нас ждёт неизвестное будущее

На кухне всё так же, как они с Юрой оставили, уходя, – тусклый свет под потолком, щёлкающий сонно и размеренно вентилятор на подоконнике. Отец без воодушевления собирает посуду со стола, Игнат – судя по осоловелому взгляду – пытается собрать самого себя в кучу после наливочки. Или просто засыпает. Папка – встречаются со стаскивающим безжалостно за задники кеды Игорем в прихожей – пихает плечом коротко и ласково. У него грязные стопки в руках, целая горка, как у самого опытного из всех опытных официантов, которые когда-либо существовали. Игорь в это плечо лбом утыкается – прилип, все. – Страдаешь? – спрашивает папа мягко. – Причина? – Просто соскучился, – ворчит Игорь. Бодает легонько – папка готов к нападению, стопки даже не звенят. – Что ты сразу. – Обознался, – соглашается папа легко. – Не научился, видимо, за восемнадцать лет отцовства отличать, когда сын скучает, а когда умирает от душевной тоски. Простите великодушно, Игорь Константинович, мое невежество. Игорь закатывает глаза, пытается верхние стопки забрать – давай помогу – папа уклоняется. – Тихо, тихо, я тут сам. Иди салат доешь лучше. Если друг твой тебе оставил что-то. Игорь подсаживается тихонько на свободный стул, косится на прикорнувшего Игната – Игнаш, все ты, да, поплыл? Дядь Федя рядом, курит в окно задумчиво. Подпрыгивает, когда замечает Игоря, тушит сигарету поспешно. – Игорёк, вернулся? Яйца там у тебя в пакете? Ну-ка, давай сюда, разобьешь. Ты ими в футбол играл, что ли, пачку всю измял, гляди. – Пнул, – говорит Игорь честно. – Случайно, правда. Споткнулся на лестнице. У дядь Феди даже ворчание успокаивающее – Игорь видел однажды, как папка заснул на диване прямо посреди звонка, пока дядь Федя ругал его за самоволку. С телефоном в руках. Игорь не может папку винить – сколько раз сам под прокопенковские сказки засыпал в щенячьем возрасте. Папке просто сказки для сна другие нужны. Игорь двигается ближе, прижимается к дядь Феде плечом – как в детстве. Дядя Федя пахнет табаком и кофе. И курткой кожаной. Моторным мотоциклетным маслом – Игорь планирует кататься на дядьфедином мотоцикле все лето. Должны разрешить, он взрослый теперь. Если дядь Федя теть Лену убедит, конечно, что Игорь не расколошматится, как хрустальная вазочка, как только сядет за руль. Игорь вроде не планирует такого. Но тёть Лене не докажешь. Переживает. Дядь Федя пахнет домом и спокойствием. – Юрка что? – спрашивает дядь Федя. Обнимает Игоря одной рукой, стряхивает с кудряшек паутинки какие-то. – Опять плел тебе, как в одиночку расколол банду на допросе в девяносто восьмом? Герой, а. – Нет, – отзывается Игорь. Получается грустно. Не должно быть так грустно, приходится спохватиться, улыбнуться. – Просто шутил. – Шутил, – дядь Федя фыркает понимающе. – Это он умеет. Я вот до сих пор не пойму, как он баланс между своей болтовней и работой находит. Весёлый он. Хаос ходячий. – Он крутой, – говорит Игорь тихо. Папка хмыкает с сомнением, проходя мимо: – Сильно не равняйся, Игорёк. Тебе самим собой надо быть. А не смотреть, что там другие. Крутые. Игорь кивает – самим собой, да, пап, я знаю. Тепло от плеча дяди Феди растекается по телу, как самый надёжный щит от тревоги. Игорю хочется сказать. Хоть кому-нибудь. Чтобы полегчало немножко, отпустило – там, где в груди держит горячими когтями. – Дядь Федь, – выдыхает он – звучит как-то надломленно, сам морщится. – А если ты что-то понял, но это, ну, наверное, неправильно? Дядь Федя смотрит на него искоса. Глубоко, задумчиво. Дядь Федя не будет давить, но Игорю все равно неуютно, будто уже сказанул лишнего. – Ты, Игорёк, сейчас про политику или про чувства? Игорь смотрит в стол перед собой. Тут – щербинки от ножа – Игорек-подросток пытался повторить трюк из фильма Чужие, пока папка не увидел и не отобрал нож. Тут – подгоревшее неровное пятно. Папка тогда решил, что гладить рубашку на столе будет лучшим решением. Забыть ее на том же столе вместе с утюгом – тоже. – Про чувства, дядь Федь. – Влюбился? – расскажет тёть Лене, расскажет, обязательно, Игорь по лицу дядь Феди видит. – Ну-ка, по девочке какой, что ли, сохнешь, Игорёк, чего краснеешь? – Дядь Федь, – Игорь старается смотреть укоризненно – как будто бы когда-то это срабатывало с семьёй Прокопенко. – Это теоретический вопрос. Папа подходит к ним тоже – устает сверлить переполненную мойку усталым взглядом. – Я помою завтра, – обещает Игорь быстро, пока дядя Федя смеётся над «теоретическим вопросом» и «теоретика ты вырастил, Гром». – Па, оставь там, я сам завтра. Ну дядь Федь, не смешно, правда. – Ну, Игорек, – говорит Фёдор Иваныч, наконец, когда успокаивается потихоньку. – Что же у тебя там такого неправильного может быть? С любовью все просто. Если у тебя в груди там что-то стучит – значит, живой. А дальше просто смотреть, приглядываться, решать – твой человек или нет. Папа вздыхает – тоже в это пятно от утюга смотрит. Тушат они знатно стол тогда – в панике и дыме. Юра как раз прибегает в тот день на огонек – буквально, ха, Костик, буквально – долго смеётся, оп, говорит, Игорёк, стой со мной, не суйся в дым. А потом тащит их с папкой обоих шаверму есть. – Все у тебя просто, Федь, – вздыхает папа. – Люби себе и люби. А если он – не в ту? – Ну как это, – дядь Федя за Игоря обижается как за себя. – Как это – Игорёк и не в ту? Ты сыну своему не доверяешь, Гром? Он получше нас с тобой в людях разбирается, да, Игореша? Игорь не может ответить самому себе на несколько очень важных вопросов. Зачем, например. Почему – почему именно так, почему именно сейчас. Как так получилось вообще. Игорь точно знает ответ только на один вопрос. Как быстро он влюбился в Юру Смирнова? За тридцать пять секунд. Можно ли, ну, считать это рекордом, достойным книги Гиннеса? Или все же невероятной глупостью. Двадцать одна секунда на то, чтобы дядь Юра материализовался у папиного стола в отделе – Игорю семнадцать, папа застревает в подвале среди вещдоков, а Юра весь – в запахе понтового одеколона и сигарет. – Чего, сидишь, скучаешь, Игорёк, куда папка твой подевался? Чтобы Юра смахнул папину чашку со стола. Чтобы они оба нырнули ловить ее под стол. Восемь штрафных секунд на то, чтобы Игорь вдоволь полюбовался тем, как Юра, чертыхаясь, вытирает ладони от мелких осколков и расплескавшегося мутного кофе. И ещё шесть – контрольных – на Юрино: – Игорёк, лапки вверх, дай и тебя вытрем. Ой, разнесет нас твой папка за этот бардак. Игорь пропадает окончательно где-то между тем, как Юра вытирает ему руки усердно бумажными салфетками – рвутся, Юра ругается сдержанно – и собственным: – Дядь Юр, ты иди, я скажу папе, что я уронил. Кончики пальцев покалывает, и Юра смотрит ему в глаза весело. – Самопожертвование, – говорит Юра наставительно. – Удел бесстрашных. Но глупых. Брось, Игорёк, вместе покаемся. Есть у тебя последние слова? – Да, – говорит Игорь. Выходит глухо и тускло. Они, наверное, замечают оба, и папа, и Прокопенко, смотрят на него с одинаковым беспокойством. – Да, дядь Федь. Я, наверное, точно – в ту.