт подсказывает ему, что нужно успокоиться, но что-то более глубокое дрожит сильнее, неудержимо, как бы он ни старался, — но Уэйн кладет руку на плечо парня, который сидит у постели племянника, и Уэйн указывает на важный момент: — Ты всё-таки его спас, — и Уэйн ждет, пока парень поднимет взгляд, глаза у него покраснели, а выражение лица было просто… разбитым, но Уэйн, хоть он и чувствовал себя примерно так же, кивнул в сторону кровати, пока парень не проследил за взглядом до того самого момента, который пытался объяснить Уэйн, — почему он чувствует себя разбитым и не хуже: его мальчик… Вот он, на той кровати. Грудь его поднимается и опускается. Монитор, отсчитывающий удары сердца, стабилен. Этот молодой человек действительно спас его сына. Он попытался, и ему это удалось. И это было первое настоящее впечатление Уэйна о Стиве Харрингтоне. Совсем не похожее на деньги его отца. Никаких коварных замыслов. Он не упускает из виду, что никто не пришел проводить его туда, откуда он пришел, в этом больничном халате и с этим порезом на руке, даже спустя несколько часов. Уэйн очнулся от своих размышлений, когда Эдди открыл холодильник, взял пиво и предложил его Уэйну, как будто тот не только что проснулся и даже не начал заваривать кофе. Хотя, честно говоря: Эдди, наверное, взял бы пиво, если бы захотел, все еще протирая глаза после сна. Сумасшедший мальчишка. — Он просил меня позвонить и сказать, если ты захочешь, чтобы он привез пиццу или курицу на ужин. Уэйн на секунду замолкает — может, это ему нужно стряхнуть с себя сон, — но… нет. Нет, Эдди имеет в виду Стива, потому что кто ещё придет с едой на вынос, ожидая очевидного, о чем, как Уэйн почти уверен, Эдди уже упоминал: — Ты только что сказал… — начинает Уэйн, и Эдди выскакивает из холодильника, прислоняется к дверцам, чтобы закрыть их. — Робин сказала, что прикроет его, чтобы он принес это, даже если Стив не сможет остаться, — Эдди пожимает плечами с лучезарной улыбкой, и Уэйна охватывает тоска воспоминаний о той лучезарной улыбке, которая, спрятанная под бинтами, появляется, когда он приседает, чтобы обыскать холодильник, застывший, помятый, вопросительный знак в будущем всего мира Уэйна — он пытается стряхнуть его, прежде чем Эдди заметит; — чтобы все, что ты выберешь, было здесь, прежде чем ты уйдешь. Уэйну не стоило беспокоиться о том, что его заметят за тем, что он слишком близко поддается воспоминаниям о том, как долго он балансировал на грани горя, думая о больнице, — он балансирует на совершенно противоположном, здесь и сейчас. Потому что Стив Харрингтон, теоретически, был последним человеком, к которому Уэйн мог бы испытывать хоть какие-то положительные чувства. Но на самом деле он больше не представляет, как выглядит жизнь без обоих своих сыновей, целыми и невредимыми. Его взгляд скользит по одному из этих мальчиков, и он замечает, как тот смотрит в никуда… хотя нет. Не в никуда. На стойку, на которую он сейчас опирается руками. И Уэйн, возможно, смотрит только со стороны, но… он не думает, что когда-либо видел такой взгляд на своем ребенке. А его Эдди всегда был склонен просто… смотреть в пространство. — Что заставило тебя так уставиться? — спрашивает он скорее с подозрением, чем с беспокойством. Не в последнюю очередь из-за ухмылки, дразнящей уголок губ Эдди, которую Уэйн видит. — Он подарил мне кольцо. Эдди произносит это тихо, не отрывая взгляда от того, что, как предполагает Уэйн, и есть то самое кольцо. Он целую минуту находится в состоянии тихого восторга, прежде чем повернуться к Уэйну, немного протрезвев, но на самом деле лишь самую малость. — Не то чтобы… — начинает Эдди, затем замолкает; кусает губу, словно все одновременно невероятно просто, очевидно и чрезвычайно сложно. — Думаю, его слишком хорошо воспитали, чтобы не спросить тебя первым, — наконец заканчивает Эдди, медленно выговаривая слова. — для этого. — Не нужно моего разрешения, — ворчит Уэйн, скорее… не обиженно, но, пожалуй, скорее обеспокоенно — где-то посередине. Что мальчику нужно его одобрение, но на том же перекрестке он даже сомневается, что у него его уже давно нет, в любом случае. — Он знает это, — резко и решительно отвечает Эд, что вызывает нечто более тревожное, чем ожидал Уэйн. Прежде чем он перевернет мир Уэйна совершенно иначе. — Ему нужно твое благословение. Понимающий блеск в глазах Эдди… Уэйн не уверен, что ему когда-нибудь давали нечто подобное. От неожиданности он слегка съеживается, а потом слова сами собой сбивают его с ног — он никогда не думал, что будет тем, кого кто-то спросит вот так. Ни секунды не колебался бы ради Стива, но… одно дело знать, что парень о тебе хорошего мнения, и совсем другое — слышать, как он уверенно ищет одобрения Уэйна тех самых чувств, которые были ясны с первых дней и, кажется, разрастаются и крепнут, как говорится, просто… Черт возьми. — Но он сказал, что это временный вариант, — говорит Эдди с такой улыбкой, его лицо сияет, он любуется своим безымянным пальцем левой руки: до сих пор он всегда был безымянным, Уэйн почти уверен. — Думаю, он хочет подождать, пока я не закончу университет. — Умный мальчик, — кивает Уэйн, немного вставая на ноги. — Это даст тебе дополнительную мотивацию, чтобы пересечь финиш. И Эдди возмущенно вопит прямо по расписанию. — Извини, у меня очень, очень неплохо по всем предметам. — И я тобой горжусь, — кивает Уэйн, совершенно искренний. — Но это не значит, что небольшой дополнительный толчок не будет оценен по достоинству. И это правда. — Или… колоссальный дополнительный толчок, — признается Эдди, пытаясь изобразить раздражение, но его улыбка слишком широкая, слишком искренняя, чтобы сдержать ее. Он вздыхает, прикрывая скрип неустойчивого кухонного стула, на котором расслабленно развалился. — Он проверял мою работу, даже не потрудившись сказать мне, что у него начинается мигрень, — ворчит Эдди, но, несмотря на беспокойство, он так, черт возьми, любит это; — хитрый ублюдок схватил ее прежде, чем я успел вернуться домой и заметить признаки ее неминуемости, — жалуется он еще немного, прежде чем указать на пасмурное небо за окном: — хотя мне это и не нужно, учитывая эту чёртову погоду. И Уэйн вынужден согласиться: Эдди всегда был легкомысленным и отвлекающимся? Главное его отвлечение — Стив. Местонахождение и безопасность Стива, его благополучие и забота — просто Стив. Это… это трогательно, Уэйн даже не может придумать подходящего объяснения. — Упрямый, — вот объяснение, которое озвучивает Уэйн, уже понимая, что втянут в этот разговор, и предчувствуя, чем это может обернуться… Ему нужно приберечь нежность на всякий случай. — Должно быть, поэтому вы так привязаны друг к другу, — напевает Уэйн, словно достигнув какого-то ошеломляющего осознания; — противоположности иногда притягиваются так же сильно, как подобное находит подобное, — и Уэйн всегда считал, что эти двое, возможно, нашли лучшее в друг друге во время чуть не случившегося конца света. — Ты пытался сказать, что просто решил, что это не имеет значения, — Эдди закатывает глаза, возвращая разговор к Стиву, как он обычно делает в последнее время; — Сказал, что его взгляд на мои записи ничего не стоит, потому что он, ну… — Эд выпрямляется, его лицо немного ожесточается. — Он пытался назвать себя чем-то оскорбительным и лживым, поэтому я остановил его, но… — и Уэйн хорошо знает этот аргумент. Он сам не раз его останавливал. — Парень не хочет признавать, что его ум так же хорош, как у твоих мальчишек, — убежденно говорит Уэйн. — Просто выглядит иначе, вот и все. Уэйн не из высшего общества, но он разбирается в интеллекте. В поле, в бою, в упорной работе руками, в честном повседневном знании. Он хорошо видит это в Стиве, которого в школе, вероятно, учили, что ум — это только ум, а все остальное просто другое, но в основном бесполезное. Уэйн был бы рад получить бесплатный удар по челюсти отцу Стива, всего один раз. Потому что ему хватило бы одного раза, чтобы сломать этого болвана. — Точно, — вздыхает Эдди со странным энтузиазмом, единственный человек из всех, кого Уэйн когда-либо знал, кто вздыхал так много; — и все это, даже не веря, что он был готов подвергнуть себя боли, чтобы я не пропустил ни одной чертовой запятой. Меньше чем через минуту воцаряется тишина, прежде чем Эдди возвращается к разговору — конечно же, на ту же тему, как и обычно. — Он поможет мне с фургоном, — объявляет он, и это приятно слышать, потому что этому фургону… нужна вся помощь, которую он может получить, ведь Эдди в последнее время пользуется благосклонностью Стива, чтобы ездить на его машине. Хотя Уэйн уверен, что Стиву это только в радость. — В следующие выходные, когда он будет свободен, — Эдди продолжает, как всегда, но Уэйн чувствует себя… по-другому. Это настолько бессвязно, насколько Эдди вообще может говорить, но, кроме того… кажется, что это к чему-то подталкивает. К чему-то другому, хотя Уэйн, черт возьми, сможет понять, к чему. — Он, типа, отлично разбирается в машинах? Наверное, потому, что балует свою… — Не надо меня убеждать в этом парне, сынок, — наконец обрывает его Уэйн. — Я знаю, что он хороший человек. Это стало для него сюрпризом, ведь он не должен был делать выводы, не увидев все сам. — И я знаю, что он тебе подходит. И это, как только он избавился от предположений? В этом Уэйн был уверен сразу и без всяких сомнений. Но его Эд все еще сияет от счастья, румянец на его щеках до сих пор пылает, словно каждый раз, когда он думает о своем мальчике, это в новинку, первый румянец и все такое. — Да? — спрашивает Эдди таким тоном, который не требует ответа. Но у Уэйна есть ответ на этот раз, так что он все равно его даст. — Этот парень смотрит на тебя, словно ты ходишь по воде, — усмехается Уэйн, потому что, возможно, он знал Эдди достаточно давно, чтобы с самого начала прижать его к стенке, но Стива было не так уж сложно прочитать, даже в начале. А сейчас? — Смотрит на тебя так, будто ты высрал звезды и повесил их для галочки. Эд на секунду поднимает взгляд к потолку, откидывает волосы, чтобы скрыть полностью покрасневшее лицо, и ухмыляется как ни в чем не бывало. Уэйн просто наслаждается возможностью, которой не ожидал: видеть своего мальчика не просто таким счастливым, но и таким чертовски влюбленным. — Он видит в тебе и лучшее, и худшее, Эд. Стив видел тебя и в лучшие, и в худшие моменты, но все равно смотрит на тебя именно так, несмотря ни на что, — Уэйн чувствует себя обязанным подчеркнуть эту мысль, эту необыкновенную магию во всем этом — здесь. После всего, конечно, но: здесь, во всем мире. — Не вопреки всему, а ради всего этого, — и это правда. Стив любит Эдди беззаветно, от души и до самого конца. Как любит Эдди — почти сверхъестественно для них обоих. — Малыш тебя просто обожает, — решительно заявляет Уэйн, наконец потянувшись за кружкой из шкафа, но тут же оборачивается и встречает изумленный взгляд своего сына, эти большие глаза, словно шокированные уверенностью Уэйна, словно у него нет глаз. — Ты правда думаешь, что я бы молчал, если бы не считал, что он тебе подходит, любит тебя, правда? — спрашивает Уэйн, и это в основном относится к тому, как он выражает свое мнение. Речь идет не столько о том, как он открывает рот, сколько об определенных сочетаниях хрюканья и прищуривания глаз — он не глуп по отношению к своим странностям. Но это ни к чему хорошему не приводит, так что… — В мире не всегда все устроено правильно лично для тебя, — позволяет себе Уэйн сказать чуть мягче, чуть более… искренне и заботливо, когда дело касается уязвимых мест. Это никогда не было его сильной стороной, кроме как… для Эдди. И для Стива. — Но, несмотря на все, что он сделал неправильно? — Уэйн нахмурился. — Я почти уверен, что свести вас двоих — это что-то вроде попытки искупить вину. Эдди улыбается, как он улыбается, когда к этому лежит душа, но потом смотрит… серьезно, мягко, почти трезво, прежде чем совершенно уверенно сказать: — Это того стоило. Уэйн замирает при этих словах — не потому, что он так удивлен, скорее… когда они произносятся вслух, все воспринимается по-другому. Возвращает его в те первые дни, когда все было почасово, в руках Божьих, кто-то в приемной пытался утешить его, прежде чем он был допущен к постели Эдди — слабое утешение, когда Уэйн еще не знал, что верит в эти руки. Только не говори его маме, может, это сведет ее в могилу. — Знаю, ты не согласен, — вздыхает Эдди, но это… — Я этого не говорил. Эдди смотрит на него с сомнением. — Твое лицо говорит само за себя, старина. Уэйн не спешит, облизывает губы: не все так просто. И он хочет попытаться подобрать нужные слова, хотя не уверен, что есть подходящие — и уж точно не уверен, что он тот, кто сможет их найти. Но ради своего мальчика? Он, черт возьми, постарается. — Думаю, нужно сделать много предположений, чтобы прийти к такому выводу, — размышляет Уэйн вслух. Мысль о том, что чуть не потерять Эда чего-то стоила, немыслима, но… Уэйн ведь не слепой, правда? Он видит в этом все признаки сердца Эдди. Видит и сердце Стива. — Но вряд ли ваши пути пересеклись бы так, как пересеклись, — медленно кивает Уэйн. — Большую часть года он переправлял тех ребят из вашего клуба, и… — Уэйн фыркает, подчеркивая свою мысль: — Ничего. Так что, возможно, не стоило бы прибегать к таким радикальным мерам, почти душераздирающим, чтобы познакомить его сына с человеком, которого он так сильно любил. Но… история была не совсем на стороне этого аргумента. Как бы душераздирающе ни было это само по себе. — С этой бедной девочкой это случилось бы в любом случае. Выражение лица Эдди меняется, и Уэйн ненавидит это, но: как бы душераздирающе это ни было? В этом есть доля правды. Уэйн знает достаточно — и только достаточно — о проклятии этого города, и ещё больше о том, как оно ранит близких ему людей. — Иногда мои худшие кошмары приводят меня не в больницу, а в тюремную камеру. Голос Уэйна грубее, чем ему хотелось бы. Эдди, наверное, еще более неподвижен и застыл от этого? Чем ему хотелось бы. По крайней мере, чтобы этого не видели, но: это все еще режет. Как и всегда будет. — Я не знаю, как я мог бы защитить тебя, — признается Уэйн в правде, которую он держит со стыдом в груди, насколько он знает — или, скорее, Хоппер говорил ему об этом так же часто из первоисточника, насколько Стив и Эдди ясно дали понять по-своему, танцуя вокруг правды, которую Уэйн ощетинивается, но понимает, что никогда не узнает всей. — Я бы умер, пытаясь, но даже если бы это была только полиция… — он качает головой, медленно вздыхает; — и чертовы люди этого города, — и вот тут он больше злится, чем чувствует вину, потому что даже сейчас: этот чертов город. — Нет слов, чтобы выразить, как я благодарен за то, что он вернул тебя, — говорит Уэйн, потому что именно с этого и началось его мнение о Стиве Харрингтоне; — Но теперь он мне как родной, тот он, что остался, — и Уэйн не произносит такие слова просто так. Или легкомысленно. И Эдди это знает. Но Уэйн знает, что его слова — не помеха. Неужели невозможно было убедить Эдди сказать то, что он сказал дальше. Нет: то, что последует? Именно на этих словах Эдди сидел. Прижимая их к груди так долго, что Уэйн слышит, как его душа раскрашивает каждую чертову букву: — Я хочу мамино кольцо. И вот оно. То, чего он, возможно, подозревал, наконец-то сбудется; то, для чего нужно было приберечь его нежные чувства. — Что, нет? — спрашивает Эдди, когда Уэйн не отвечает сразу, не дрожа от нерешительности, а скорее готовясь к тому, что ему придется проявить непокорность, защитить любовь, которой он, черт возьми, так трепещет; — нет, ничего? И вот: Уэйн бережно хранил кольцо матери Эдди с тех пор, как она умерла — знал, что такой юный мальчик не мог понять, почему это важно, а потом, когда он подрос, Эдди попросил его сохранить кольцо. «Не позволяй мне быть глупым с этим», — Уэйн помнит это ясно как день, когда они оба знали, что это указание было направлено не столько на пустое поле возможных предложений Эду в Хоукинсе, сколько на возможный соблазн заложить его, в лучшем случае, на аренду или продукты. И Уэйн предпочел бы умереть с голоду, чем потерять эту частичку Элизабет, особенно когда у Эдди ее осталось так мало после бесконечной череды идиотизма, жестокости и откровенных промахов Эла. Уэйн не может назвать их меньше, чем они есть. Поэтому Уэйн сохранил кольцо. И он начистил его до блеска, упаковал в новенький чехол и все такое, в первую ночь, когда нашел Эдди спящим на груди Стива на диване, пока телевизор все еще работал. Парень цеплялся за него так же крепко, как Стив цеплялся за него одной рукой, защищая, почти вытянувшись на груди Эдди, другой рукой снова и снова обвивался вокруг его волос, лениво-искренне ласкаясь даже во сне. Это был не первый знак. И не второй. И не сотый. Но именно тогда Уэйн был уверен в них, какое бы значение ни имело его собственное мнение — опять же, им не нужно его разрешение любить. Но именно тогда его благословение из безудержного стало всеобщим, искренним. Когда Стив ускользнул от семьи и тоже перешел к его сыну. — Парень, — Уэйн встречает своего второго мальчика с легким, почти детским негодованием, перенятым у мастера, который сидел перед ним с открытым ртом, словно рыба, и в конце концов не может сдержаться, когда ухмылка становится слишком сильной. — Ты думаешь, я не держал его наготове месяцами? Ждал, когда ты спросишь, — он облекает свои мысли в слова, чтобы поделиться ими, что для него всегда было непросто, но с Эдом становилось легче. Со Стивом — по-новому, из-за той струны, которую затронула в нем возможность узнать этого мальчика, такого же недооцененного и измученного изнутри, как и он сам, — если не считать того, как он любил Эдди ярче солнца все это время. — Он уже член семьи, Эд, насколько я могу судить. И Эдди закрывает рот, и его глаза слишком блестят, поэтому Уэйн прочищает горло и отворачивается, давая ему… выпустить слезы или нет, и принять решение самому, без зрителей. — Нашел парня на заводе, знает того, кто может попробовать изменить размер, хотя, наверное, безопаснее переустановить на другой группе, но… — Уэйн складывает руки и сцепляет пальцы, постукивая ими по бедрам — задумчиво, но и многозначительно: — Берт думает, что ты мог бы разрезать оригинал, как-то встроить его во что-то большее, более похожее на твое. Он указывает на коллекцию Эдди, даже на его последнюю заглушку — настолько толстую и подходящую его сыну, насколько это вообще возможно. Стив, очевидно, знает это и, черт возьми, уверен. — Неважно, — говорит Уэйн, украдкой смотрит, решил ли Эдди, нужно ли ему больше пространства для чувств, которые теперь выходят на поверхность, как никогда раньше — врачи предупреждали, что это может случиться после выписки, но Уэйн знает, что дело не в этом. Это мягкосердечие и что-то вроде того, что он нашел, — хотеть кольцо своей мамы; — как хочешь, — и Уэйн видит, что Эдди просто моргает, покраснев, но почти без слез. — Как он хочет, если честно, — Эдди вздыхает прерывисто, но это правда, Уэйн может распознать в этом преданность, даже не пытаясь смотреть. — Я просто хочу, чтобы он получил от меня все, что сможет, понимаешь? Всего меня, — и его голос срывается, и теперь Эдди прочищает горло, чтобы хоть как-то удержаться на ногах: — Все, что я могу ему дать. А затем он поднимает взгляд и встречается с Уэйном глазами, искренне произнося каждое слово, когда произносит самое важное, самую честную вещь — самую очевидную правду: — Он мое сердце, понимаешь? И единственное, о чем думает Уэйн: «Он нашел хорошего парня, Лиззи, ты бы так гордилась своим сыном». Так гордилась этим сыном, своим сыном. — И он уже окончил школу, так что… — Эдди ковыряет ногти, как он делает, когда отпускает остроумный комментарий, которым хочет намекнуть о чем-то Уэйну, но делает это сдержанно. Уэйн, может быть, и постарел, но помнит, что считалось сдержанностью — и это никогда не было так; — мне не нужно сдерживаться ради мотивации. Уэйн идет вперед, фыркает, чтобы хотя бы признать неудачную попытку Эда, но он метит в самую суть: — Парень, — качает он головой с широкой улыбкой, которая готова разрастись по мере необходимости. — Может, ты и нашел себе отличное кольцо-заглушку, — кивает он на руку Эдди, но Эдди и так уже восхищается ею при малейшем намеке, если вообще когда-либо останавливался. — Но он никогда не был здесь, чтобы отдать тебе все свое сердце, — говорит Уэйн, и это одна из самых верных вещей, которые он знает в этом мире. — Почти так же очевидно, как и ты, — он позволяет себе слегка ухмыльнуться, видя, как Эдди немного краснеет, но сияет от этого так чертовски ярко. Это просто еще одна верная вещь, которую знает Уэйн. — Пойду принесу тебе кольцо, — Уэйн встает и идет дальше, мимо стола, пережидает замешательство Эдди и неизбежный вопрос: — Ты держишь его на кухне? И что с того? Уэйн позволяет Эдди идти за ним по пятам до самого входа, прежде чем включает Mr. Coffee — наконец-то, черт возьми. — Я еще не выпил кофе, — Уэйн поворачивается, дерзко, почти насмешливо приподнимая бровь в сторону Эдди, и идет за кружкой, которую принес раньше, чтобы не чувствовать себя брошенным; — а мой будущий зять испек мне печенье, — он открывает контейнер и вдыхает аромат арахисового масла; возможно, чуть более драматично, потому что ему на самом деле очень приятно сказать это про себя: будущий зять. Не то чтобы Стив уже не был членом семьи, но, знаете ли. Что-то в этих словах, произнесенных вслух, есть. И все же: — Мне позволено отступление. Кольцо так долго ждало того, что уже давно стало правдой. Оно переживет и чашечку кофе с домашним печеньем, даже если почувствует себя слегка забытым.