нас ждёт неизвестное будущее

– Дышите глубже, – говорит Юра с чувством, не оборачиваясь. – Асфальт плавится, смерть лёгким, красота! Он высовывается в раскрытое окно с сигаретой в зубах – томно стоишь, Юра, комментирует папа, проходя мимо, кому позируешь – жалуется вслух, еле добрался до вас, Громы, через весь город, в такую жару. – Ну так и сидел бы дома, – отзывается папа безжалостно. Они с Игорем расползаются по разным углам дивана, мокрые от жары и ленивые, папка пульт перекидывает – на, Игорёк, щёлкай сам, мне сейчас что боевик, что кулинарное шоу, не до того, мозги плавятся. – Чего пришел-то? Питер с самого утра сходит с ума от удушающей жары – на глазах. Даже воздух, кажется, дрожит как кисель, густой и горячий. Пот и нагретый асфальт – даже на их этаж просачиваются – ни одного запаха за ними не услышишь. Юра приносит запах свежести, одеколона, совершеннейшего безделья и ароматизированных ёлочек – в такси ехал, догадывается папа, с кондиционером. – Па, – говорит Игорь примирительно. – Дядь Юра соскучился просто. Чего ты гонишь сразу? Он и так к нам перестал заходить почти. Получается как-то слишком драматично – особенно последний выпад – но Юра вроде не замечает. Салютует Игорю сигаретой благодарно: – Как у тебя, Костик, пацан такой золотой вырос. От тебя-то ни слова ласкового, ни куска хлеба не дождешься. Хорошо, что не солнечная сторона, думает Игорь потерянно, пока прячется в подушки, хорошо, что не солнечная. В полутьме двора-колодца, может, и не заметят. От неожиданной похвалы горячо аж до ключиц, расползается румянцем от самых корней волос, уши и вовсе пылают по ощущениям, как шапка на воре. – Ну я так и понял, что ты к нам за куском хлеба, – вздыхает папа. – В холодильнике возьми. Суп. Пацан вон мой золотой готовил. Отпускные где просадил уже, Смирнов, что на еду не хватает? Вчера ж только проставлялся. Юра оживляется – супчик, это хорошо, это мы мигом – лезет в холодильник. – Дядь Юр, я положу тебе, – вызывается Игорь. Подныривает под Юрину руку осторожно. – Тут аккуратно надо, полка падает. – Ты чего красный такой, – спрашивает Юра сверху. Руку кладет на шею, чуть выше ворота майки, прохладные пальцы – кошмар, кошмар, думает Игорь судорожно, кошмар, как близко. – Ужарел, Игорёк? Игорь кивает – настолько уверенно, насколько хватает самообладания. Ужарел, да. Немного. Только что вот вообще чуть не сварился заживо. – У нас тут так просто нужную еду не найдешь, дядь Юр, все вперемешку. Ты в отпуске? Папа вот даже слов таких не знает, да, пап? Юра остаётся рядом, пока Игорь щедро наливает ему полную тарелку, бедром облокачивается на стол. В кастрюлю с супом заглядывает с предвкушением, пока Игорь пялится в его макушку, надеясь, что не слишком краснеет. Был бы Игорь щенком – хвостом бы завилял уже. – На запах – ну пища богов, – изрекает Юра радостно. – Игорёк, спасители вы мои, ты и твой суп. Костян, а ты в мой карман не смотри. В дело я все вложил, в дело. Папа вздыхает с дивана многозначительно – в переводе с его недоверчивого это «знаю я твои дела». Он на Игоря так обычно вздыхает, когда тот заикается про «а мы с Игнатом». Юра тоже, видимо, привык – переводит правильно, разворачивается сердито. – В этот раз все серьезно, – он всегда спотыкается на гласных, когда нервничает, и эта его особенность так трогательно не вяжется с обычно крутым образом. Игорь, ну. Любит его, вот это Юрино маленькое несовершенство. – Дачу поеду облагораживать, Константин Игоревич. В стройматериалы вот вложился. Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье. – Не пропадет ваш скорбный труд, – папа хмыкает, но всё-таки садится ровнее. – С чего вдруг. Никогда же не ездил. – Так и я не понимал, на кой хрен мне старый папашкин дом у черта на куличках. А сейчас вот… старею, видимо. Думал, скучно будет, а теперь – тянет. Тихо. Лес, речка, – Юра взвешивает ложку в руке задумчиво. Звякает ей о бортик тарелки и взгляд переводит на Игоря. – Со мной не хочешь, пионер? Сердце делает кульбит – какой-то почти акробатический номер. Или проваливается вниз, в пятки. Или всё сразу. – С ума сошёл? – отзывается отец недоверчиво. – Там же нет ничего, в этой твоей глуши. Только пыль, пауки и – кто у тебя там ещё – домовые? Когда там отец твой был-то последний раз? – До того, как из ума выжил, или после? – Юра ухмыляется криво, Игорю подмигивает. – Кто тебя зовёт-то, Костян. У тебя сын вон – будущий защитник родины. Пусть адаптируется к полевым условиям. Хоть воздухом подышит, что ли. Погнали, Игорёк, а?

***

Папке идея не очень нравится – Игорь чувствует. Хотя бы потому, как безропотно папка соглашается на шахматы и как подолгу задумывается над ходами. Явно же мыслями не здесь. – Па, – Игорь теряет слона в свой ход. За слона грустно, но за такого задумчивого отца грустно ещё больше. – Давай не поеду? Кто тебе будет про еду напоминать, когда ты со смены, а? Папка смотрит насмешливо – тянется, по лбу щелкает легонько. – Последний раз, когда я проверял, я твоим отцом был, Игорь Константинович, а не наоборот. Игорь уворачивается, ворчит нежно: – Я бы поспорил, конечно. Он хочет поехать – очень хочет – бывает ли вообще такое, чтобы шансы сами в руки падали. Поэтому и спрашивает папу – можно? с дядь Юрой, с Юрой, с Юрой. – Ты дядь Феде обещал, Игорёк, – напоминает папа. – Расстроится он, как думаешь? Обещания. Те самые, которые папа регулярно нарушает с самого детства Игоря. Те, от которых Игнат только вот-вот открестился своим «ну Игорюнь, ты ж понимаешь». «Обещания» рушат весь смиренный настрой Игоря, ломают укрепления из «не страшно, не важно, могу и не поехать». Игорь ненавидит с папой ругаться. Но оно все равно поднимается в душе – без спроса – горячее, уязвимое и болезненное. Накопилось. Надо сдержать, надо… – Ты обещал мне, что в этом году у тебя наконец будет летний отпуск больше, чем на два дня, – огрызается Игорь. – Расстроюсь я, как думаешь? Он затыкается почти сразу, даже за язык себя кусает для профилактики. Не надо было так. Резко. Папа не умеет за свои ошибки извиняться, Игорь знает. Да что там, он даже не всегда понимает, где именно напортачил. Поэтому кричать на папу бесполезно, они только угрюмо расстраиваются оба. – Я понял тебя, – говорит папа. Смотрит на доску сосредоточенно, ладью двигает. Какая игра, пап, хочется завопить Игорю несчастно, мы же только что поругались. – Дядь Феде сам позвонишь. Ты ему обещал, тебе и разруливать это. Игорь кивает мрачно. Нравоучения. Привычная развязка. – Ты сильно не беги туда, куда Юра тебя потащит, – папа смотрит наконец не только на свою дурацкую ладью, но и Игорю в глаза. – Помни, что он всю жизнь – сам по себе. В лес тебя возьмёт и забудет, что брал. У дядь Феди спроси, как он в девяностых потерялся в трёх соснах на этой самой Юриной даче. До вечера бродил и аукал. Это больно – когда папа пытается шутить после ссоры. Потому что улыбнуться в ответ – ну честно – у Игоря не получается. – Я не ребенок, – говорит он мрачно вместе этого. – И я знаю, как ориентироваться на местности. Не потеряюсь. Папа кивает – не ребенок, конечно. Взрослый. Не клеится разговор больше. – Юре напиши. Скажи, что уломал своего жестокого равнодушного отца. И спроси, во сколько он завтра отчаливает. Проспишь ведь. Или он проспит. Пап, хочется Игорю выпалить, па, зачем ты так. Громовское наследственное упрямство, как говорит дядь Федя. Не позволяет, не даёт языку шевельнуться. – И будь умнее, Игорек, – говорит папа со вздохом. – Чем я в твои годы.