talking out of turn

— Привет, Крисси-лис. Когда они впервые встретились, он только-только выучил это слово. Она порхала вокруг, такая быстрая и необузданная, и ему удалось заставить ее сидеть спокойно достаточно долго, чтобы кто-то успел завязать ей волосы, когда он сказал ей, что если она хочет быть бабочкой, то сначала должна стать куколкой — и именно ей, потому что ее имя было как раз подходящим. Она так широко ему улыбалась. Они были близкими друзьями. Спортивными супругами, как их называли в средней школе. Они смеялись над этим, но это было недалеко от правды. Они выросли вместе, пусть и редко разговаривали, редко виделись в межсезонье — год отдыха все менял, из-за расписания и всего такого. И в основном у них был спорт. А о том, что творилось дома, никто из них не хотел говорить вслух. Стив думает, что именно поэтому они и сработались. Ни один из них не заставлял другого говорить. Они оба просто жили с этим. Знали и не убегали. Жаль, что он не знал, насколько ей больно. Он знает, что не мог остановить то, что случилось, как и Эдди. Как и любой другой. Только Эдди, Роб и Уэйн знают это. Они знают, что он делает и что чувствует, теперь открыто — по крайней мере, больше, чем другие, — и они остаются. Но Крисси, она приводила свою маленькую команду на соревнования, уговаривала Хоукинс устраивать самую нелепую кучку из помпонов, каждый раз, когда Стив нырял в бассейн. А Стив научился обращаться со своими волосами — и он научился отлично обращаться с волосами Крисси, даже когда ее больше не нужно было уговаривать сидеть неподвижно. — Я обещал держать тебя в курсе последних новостей. Потому что он приходит. Он не остается надолго. Всегда приносит цветы, которые держит до самого ухода. Ему нравится думать, что она знает о его присутствии, если вообще кто-то сможет что-то узнать после… После. — Он — все, — говорит ей Стив, словно по секрету, как те маленькие моменты, которыми они обменивались — мелочами, школьными сплетнями, поцелуями мальчиков и девочек, поцелуями мальчиков — между тем, как она садится, и тем, как он в последний раз кружит её резинку для волос. — Он — тот самый. Он улыбается — старается не думать, что ему не следует улыбаться у ее надгробия; она была соткана из радости. Она заслуживает большего, чем просто цветы, когда он приезжает, чтобы убедиться, что ее сияние никогда не померкнет. Или не будет забыто. Что напоминает ему: — Я так и не поблагодарил тебя, — о чем он сожалеет, потому что она должна была знать, но не наказывает себя за это, потому что тогда он не поверил этому — или поверил, но не тому человеку. — За то, что всегда говорила мне, что я найду того самого, — и она всегда говорила, и, с кем бы он ни был, он приходил на любую игру, на любую встречу, на любую… когда бы они ни сидели, он на трибуну выше нее, чтобы сделать ей начес повыше, прежде чем кто-либо другой войдет — она спрашивала об этом, больше всего о Нэнси, а он этого не видел, почему… — Что я не бредил, — в чем он, конечно же, и был уверен, когда все закончилось с Нэнси. — Что я этого заслуживал. И он теперь начинает искренне верить в это. С Эдди. Который не просто тот самый. Который — все. — Ты была единственной, кто это говорил, очень долгое… — Стив с трудом сглатывает, — долгое время. Стив, блядь, ненавидит тех, кто до сих пор пытается сказать, что некоторые умершие были слишком хороши для этого мира. Крисси была просто слишком хороша. Точка. — Если я недостаточно тебя поблагодарил, прости, — и он знает, что не поблагодарил. Но еще он знает, что ему не нужно было говорить это, чтобы она поняла, что он это чувствовал — в конце концов, они многое передавали без слов. — Надеюсь, ты знаешь, что сейчас я всем сердцем благодарю тебя. Он подходит ближе к камню, проводит руками по поверхности. Иногда здесь он видит проблески того, что могло бы быть так близко, человека, его душу, и тогда кто-то мог бы оказаться здесь с надгробием. Сейчас не тот случай. Сейчас это случается реже. Он смотрит на кольцо на левой руке, покоящейся на надгробии Крисси. Может быть, поэтому. В основном ему хотелось быть ближе. Больше всего ему хочется притвориться, что она чувствует всю тяжесть этого, ощущает всю его остроту и понимает, как много всего произошло, как все обернулось. Она никогда не была из тех, кто завидует чьей-то радости, даже если сама не может найти свою. Он чувствует… он старается не чувствовать себя ужасно, рассказывая ей такие вещи. Он на самом деле не верит, что что-то есть после смерти. Разве что думает, что теперь должен. Он не может представить себе вечность без Эдди. — Благодарить тебя от всего сердца, это теперь действительно важно, даже больше, чем раньше, — он начинает немного рассуждать о боли внутри себя, о ее потере, о том, что у него есть, и что она тоже заслуживала этого. Не вместо него, напоминает он себе голосом Эдди. Но что она тоже заслуживает. Это помогает. Даже если он говорит то же самое наоборот, когда Эдди приходит к ней. — Потому что, когда ты можешь так любить, и кто-то тоже хочет? Почти, типа… — Стив фыркает, качает головой в изумлении, которое, как он думает, никогда не утихнет. — принять это с распростертыми объятиями? Он смотрит на ее имя, высеченное на камне. Безупречная. Но холодная. Совсем не похожа на нее. Они ее не понимали. Он не притворяется, что понимал ее лишь в роли мужа-спортсмена для своей жены-чирлидерши. Но он думает… думает, что знает кое-что. — Моя грудь просто полнее, больше, — говорит он, обводя буквы, вдавливая в них тепло хотя бы на мгновение, потому что это должно иметь значение; это должно иметь значение больше, чем ничего. — Как будто мое сердце все время растянуто, потому что ему больше не нужно сжиматься, чтобы проскочить мимо, не получив при этом ни единой царапины. Он доходит до конца глубоко высеченной буквы «М». Целует шершавую верхушку камня, потому что, опять же. Тепло. Хотя бы на мгновение. Меньше всего она этого заслуживает. — Так что моя искренняя благодарность, мисс Каннингем, теперь значит куда больше, чем когда-либо, — тихо шепчет он, сглатывая ком в горле; — и все равно недостаточно. Он вытирает глаза, зная, что они будут немного влажными еще до того, как почувствует первую слезинку. Он не ошибся. — Но я постараюсь, — обещает он и снова подходит, приседая у основания. — Дай мне знать в следующий раз, если благодарность покажется больше, типа, критикуй мою форму, ладно? — говорит он, подпирая букетик эхинацеи, который держал в руках, позволяя своему одеколону слегка смешаться с их сладостью, напоминая, что она не будет одна, когда он уйдет. Если есть… хоть какой-то шанс, понимаете. Стоит перестраховаться, на всякий случай. — Вот этот спуск на звездах, Крисси, — бормочет он, вставая и еще раз постукивая костяшками пальцев по камню, как всегда, слегка касаясь ее плеча после того, как закончил, под ее хихиканье, когда он завязывал ей волосы: — Теперь я не могу сделать хвост выше, чем тот, что у тебя есть.