Люди среди чудовищ

      Тренировочный комплекс представлял собой башню, где размещались все трибуты и их команды. Огромное фойе с высокими потолками поражало масштабом — раз в пять выше самого высокого здания, которое Гермиона видела в Дистрикте-12. Каждому Дистрикту отводился отдельный этаж, они закручивались спиралью вокруг центральной части и заканчивались на тринадцатом.       Лифт, полностью стеклянный, двигался так быстро, что Гермиона не успевала моргнуть, как люди внизу превращались в крошечные точки. Она нажала кнопку с номером своего дистрикта и смотрела, как исчезает земля.       С самого окончания церемонии Гермиону сопровождала Рита Скитер. Похоже, она собиралась не выпускать её из виду вплоть до начала Игр. Гермиона не возражала — Грюма она не видела с того момента, как он отдал её стилистам, и подозревала, что прямо сейчас он валяется где-нибудь без сознания после очередного запоя.       Рита же, наоборот, словно обрела новую цель в жизни. Она осыпала Гермиону комплиментами, восторгалась её манерами, платьем, реакцией публики. Словно впервые за много лет у неё появился трибут, за которого не стыдно болеть.       — Я, конечно, не знаю, какая у тебя стратегия на тренировках, Грюм ничего не говорит, — щебетала она в лифте, — но я делаю, что могу!       Гермиона лишь кивнула — у неё самой никакой стратегии пока не было.       — Я делаю ставку на твоё самообладание. Говорю всем: вот она, девушка из дикарского Дистрикта-12, но посмотрите, какая выдержка! Некоторые, правда, сомневаются, но я объясняю, что даже уголь превращается в алмаз, если на него достаточно надавить. И безо всякой магии!       Гермиона сдержала комментарий про «дикарский Дистрикт» — она могла бы сказать то же самое о жителях Капитолия. Однако если её история помогала убедить богатых покровителей, пусть будет так.       — Жаль только, что сделки может заключать только Грюм, — вздохнула Рита. — Но не волнуйся, я заставлю его, если придётся, и без Непростительных заклинаний! — добавила она шёпотом, подмигнув, когда двери лифта распахнулись на их этаже.       Комната Гермионы была больше всей «Норы» целиком. Роскошная, со множеством кнопок у каждой лампы или крана. Душ имел десятки режимов, а мыло можно было смешивать по запаху — она выбрала аромат, напоминавший тот, что использовали Виктор и Седрик. После душа она утопила ступни в мягком коврике, а зачарованные стены высушили её за секунду.       Гермиона повесила платье Флёр в шкаф и переоделась в обычную одежду: брюки цвета хаки, футболку и кроссовки. Вспомнив о броши-фениксе, с которой она никогда не расставалась, Гермиона достала её из подкладки лифчика.              Рассматривая брошь, Гермиона снова вспомнила слова Малфоя, и её кольнула тревога. Что такого особенного он увидел в этом значке, что обратил на него внимание? Фениксы, конечно, вызывали противоречивые мнения в зависимости от того, с кем их обсуждать, но говорить о них не запрещалось. За упоминание птицы или за ношение её символа на одежде не клеймят мятежниками. Так в чём дело? Она провела пальцами по геометрическим линиям под золотой птицей, но так и не нашла ответа.       Стук в дверь вырвал её из раздумий. Это Рита пришла отвести её на ужин. Гермиона сунула брошь в карман, решив пока не выставлять её напоказ, и направилась к двери.       Когда они с Ритой вошли в отведённую им столовую, Виктор, Седрик и Флёр уже сидели там на диване. Гермиона искренне обрадовалась, услышав, что к ужину присоединится и Грюм. Если предстояло обсуждение стратегии — а она на это надеялась, — её стилистам стоило находиться рядом.       Подошёл официант и без слов предложил вино. Гермиона хотела было отказаться, но передумала. Никогда прежде она не пила вина. Когда жёлтоватая жидкость наполнила бокал и она сделала первый глоток, ей с трудом удалось сдержать кашель.       Грюм вошёл как раз в тот момент, когда подали первое блюдо. Судя по всему, над ментором тоже потрудились Седрик с Виктором — он выглядел на редкость чистым и ухоженным. Гермиона невольно усмехнулась, пытаясь представить, как он сам оказался в роли подопытного и смог ли удержаться от язвительных комментариев.       В это было сложно поверить.       Флёр вела с ним вежливую светскую беседу, пока Рита громко и нарочито смеялась над чем-то, сказанным Седриком или Виктором. Если бы Гермиона не знала лучше, она бы решила, что Рита с ними кокетничает. Эта мысль заставила её улыбнуться, и она вновь сосредоточилась на еде.       Незнание убережёт её от страданий.       Блюда сменяли друг друга, безмолвные официанты беспрестанно наполняли тарелки и бокалы. Когда голова у Гермионы начала кружиться, она стала чередовать вино с водой, пытаясь вернуть ясность мыслей.       Она не представляла, как Грюм может жить в постоянном алкогольном тумане. Разве что у него, как у наркомана, выработался иммунитет, — действие спиртного ослабевает, если вливать его в себя сутки напролёт.       Разговоры за столом становились всё громче и оживлённее, пока очередная официантка не вошла с белым тортом и не поставила его на стол. Гермиона повернулась к ней, собираясь спросить, что это за десерт, и замерла с открытым ртом.       Это было странное чувство — узнавать лицо, но не помнить откуда. Длинные чёрные волосы, ровная чёлка, большие тёмные глаза, фарфоровая кожа, наивное выражение. Что-то в ней было не так.       Гермиона ощутила, как внутри всё сжалось, и не могла отвести взгляда. Девушка заметила это, и улыбка мгновенно исчезла. Она покачала головой, словно предупреждая, и быстро отступила, практически выбежав из комнаты.       Когда Гермиона повернулась обратно, за столом царила тишина — все смотрели на неё, нахмурив брови.       — Грейнджер, ты что, с ума сошла? — рявкнул Грюм.       — Я её где-то видела, — тихо произнесла Гермиона.       — Не глупи, — отмахнулась Рита. — Откуда ты можешь знать сквиба.       Слово не имело для неё смысла.       — Сквиба?       — Преступника. — Грюм сузил глаза, глядя на неё испытующе. — У них отбирают магию и накладывают заклятье молчания. Скорее всего, она предательница или мятежница. Вряд ли ты можешь знать, кто она такая.       — И даже если бы знала, — добавила Рита, сжимая в руках салфетку, — разговаривать со сквибами нельзя, если только не собираешься им приказать что-нибудь. — Она замялась, будто размышляя вслух. — Да нет, откуда тебе её знать.       Гермиона кивнула, надеясь, что это поможет разрядить обстановку, но внутри уже понимала — Рита ошибается. Она знала эту девушку. После слов Грюма о «мятежнице» в голове сложился пазл из сперва разрозненных деталей. Признаваться вслух она, конечно, не собиралась.       — Наверное, вы правы. Я её не знаю, — сказала она спокойно.       Воздух за столом мгновенно разрядился, разговор возобновился, и все вернулись к торту.       Однако мысли Гермионы не давали ей покоя. Девушка не могла быть сильно старше её самой. Тяжёлое чувство осело в животе, когда звенья догадки сомкнулись в единую цепь.       Доев торт, компания переместилась в гостиную смотреть запись церемонии открытия. Гермиона заметила несколько трибутов, которых не успела рассмотреть днём, и вынуждена была признать, что она не единственная, кто произвёл впечатление.       Рита восторженно воскликнула, что никто не смог затмить появление Гермионы, но та понимала — это преувеличение. Да, выглядела она отлично, даже впечатляюще. Но остальные Дистрикты выложились по полной. Она выделялась не эффектностью, а одиночеством — одна среди одиннадцати пар.       Хотя, конечно, не совсем одна. Она не считала Капитолий полноценным дистриктом, но теперь, пожалуй, стоило бы. У них ведь тоже имелся трибут, который почему-то решил, что раскусил её.       Она следила за записью, замечая, что его показали меньше остальных. Всего несколько секунд, и камера вновь ушла на общую панораму. Хотя в последний раз, когда Гермиона видела Малфоя, он стоял у переднего края своей кареты, но к началу трансляции он уже сидел и больше не двигался до конца шествия.       Он не улыбался и не махал рукой. Просто сидел, глядя куда-то вдаль. В его позе виделись некоторая усталость и скука, будто всё происходящее тяготило его — будто его ждут дела поважнее, чем эта парадная процессия.       — А этот, похоже, ещё тот тип, — пробормотал Грюм, когда камера вновь вернулась к карете Капитолия.       Рита презрительно фыркнула и задрала подбородок.       — У Капитолия никогда не было трибута, Грюм, — произнесла она с подчеркнутой медлительностью, будто каждое слово было укором. — Так что сделай мальчику поблажку.       Он отмахнулся, делая вид, будто не слышит.       — Всё равно надо отдать ему должное, — хмыкнул он. — Сидеть вот так вот на заднице — отличный способ послать всех куда подальше.       От этих слов Гермиона растерялась. Она не смотрела на поступок Малфоя под таким углом. Раньше ей казалось, что он ведёт себя глупо, вызывающе, но, сравнив с другими, поняла, что Грюм может оказаться прав.       Остальные трибуты стояли гордо, приветствовали толпу, будто действительно верили, что Игры — это праздник. А Малфой не сделал ничего подобного. Он выглядел небрежно, но по-своему выразительно, словно говорил всем, кто устроил эти Игры: я вас презираю.       Просто сидеть, глядя в пустоту, в такой момент было всё равно что показать средний палец всему режиму.       Когда запись закончилась, Грюм повернулся к Гермионе:       — Завтра утром первая тренировка. Придёшь на завтрак, обсудим стратегию, как себя подать.       Гермиона кивнула. Ей бы куда больше хотелось разобрать стратегию сейчас, чтобы обдумать всё перед сном, но Грюм уже выглядел достаточно пьяным, и спорить было бесполезно.       — А теперь марш спать. Взрослые будут разговаривать, — сказал он тоном, не терпящим возражений.       Это было не предложение, а приказ.       Гермиона поднялась, коротко кивнула остальным и, почти не глядя на них, вышла в коридор. На пути к своей комнате она заметила знак у дальней стены, изображение лестницы. Наверное, она вела на крышу. Мысль едва мелькнула, но ноги уже сами понесли Гермиону туда.       Две пролётные лестницы, и перед ней оказалась тяжёлая дверь. Гермиона толкнула её и вышла наружу. Свежий воздух ударил в лицо, а перед глазами раскинулся ночной город.       Капитолий был ослепительно красив. Огни переливались, как звёзды, напоминая платье, в котором она стояла на церемонии. Казалось, будто весь город дышит, словно живой. В окнах домов виднелись силуэты людей — кто-то был один, кто-то ужинал с семьёй, кто-то просто сидел перед телевизором. Гермиона подошла к перилам и посмотрела вниз. На улицах прохожие выгуливали собак, гудели машины, кто-то смеялся, кто-то спорил.       Смотря на город, светящийся как рой светлячков в темноте, она подумала о другом:       Зачем вообще оставлять крышу открытой?       Гермиона могла представить, как каждый год находятся трибуты, которым не хватило сил дождаться своего конца на арене.       Она подняла с земли камень и бросила вниз. Раздался короткий звон, и камень, ударившись о невидимую преграду, отскочил обратно на крышу. Она попробовала снова, с другого места, но результат остался тот же. Обойдя периметр, она бросала камень снова и снова, и каждый раз он возвращался к её ногам. То, что на первый взгляд могло показаться возможностью свободы, оказалось лишь жестокой иллюзией.       Гермионе вдруг ужасно захотелось, чтобы рядом оказался кто-то, с кем можно поговорить. По-настоящему поговорить. В нынешних обстоятельствах первым в голову приходил Рон, но Гермиона давно растеряла наивность, чтобы полагать, что когда-нибудь с ним ещё увидится.       Рон бы знал, что сказать. Он бы знал, как поступить. Он бы сумел хотя бы на время успокоить её, пусть пустыми, но тёплыми словами поддержки.              Ноги сами привели Гермиону в уединённый угол крыши, где рос небольшой запущенный сад. Из земли торчали жёсткие сорняки и дикие травы, топорщащиеся в разные стороны. Они напомнили ей лес. Лес напомнил о Роне. Но стоило этому воспоминанию вспыхнуть, как перед глазами тут же всплыло лицо девушки, увиденной за ужином.       Вспомнив её, Гермиона вновь осознала, зачем она здесь. Не чтобы играть в переодевания и лакомиться роскошной едой. Она здесь, чтобы убивать — или, если судьба решит иначе, быть убитой, пока весь город будет аплодировать её убийце.              Она задумалась, не наблюдают ли за ней сейчас. Не спрятаны ли камеры где-то на крыше, снимая каждый её шаг. Скорее всего, да.       Гермиона была здесь не гостьей. Она была пленницей. За каждым её шагом пристально наблюдали. Она села на край клумбы и унеслась мыслями к той девушке.       Теперь, когда она наконец позволила себе вспомнить подробности, картина стала яснее. Это произошло год назад, может два. Они с Роном охотились — затаились между деревьями, выжидая, пока на тропу выйдет зверь, насвистывали друг другу короткие мелодии, и вдруг птицы замолкли.       Все — кроме одной. Той самой, что когда-то пела Гермионе в ответ, чувствовала её тревогу и могла одной песней приглушить страх. Только в тот раз её песня была предостережением.       Следующая часть воспоминания была самой трудной. Из-за куста, за которым они с Роном прятались, Гермиона увидела её. Девушка в рваной одежде, с лицом, искажённым страхом, бежала изо всех сил, всё дальше и дальше в самую чащу леса. Гермиона помнила, как подумала, что те места слишком дикие, слишком далеко от забора, там небезопасно. Они с Роном никогда не заходили так далеко, это было рискованно. Однако девушка, похоже, и не собиралась возвращаться.       Из ниоткуда появились люди на мётлах. Мгновение назад небо было чистым, только пара дрейфующих облаков, а в следующее — девушка оказалась окружена. Дальше память распадалась на вспышки. Крик. Падение. Тело, оцепеневшее от заклятья. Верёвки, которыми её связали, и заклинание левитации, поднимающее её в воздух. И вот уже фигуры на мётлах уносили её прочь, растворяясь в небе. А потом птицы снова запели, будто ничего и не произошло.       Всё тело Гермионы охватила волна вины, и из горла вырвался сдавленный всхлип. Они с Роном остались в стороне. Они ничего не сделали. Если бы двинулись хоть немного раньше, может быть, успели бы спрятать её, помочь сбежать. Но они остались за кустом и просто смотрели.       Гермиона хотела верить, что их не заметили, но это было неправдой. Перед тем как появились мужчины, девушка на мгновение повернула голову и встретилась с ней взглядом. Будто хотела позвать на помощь.       Тот крик, который Гермиона услышала… был ли он её последним? Теперь она почти не сомневалась в этом.       Откуда она пришла? Гермиона точно знала, что в Дистрикте-12 такой девушки не было. Но при этом она не выглядела так бедно, чтобы предположить, что она из соседних Дистриктов. От кого она бежала? Куда? Ведь за границей леса Дистрикта-12 только дикая пустошь. Когда-то был Дистрикт-13, но его давно не существовало. Телевидение неустанно напоминало об этом, показывая дымящиеся руины.       Бежать ей было некуда.       Постепенно шум города начал стихать, превращаясь в далёкий гул. Гермиона поднялась на ноги, решив, что пора возвращаться в комнату. Завтра первый день тренировок, и ей требовалось отдохнуть. Пленница она или нет, всё равно.       Когда она шагнула на лестничный пролёт, воздух за её спиной подёрнулся лёгкой рябью, и дверь мягко щёлкнула, отрезая крышу от взгляда.       Открыв дверь своей комнаты, Гермиона замерла: в ванной кто-то был. Та самая девушка с ужина. Она подбирала полотенце, оставленное на полу. В голове тут же всплыли слова Риты:       Со сквибами не разговаривают, если только не собираешься им приказать.              Гермионе захотелось извиниться. В основном за ужин, но она знала, что настоящая причина кроется в другом. Вид этой девушки наполнял её стыдом. Она чувствовала себя виновной в её безмолвии и в утрате магии.       Девушка взглянула на неё на короткий миг — выражение лица невозможно было прочесть, — а потом быстро вышла из комнаты.       Гермиона сбросила туфли и, не переодеваясь, забралась в кровать. Всем своим существом она надеялась, что девушка её не помнит. Но она знала, что жизнь не бывает такой милосердной. Она и сама не смогла бы забыть лицо человека, который когда-то был её последней надеждой.       Гермиона натянула одеяло до самого лба и попыталась заставить себя уснуть. Однако стоило закрыть глаза, как перед ней снова возникало лицо девушки. А когда не оно, то её крик.       Последней мыслью, прежде чем сон окончательно затянул её, было: смотрит ли сейчас эта девушка Игры, болея за то, чтобы Гермиона умерла.