talking out of turn

Робин открыто смотрит на него после того, как он делает заказ с дополнительным коктейлем на вынос — чтобы взять его домой для Стива, когда тот придет с работы. — Ты уверен, что он этого хочет? Эдди медленно поворачивается к ней. — Он мой самый любимый на свете человек, — просто говорит Эдди. — Я знаю его любимый вкус. Справедливости ради: тот действительно меняется. У него всегда всё хорошо, но в это время года, с этой прохладой в воздухе? После смены, особенно без Робин? Здесь, из этой закусочной, с её по-дурацки странным меню? Вафли с карамелью. Без вопросов. — М-м, — Робин напевает что-то себе под нос, пока они идут к диванам. Он заберет вафли для Стива, когда они закончат, чтобы они не растаяла, прежде чем он успеет положить их в морозилку. — Ну так что? — она сжимает губы, когда он садится напротив неё — он ждал этого тона. Она весь день была скрытной. Они достаточно долго общались друг с другом, чтобы Эдди понял это, когда забрал её: у неё была миссия. Скрытый план. С самого начала Эдди был почти уверен, что и то, и другое — просто… он. Он просто пока не был уверен почему. — Хочу, чтобы ты знал, что я спрашиваю тебя об этом не из-за низкого мнения о тебе или о нашей дружбе, — начинает она почти деловым тоном, но он видит, насколько серьёзно она это говорит; — и, честно говоря, я настроена осторожно-оптимистично по всем этим направлениям, но… — она закусывает губу, прежде чем слегка выпрямиться и вздернуть подбородок, полная решимости. — Он слишком важен, — говорит она бескомпромиссно. — И осторожного оптимизма недостаточно. Она кивает себе, делает, судя по всему, глоток молочного коктейля, чтобы укрепить здоровье, а затем погружается в… нечто, похожее на битву: — Каковы твои намерения в отношении моей платонической родственной души? Эдди полагал, что дело в Стиве; в миссии. В планах. Даже когда они проводят время наедине, Стив слишком важная часть жизни их обоих, чтобы каким-то образом отсутствовать. Не по-настоящему. Но этот конкретный случай? Типа… — Мы обменялись кольцами, Птичка, — говорит Эдди, немного растерянно. — Ты же была там. Она была свидетельницей, которая им, технически, была не нужна, и лучшей женщиной, которая имела решающее значение, когда они совершенно не по закону устроили барбекю, чтобы громко заявить о своей любви, чтобы как можно больше людей собрались и увидели это, узнали об этом — чтобы это ощущалось хотя бы на малую долю того, что было в груди Эдди, чтобы какая-то часть мира узнала об этом открыто, вслух. И увидела. Робин поджимает губы и смотрит на него сверху вниз, не впечатленная. — Ты знаешь, о чем я. И… да. Если подумать об этом, то… наверное, да. Он не согласен, что это необходимо, но: он может согласиться, что Стив слишком важен, чтобы что-либо оставлять на волю предположений; просто «осторожности» во всем. Стив заслуживает только полной отдачи. Полной. Абсолютной уверенности навсегда, когда дело касается любви. Хранить и лелеять. Иметь и поддерживать. Так что она имеет в виду нечто большее, чем кольца. Это выходит за рамки так называемого медового месяца, о котором у всех есть свои комментарии и который Эдди отказывается называть так или вообще признавать как что-либо подобное, потому что… ладно, слушайте. У него на сердце так легко, как никогда не было до Стива. Так было в худшие дни физиотерапии, в самые сильные боли. Так было иногда даже в тот первый раз, когда он пробирался через ад, даже не зная этого человека. Эдди даже не осознавал, что его сердце покрылось шлаком и кальцием, пока не взглянул на Стива, и оно так сильно содрогнулось, что вся эта грязь отвалилась, и он словно обновился. Это не медовый месяц. Это начало всей его гребаной жизни, где определенный яркий уровень радости — это основа. Это их правило. Но для того, кто находится за пределами груди Эдди: он понимает. Робин имеет в виду то, что, как ей кажется, она видит. Она имеет в виду… Хоукинс. Изнанку и всю эту душевную боль. Прошлое… вечность. Какие у него… — Не думаю, что я верил, что у людей есть душа, ну, в том смысле, в каком это говорят? — начинает Эдди, потому что Робин из всех людей заслуживает самой полной правды, которую он может предложить. И еще — и черт возьми, признается ли он когда-нибудь в этом вслух? — но это еще и потому, что, если она собирается подвергать сомнению его сердце, неважно, насколько она имеет право убедиться? Она, черт возьми, может полностью испытать его способность поэтизировать о том, насколько всепоглощающе, невозможно, до мозга костей он любит. — Точно не в церковном смысле, — уточняет он, взмахнув рукой. — Я думал, она абстрактна, просто слово для обозначения идеи, понимаешь? Она знает: она говорила ему, что чувствует что-то похожее. До Стива. — Но он заставил меня поверить в них, — говорит Эдди, и черт, может, его голос уже немного дрожит, но он хочет, чтобы она знала, насколько он честен, насколько предан, насколько глубок его натиск — так же, как она узнала, что значит быть родственной душой Стива. — Потому что это очень реально, это заставляет меня чувствовать себя живым, как я никогда не подозревал, что могу чувствовать, — и его левая рука немного неловко тянется к груди, чтобы почувствовать, каково это — быть настолько живым, собственной ладонью, и ощущение ее рядом с кольцом на его прежде так долго пустом пальце, теперь хранящем кольцо дедушки Стива, то самое, за которое он заплатил какому-то дорогому ювелиру из своей зарплаты — «мы будем использовать деньги моей семьи вместе», — сказал он Эдди через несколько дней после того, что на самом деле было их буквально медовым месяцем; «Это от меня, типа, от всего сердца к твоему». А если бы Эдди немного поплакал из-за этого, голый между раундами в их гостиничной постели, и если бы он одновременно целовал Стива до беспамятства? Черт возьми, ему следовало бы это сделать — но прижимать руку к груди с теперь уже знакомой тяжестью и теплом этого кольца? Блядь, но чувствует ли он себя живым. А что касается его души? — Он там, где живёт моя. Это Стив. Все это Стив. — Или как живет моя. Как это случилось, — Эдди до сих пор не разгадал до конца все детали; не уверен, разберется ли когда-нибудь. — Или и то, и другое. Не то чтобы это имело значение, на самом деле. Возможно, это единственная загадка во всей его гребаной жизни, которую его мозг готов оставить нерешенной полностью, потому что, опять же: какими бы ни были детали, они просто приведут к фрагменту или части единого целого. Единственная любовь всей его жизни. — Я убью тебя, если ты причинишь ему боль, — Робин возвращает его в настоящее, где, как ему кажется, между последними сказанными им словами и текущим моментом воцарилось больше тишины, чем он думал. Она смотрит на него… не злобно, без остроты: скорее просто очень честно. Широко раскрытые глаза и серьезнее, чем он когда-либо видел, даже когда они почти наверняка шли навстречу собственной смерти в битве. — Пожалуйста, — автоматически отвечает ей Эдди. Вроде бы на это несложно придумать ответ. — Типа, они никогда не найдут тело, — Робин наклоняется над столом, чуть не опрокидывает свой молочный коктейль и, нахмурившись, отодвигает его подальше, чтобы не мешать, и снова принимает прежнюю позу: — Я серьезно. — Я тоже, — просто говорит Эдди, прежде чем сделать большой глоток молочного коктейля. — Если я сделаю ему больно, как ты говоришь? — Он разводит руки и широко жестикулирует, показывая все свои самые уязвимые места, потому что, типа: — Сделай мне одолжение. Пожалуйста. Он надеется, что ему все равно будет легко, расставив все свои мягкие, важные места, лишь кость на пути; надеется, что шрамы не слишком осложнят задачу. — Зачем? — спрашивает Робин немного… не то чтобы резко. Четко. Но Эдди не понимает, зачем вообще нужно задавать вопрос «зачем», особенно ей. Это же очевидно, черт возьми. — Если я сделаю ему больно? — Эдди пожимает плечами, снова отпивает коктейль, чтобы горло не пересохло от эмоций… от невозможного. — Если бы я это сделал, я бы его больше не заслуживал, даже если бы не отталкивал автоматически, из-за боли. Я бы его в любом случае потерял, — и коктейль даже не кажется таким неправильным, учитывая, насколько неправильными кажутся эти слова, желчь, скрывающаяся за ними, но это все равно делает ужасные слова… более легкими. Учитывая тему. Потому что Эдди на самом деле не очень-то заботится о себе в таком состоянии — хотя Стив, вне этой нервирующей и, честно говоря, чертовски тошнотворной гипотетики, а вместо этого в блаженной красоте настоящего: Стив нахмурился бы на него и отругал бы, как одного из своих уже не-маленьких-наггетсов, за идиотские решения или глупости — но Стива здесь нет. И Эдди серьезно относится к этому дерьму. — Даже не знаю, хотел бы я этого, — он с трудом сглатывает, благодарный холодному коктейлю, который хоть как-то держит его в тонусе; помогает ему сосредоточиться на задаче, черт возьми: — быть человеком без души. Он откидывается на спинку сиденья и скрещивает руки, потому что в этом «сейчас» он не сделал ничего, что могло бы поставить под угрозу лучшее, что, блядь, с ним случалось; что когда-либо случится. — Не теперь, когда я знаю, каково это — жить с таким, вот так. И Эдди чувствует, как его губы кривятся от… ну. В общем, это неизбежно, он пытается сдержать улыбку, думая о Стиве: — Вот так. С ним. Робин следует его примеру, откидываясь назад и скрещивая руки, странно на него поглядывая. — Нездорово строить свою жизнь вокруг присутствия в ней другого человека. — Говорит платоническая родственная душа, — буквально фыркает Эдди, радуясь, что не пьет в этот момент: мороженое в носу, черт возьми, отстой. — Похоже, эти разговоры о созависимости, которые твои родители тайком вставляли, пустили где-то корни, раз ты теперь выплескиваешь их мне. Эдди, возможно, и не присутствовал на этих нескольких месяцах после событий в Старкорте, когда Бакли боролись с вопросом, был ли Стив женихом или плейбоем, и как часто они с дочерью увязывались друг за другом, но он слышал эти истории. Он знает, что им потребовалось время, чтобы… если не до конца понять это, то хотя бы принять. Стив, как известно, смотрел игры с ее отцом, когда Уэйна не было дома. Стив угощал ее маму выпечкой, которой она обычно демонстрировала свое принятие, даже радушный прием, после того как не выдержала и попросила рецепты. Он отдал ей их, или большую часть, но полностью расположил ее к себе, пообещав, что никогда не будет так далеко, чтобы не приготовить их для нее сам. — Я никогда не говорила, что верю в это, — ворчит Робин, немного обороняясь, — не говоря уже о том, чтобы согласиться с этим. Это было просто заявление. Эдди ожидал чего-то подобного. Но он не прочь подловить ее на жалкой попытке вывести его из равновесия. Чтобы… проверить его, как бы она ни пыталась. — Но я не это имела в виду. Он это знает. Но он не совсем уверен, что она имела в виду. Несмотря на свои бесчисленные подозрения, у него действительно потрясающий талант воображать потенциальные сценарии. — Я бы ответила так же, так что, — фыркает Робин, — мне не нужно было это «зачем». Эдди сдерживает легкую ухмылку, видя всплеск ее негодования — сейчас не время. У него это действительно получается. Удачное время. Это помогает, когда понимаешь, каково это — иметь так много любимых людей. А потом — один человек, который определяет всю эту любовь, он сам. Каждый его вздох. — Я имела в виду, — наконец Робин снова наклоняется к нему, пронзая его своим многозначительным взглядом, — за что ты его любишь? Он не… ожидает этого. Не от Робин. Но ее тон не подвергает сомнению. Не подвергает сомнению ее самого дорогого друга, ее ближайшее доверенное лицо, ее платоническую родственную душу с большой буквы «П». Она… не испытывает его. Но она его оценивает. И почему-то это совсем другое. — За что? — он все еще не может сдержать смех. — А как не любить? Она расправляет плечи, но, несмотря на всю грозность, ее взгляд полон скорби. Но он такой заботливый. — Многие люди глупы, — выплевывает она, — такие чертовски глупые. Эдди знает, что она не его имеет в виду. Это не в его адрес. Он согласен с ней и ценит то, что, если когда-нибудь придет время, рядом с ним будет лучший помощник, который будет стоять на страже сердца, которое он любит больше своего собственного. Он понимает, что она имеет в виду, почему она спрашивает — почему все это происходит сегодня. Она видела больше, чем Эдди, но и половины тех, кто настолько глуп, настолько безрассуден, чтобы растоптать сердце его прекрасного мужа. Сердце их второй половинки. И теперь, когда он это понял, у него есть множество способов успокоить любые ее страхи, тревоги, которые не связаны с ним, но которые не утихают, потому что она так сильно заботится о нем. Он легко может дать ей то, что она ищет. — Я люблю его улыбку, — говорит Эдди со своей улыбкой, потому что дело не в ее внешности, а в том, как она светится в нем. — Люблю его объятия. Он так хорош в этом, что Эдди чувствует себя в безопасности и желанным, защищенным силой и окутанным заботой. Иногда он чувствует, как сердце Стива бьется рядом с его, прижимаясь достаточно близко, достаточно крепко. — А потом, когда он обнимает меня, — когда все это, но больше. Дольше. Длительнее, и Эдди может утонуть в этом. В нем, — он целуется так, будто это олимпийский вид спорта, где он — действующий золотой медалист навсегда, — потому что, конечно, у Эдди не было большого опыта, но его целовали, пусть даже грязно и неряшливо, и никогда не более того, но он считал их хотя бы приличными. Он, блядь, и не подозревал. — Но в то же время он относится к этому так, будто это его любимое занятие. Потому что Стив не просто использует захватывающий дух подход, переписывающий мир; он еще и погружается в него досконально, до самых своих клеток. Захватывающий дух, переписывающий мир, все это каким-то своим непостижимым образом. — Его смех, — и улыбка Эдди становится шире, а грудь словно расширяется, словно она всегда находит способ сделать это, когда Эдди думает, что больше не может, как будто из-за законов физики. В конце концов, он сдал физику, но… Они никогда не обсуждали ничего, связанного с любовью. И даже если бы и обсуждали, это была бы не та любовь, которую Эдди чувствует сейчас. — Как он хмурится, когда растерян или расстроен, — и Эдди видит это, эти маленькие морщинки, мягкий блеск в его глазах, когда он пытается что-то понять, словно огонь его разума, работающего в действии, и это прекрасно. — Но в основном для того, чтобы сгладить ситуацию, — признается Эдди, потому что: это прекрасно. И это также искушение. Весь Стив — это одновременно и то, и другое, всегда. — Я люблю то, что он позволяет мне заботиться о нем, — и не только потому, что это позволяет ему гордиться таким доверием, ведь лишь немногие смогли преодолеть барьер, чтобы познать магию Стива во всей его полноте. — Не в последнюю очередь потому, что забота о нем — одна из лучших вещей на свете, — потому что Стив больше ничего не скрывает, он так открыт, так честен с каждой своей уязвимой частью, и Эдди чувствует, что может покорить мир силой этой уверенности, этой веры; — как будто когда сердце, разум и тело — всё в гармонии и согласии, это то, для чего я создан, — и он верит в это. Он был создан для встречи со Стивом Харрингтоном и для того, чтобы быть связанным с ним каждой клеточкой. Быть его партнером во всем. Любить, чтить и лелеять. Навсегда. — Я люблю его за то, что он видит меня, — потому что это работает в обе стороны, и чувство, когда Стив рядом, может сравниться только с тем, когда Стив таким же образом тебя берет и обнимает: — и позволяет мне видеть его. Всегда вместе. Это до сих пор почти мучительно захватывает дух Эдди, но слишком сладко, чтобы пытаться его заглушить. — Мне нравится засыпать у него на груди, — глаза Эдди сами собой закрываются, он чувствует, будто он здесь и сейчас, на ложе из кудрей между этими восхитительными сосками, на мягкости его кожи. — Он такой теплый, как будто, когда его сердце бьется, оно, как правило, излучает безопасность и комфорт, а когда ты прижимаешься к нему, это просто излучается в тебя, — и все, именно так. — Я люблю его сердцебиение, — не только потому, что он отчаянно нуждался в нем после их последней схватки с монстрами, когда они чуть не проиграли Стиву. — Я люблю слушать этот звук, когда я напротив него, — потому что теперь это колыбельная, объятие, заявление, все заверения, в которых Эдди, строго говоря, больше не нуждается, но никогда не упускает возможности послушать и насладиться каждой возможностью, которая ему предоставляется. — Я люблю это чувство, когда… — начинает он и замолкает, когда лицо Робин слегка морщится, словно она готовится к удару, и вдруг до него доходит, чего она и ожидала. Он… не собирался хотя бы немного касаться этой стороны их отношений. Это, что часто случается перед тем, как он уснет на груди Стива. Но… — Не волнуйся, Птичка, — уверяет он, театрально накрывая ее руки своими с приторной искренностью. — Я не оскверню твои девственные уши. — Если мне придется выслушивать от него пересказ твоих сексуальных подвигов, — Робин с гримасой отшвыривает руки. — Думаю, одного раза достаточно. Эдди хихикает, а Робин стонет. — Более чем. Он отмахивается от нее, переводя дух; он не заставит ее пережить это заново. Он бы с радостью, ради себя и своего удовольствия, но он любит Робин. Он не хочет устраивать ей пытки. По крайней мере, не сегодня. — Я люблю то, как он завтракает, как он начинает с манер богатого мальчика, а заканчивает как голодающий, с кусочками яйца на щеке. Я люблю то, как он чистит зубы. Сначала размазывая зубную пасту, а потом снова проводя щеткой крошечными кругами. — Я люблю то, как странно и, как ни странно, нечеловечески быстро он причесывается? — Это рекорд, серьезно, как можно так быстро достичь такого роста и такой идеальной прически? — Но вот почему он всегда чуть не опаздывает, так это из-за того, что выбирает правильную обувь. Робин смеется, но тут же берет себя в руки; это правда. То, как четко разграниченные по цвету коллекции одинаковых, блядь, теннисных кроссовок сбивают его с толку, — это смешно, но чертовски умилительно. — Я люблю то, что могу сказать ему, что люблю его, — потому что, во-первых, и это самое меньшее из всего: Эдди никогда не думал, что окажется в будущем, где это будет хоть малейшей возможностью. Но когда это Стив? Когда это… когда это вот так, со Стивом? Когда Стив позволяет Эдди любить себя? И краснеет, улыбается и тает от этого, каждый чертов раз? Из-за Эдди, и из-за величины его любви, или из-за того, сколько ее можно передать в столь ограниченном объеме жалких слов? — Это он, но это… — Эдди качает головой, глупо сияя, он знает, чувствует это на своих щеках, терзая шрамы, — он знает, но, понимаете, ему совершенно все равно, потому что его сердце переполнено, потому что он любит Стива Харрингтона, и… — Любить его было величайшим, что я когда-либо знал. Это не привилегия. Это не радость. Это не благословение, — смеется Эдди лишь раз: границы языка… почти оскорбительны. Потому что нет. Ничего подобного. — Как я и сказал, любить его? Он ждет, когда Робин встретится с ним взглядом, чтобы увидеть то, чего слова не могут выразить, никогда не могли, и хотя он не рассчитывает, что его взгляд выдержит все, он более уверен, что сможет заполнить хотя бы некоторые пробелы. — Это то, что живет во мне сейчас и говорит мне, что я жив, — и это честно, это честно перед всеми богами и всем, что превосходит их во всей полноте бытия. — Может быть, напоминает мне, что есть вещи, ради которых стоит жить, — Эдди облизывает губы, позволяя себе почувствовать, как учащается его сердцебиение, просто потому что он… он любит. Потому что он любит. — Это смысл, и это свет, и это цель, и это то, что заставляет тебя открыть глаза и почувствовать ту мягкую, успокаивающую благодарность за то, что ты можешь все это сделать, потому что он рядом с тобой, — слова Эдди приходят без необходимости думать или планировать, ведь когда-то он писал речи на столах или в блокнотах, чтобы направлять повествование: это его жизнь. И что еще важнее: его любовь. Его сердце и его душа. Он не хотел бы никакого сценария для всего этого. Но это больше, чем просто желание: ему, черт возьми, совершенно не нужно это. Это в его клетках. Он теперь состоит из этого всего. Конечно, это выходит само собой. Настолько ослепляющее и настолько несомненное, насколько, черт возьми, и должно быть. — Он — причина всего этого, — наконец говорит Эдди, голос его немного дрожит, но это лишь потому, что сначала его дыхание немного дрожит от необъятности всего этого. — Какой был бы смысл без этого? Без него? Ему не нужен ответ, и Робин не пытается его дать. Но он спрашивает, так же без всякой нужды в ответе: — Если это не то же самое, что душа, то что, черт возьми, это такое? На несколько секунд повисает тишина. Затем проходят минуты. Робин смотрит на свои теперь уже растаявшие остатки молочного коктейля. Эдди смотрит на свой почти полный стакан полностью размороженного шоколадного Yoo-hoo и на конденсат, скопившийся под ним. Подняв взгляд, он видит, как Робин смотрит на него. Сияюще и гораздо менее агрессивно, чем раньше. — Что? — спрашивает Эдди, почти растерянный, но все еще немного подозрительный. Он был настолько откровенен, насколько это возможно, и гордится этим, да и он безоговорочно доверяет Робин, но… его взвешивали и оценивали, чтобы каким-то образом судить. Поэтому он считает, что разумно быть хотя бы немного осторожнее. — Просто рада, — говорит она и открыто улыбается, больше никаких мотивов не осталось. — Ты один из моих самых любимых людей, — и Эдди знал это в теории, по крайней мере, косвенно — до сих пор очень приятно это слышать. — Но ты не моя Платоническая Родственная Душа. И это Эдди тоже знает. Больше, чем в теории. Он уважает ее до чертиков. Он ценит, что люди, помимо Эдди, любят Стива так яростно. Как он и заслуживает. — Было бы ужасно вырубить тебя, если бы ты его не заслуживал. Эдди фыркает, потому что знает, что она, черт возьми, имеет это в виду. Он почти польщен тем, что она думает, что мысль о том, чтобы выпотрошить его ради защиты Стива, была бы сопряжена с каким-то раскаянием. — Заметь, — Робин снова становится немного серьезной, но не… не так как раньше. — Я не знаю, заслуживает ли его кто-нибудь, — и она говорит это скорее так: «Не думаю, что кто-то заслуживает». Эдди не возражает. Но он думает, что это конец, и решает, что не позволит хорошему мороженому пропадать зря только потому, что это скорее… очень холодный смузи Ю-ху. И как он вообще мог подумать о том, чтобы пропадать зря? Кем бы он вообще был, если бы сделал это, он бы даже себя не узнал— — Но ты… Эдди поднимает взгляд, чтобы встретиться с ней взглядом, его губы все еще не отрываются от соломинки, рот полон сливочного шоколада. Это не самый достойный из его взглядов. А она… она все еще как бы оценивает, но… скорее, как уже принятое решение. Будто она завершила свою миссию, выполнила свой план. Имеет вес, превосходящий его. Возможно, даже одобряет. — Ты достаточно близок. И, черт возьми, это восторженная похвала от Робин Бакли. Особенно когда речь идет о ее платонической родственной душе. И да, возможно, Эдди действительно допивает свой растаявший Yoo-hoo с небольшой гордостью. Он знает, что вкус слаще до последнего противного полувоздушного глотка, в любом случае.