Люди среди чудовищ

      Тишина тянулась бесконечно долго.       Ни Драко, ни Гермиона не хотели обсуждать увиденное или озвучивать мысли на этот счёт. С одной стороны, всё оказалось просто и даже волнующе: Гермиона почти не сомневалась, что их разум в безопасности и в него никто не может проникнуть без разрешения. Её сознание, а значит, и мысли были защищены ровно настолько, насколько она сама хотела.       Однако с другой стороны, всё только усложнилось. В её случае воспоминания, на которые реагировал трекер, были невинными и касались семьи и близких. Их объединяли простые человеческие чувства, и в этих мыслях была наивность, вызванная слабостью сердца по тем, кого ей не хватало.              Драко же думал о ней. Поэтому Гермиона пребывала в смятении и не знала, как к этому относиться.       В том, как её лицо складывалось у него в сознании, чувствовались терпеливость и точность, почти как в рисунке, который выводят с предельной бережностью, стараясь показать человека таким, каким он выглядит на самом деле. До странности интимной была возможность увидеть себя глазами другого человека. Столкнуться лицом к лицу с тем, что твоё собственное восприятие себя гораздо критичнее и жёстче. Это заставило Гермиону почувствовать миллион вещей разом — и при этом не почувствовать ничего.       Могло ли это быть просто совпадением и её лицо пришло Драко на ум, потому что она находилась рядом? Или же здесь крылось нечто большее, что-то, о чём страшно было подумать в сложившихся обстоятельствах, что-то невозможное в окружающей их реальности?       Так или иначе, все мысли Гермионы сводились к выводу, к которому она пришла ещё в лагере Гарри и Полумны. Чем дольше она находилась на Играх и чем крепче становились союзы, тем сильнее укоренялась подсознательная уверенность, что требование одного победителя можно обойти. Существование тайной организованной группы поддерживало это ощущение, подпитывало его, и Гермиона не могла не чувствовать надежды, затаившейся в чаще тревожного возбуждения.       Раньше она не позволяла себе мечтать о подобном, это казалось невероятным, на грани фантастики — но только потому, что она подозревала о слежке. И за ними, без сомнения, следили: трибуты и шага не могли ступить без внимания камер. Однако Гермиона верила, что их не только видят, но и слышат как распорядители, так и президент Реддл собственной персоной. Верила, что они способны пресечь любые мысли о сопротивлении или остановить зарождающийся бунт ещё до того, как он воплотится в жизнь.       — Что это значит? — спросил Драко вслух, развеивая наконец тишину и вырывая Гермиону из задумчивости.       Она подняла на него глаза от сцепленных рук, пытаясь уложить в голове происходящее. Они столько времени жили с ощущением, что их разум — это открытая книга, столько времени боязливо молчали. А теперь у них почти наверняка появился способ говорить о чём угодно, и от одной только мысли об этом становилось страшно.       К тому же её лицо, образ, который представил Драко, — к этому она пока не была готова.              Гермиона шагнула в его сознание, и никакая окклюменция не попыталась её удержать.              Это значит, что распорядители не знают, о чём конкретно мы думаем.       Это, пожалуй, была самая точная формулировка, к которой пришла Гермиона. Драко нахмурился, стиснул зубы и тяжело сглотнул.       Как ты можешь быть уверена? — всплыли в голове его слова.       Никак, — ответила Гермиона, что было недалеко от истины. — Это обоснованное предположение.       Драко закатил глаза.       Такие вещи не решаются одним только предположением, слишком высоки ставки.       Знаю. — Гермиона резко выдохнула через нос. — Но доказать никак не могу.       Тогда с чего ты вообще так решила?       Гермиона впилась в него взглядом, внимательно посмотрела и задержалась так на мгновение. Драко сидел, прислонившись к дереву и вытянув ноги. Выцветшие брюки цвета хаки потеряли товарный вид, с самого начала Игр очищаемые исключительно заклинаниями. Козырёк кепки был развернут назад, а из-под застёжки на лбу выбивались светлые пряди.       Выражение его лица было терпеливым, но наполненным сомнением.       — Будет достаточно, если я попрошу тебя мне довериться? — произнесла она вслух.       Драко прищурился.       — Даже не знаю, Гермиона. Насколько ты уверена?       Вопрос на миллион. Насколько она уверена?       Если быть честной с самой собой — не настолько, насколько хотелось бы. Но она доверяла себе, своим инстинктам и чутью, и к тому же собственными глазами видела, как метка вела себя при проверке.       Ей нужно было заставить Драко поверить в том числе и для собственного успокоения, но сделать это, не подвергнув себя риску, представлялось невероятным. Гермиона видела реакцию, когда оба они думали о чём-то неопасном.       Но что будет, если это окажется не так?       Что будет, если она подумает о чём-то, что может её выдать, — если она поставит на кон жизнь?       Это ей и предстояло доказать: что они способны избежать расплаты, если направление мыслей может потенциально не понравиться распорядителям. Если оно пересечёт грань того, что считается «приличным» и «допустимым», что как раз отлично описывает идею о восстании.       Доказать это можно было только одним способом.       Гермиона должна была рискнуть всем.       Она расправила плечи и снова вошла в разум Драко, стараясь осознать, на что именно сейчас решается.       Я покажу.       Гермиона чувствовала его присутствие. Она покинула разум Драко, и он без колебаний последовал за ней.       Существовал только один способ, и Драко это знал.       Он осторожно проник в её сознание, и ничто ему не помешало, но Гермиона сразу же возвела стену, запирая их обоих внутри. Не потому что боялась, будто кто-то чужой заглянет ей в мысли, а потому что это было единственным способом защитить себя от возможной реакции тела на то, что она собиралась сделать. Гермиона медленно уложила кирпичи друг на друга, её веки в последний раз дрогнули и опустились, а дыхание выровнялось.       Смотри на мою руку, прошептала она, не решаясь посмотреть сама, на случай если ошиблась. Пальцы Драко коснулись чувствительной кожи её предплечья, достаточно мягко, чтобы не напугать, но выказывая поддержку. Он обхватил её руку обеими ладонями.       Гермиона не могла ошибаться. Она поставила всё своё существование на то, что не ошибается. Это было самым рискованным делом в её жизни, но потенциальный результат мог помочь многим. Не только ей, Драко или Гарри, но и вообще всем. Он мог изменить будущее каждого жителя Регнума, который живёт под гнётом тоталитарного режима.       Лёгкие наполнились воздухом, грудная клетка неторопливо поднялась, выдавливая напряжение из тела. Гермиона так же медленно выдохнула через рот и провела языком по сухим губам.       Смотришь? — Слова проплыли в её сознании лёгкими, почти невесомыми струйками.       Сердце билось ровно, размеренно и уверенно. Таким оно и должно было оставаться, если Гермиона хотела добиться успеха.       Медленно, ровно, спокойно.       Как якорь, как земля под ногами, как лесной полог — ничего необычного, ничего тревожного.       Да, отозвался Драко шёпотом в её голове.       Гермиона задержала вдох напоследок и на выдохе мысленно произнесла:       Я хочу уничтожить Голодные игры.       Окклюментные стены держались крепко, и тело не отреагировало ни единым движением. Ни в сердце, ни в груди, ни в крови. Гермиона казалась умиротворённой, почти безэмоциональной, несмотря на то, что сказала. Несмотря на то, что хотела сделать это годами, и с начала Голодных игр это желание стало только сложнее держать под контролем.       Хочу спалить их дотла.       Она медленно вдохнула, приоткрыла глаза и сфокусировалась на предплечье в руках Драко.       Хочу увидеть, как каждый ответственный за Игры сгорит.       Ровно выдохнула, уголки губ дрогнули при виде неподвижной метки.       К чёрту президента Реддла.       К чёрту режим.       Мы найдём выход. А для этого сожжём всё до основания.       Не произошло ничего — ресницы не дрогнули, веко не моргнуло, и даже чернильный зрачок не сдвинулся ни на дюйм. Глаз никуда не делся, но теперь он ничего не значил и был не способен никак навредить, пока Гермиона контролировала свои эмоции.       Она медленно подняла глаза на Драко, но тот больше не смотрел на её руку. Он всё так же крепко её сжимал, но обжигающий, наполненный решимостью и невыразимой надеждой взгляд был прикован к её лицу.       Драк всё видел. Он поверил. Подобного рода доказательства сложно было и дальше подвергать сомнению.       Я с тобой.              И тогда Гермиона с улыбкой выдохнула, отстранилась от него и наконец расслабила мышцы. Она отползла назад и легла на спину, уставившись в небо. Присутствие Драко в её сознании никуда не исчезло.       Гермиона вытянула руки и ноги, наслаждаясь ощущением текущей по венам магии. Драко поднялся на колени, подполз к ней и опустился рядом, тоже устремив взгляд в небо.       Солнце палило немилосердно, но листья и ветви над головой давали достаточно тени, чтобы не приходилось щуриться. Краем глаза Гермиона видела лицо Драко — в основном кончик носа и зелёный козырёк кепки, который он снова повернул вперёд.       Как ни странно, Гермиона чувствовала себя спокойно, лёжа на жёсткой земле, потому что впервые за долгое время — недели, месяцы, а если уж совсем начистоту, то и годы, — у неё появилась надежда. Она была неосязаема, кружила вокруг них с Драко, и хотя её нельзя было схватить, но зато можно было представить и особенно почувствовать глубоко внутри.       Без сомнения, они продолжали тонуть в самой тёмной из существующих бездн и находились ничуть не в лучшем положении, чем утром, или вчерашним днём, или в день, когда Игры только начались, но у них больше не были связаны руки. Они освободились от пут, а от ног отвязали камни, тянущие ко дну.       Способность общаться с помощью легилименции возвращала им часть силы, и если они разыграют карты правильно, то смогут продумать правдоподобный выход из западни, в которую их загнали. Возможно, ничего не получится, возможно, мысли об этом лишь напрасно разожгут надежду, но, по крайней мере, теперь у них появился шанс.       Освободившиеся от бремени слежки, способные договариваться, думать и строить планы, теперь они могли заниматься этим, не вызывая подозрений и не рисуя мишень у себя на спине. Они могли перестать тонуть, если только сохранят спокойствие и будут достаточно упорно грести.       И, может быть, если им очень повезёт, они даже сумеют выплыть на поверхность.       Гермиона думала об этом, больше не испытывая страха. Она повернула голову на бок, чтобы посмотреть на Драко, и обнаружила, что его лицо уже обращено к ней. Он так и не вышел из её головы, а даже занял самое вакантное место в первом ряду театра её мыслей и видел всё.       Его губы тронула улыбка — добрая, необычайно мягкая, — но она не касалась глаз. Нет, в глазах у него бушевала буря. Гермиона уже однажды испытала, как её затягивают тёмно-серые тучи, беспросветная стена дождя и лукавый блеск в приподнятых уголках глаз. Если губы его улыбались, то глаза усмехались — самодовольно, с наглой уверенностью. Невозможно было не понять, что он почувствовал её решимость, что сам верит в то, о чём она думает, и последует за ней, куда бы это ни привело.       Гермиона испытывала необъяснимое утешение, глядя ему в глаза, что прежде казалось немыслимым. Даже теперь, спустя несколько проведённых на арене недель, они чаще молчали, чем разговаривали друг с другом.       В этом обнаружилось ещё одно их преимущество — скрываясь за легилименцией и окклюменцией, они наконец-то смогут говорить свободно. Теперь Гермиона сможет спросить у него всё, что давно не давало ей покоя.       Она сможет познакомиться с его прошлым, разузнать о пустяках вроде того, где он научился разделывать дичь, и, наконец, выяснить, почему он заинтересовался ей. Почему именно ей, и был ли какой-то более глубокий смысл в том, что его отправили на Игры, и как он сам оценивает их шансы выбраться отсюда.       Возможно, у него уже имеется план, какой-нибудь способ, вроде спонсорской помощи, которым получится воспользоваться, если повезёт.       Но всё это могло подождать.       Драко начал щуриться, когда солнце склонилось к западу у неё за спиной, но взгляда не отвёл. На свету Гермиона различила на его лице бледные веснушки и, поскольку делать ей всё равно было нечего, принялась их считать.       Одна, покрупнее, в форме сердца, сидела на кончике носа и походила цветом на выцветший каштан. От неё в стороны разбегались более мелкие, бежевые, становясь всё светлее там, где крылья носа переходили в щёки. А те, что на щеках, постепенно сливались с кожей и исчезали.       Их были десятки, всевозможных оттенков и размеров, и именно в этот момент Гермиона пожалела, что не замечала их раньше. Они были удивительно красивой чертой его лица, и сама возможность находиться достаточно близко, чтобы не только видеть их, а разглядывать, казалась чем-то очень интимным и согревающим сердце.       У тебя тоже есть веснушки, — раздался голос Драко в голове, и Гермиона вздрогнула.       На губах тут же появилась улыбка, стереть которую она бы не сумела ни при каких обстоятельствах. Всё это время Драко оставался в её разуме, видел, как она изучает узоры на его коже, слышал, как называет их красивыми, и вместе с улыбкой щёки тут же залил неизбежный румянец.       Это не предназначалось для твоих ушей, — мысленно рассмеялась она. — Я забыла, что ты здесь.       Если бы ты не хотела, чтобы я слышал, ты бы меня прогнала.       Драко тоже рассмеялся, громко и от души, так что ему пришлось отвести взгляд и запрокинуть голову к небу. Смех у него был заразительный — из тех, что появляются редко, но когда уж появляются, мгновенно вызывают желание присоединиться и наполняют радостью.       Гермиона села и, словно заворожённая, посмотрела на Драко сверху вниз — он продолжил лежать. Это был смех человека, которого она всё ещё едва знала, чтобы по-настоящему ценить, но больше всего на свете ей вдруг захотелось быть причиной этого смеха. Быть той, кто его вызывает, той, кто его слышит, той, кому он обращён.       Это было чудесное и странное чувство одновременно, и оно её испугало.       Гермиона в панике вытолкнула Драко из своего сознания и увидела, как он вздрогнул и напрягся, а затем беспрепятственно вошла в его разум.       Тебе нужно научиться защищать своё сознание, — произнесла она, и в её голосе вдруг появилась тяжесть, которой ни один из них не ожидал.       Гермиону переполнял страх, стоило ей подумать о его смехе и о том, что она никогда не услышит его за пределами арены. Это был чужой страх. У неё не было права тревожиться о чьём-то душевном состоянии, представлять жизнь после Игр или думать о чём-либо, кроме выживания.       Однако от правды не убежишь — Гермиона чувствовала зародыш привязанности, любопытство и надежду, и они так её ошеломили, что она не знала, как с ними справиться.       Без возможности объяснить происходящее всё внутри неё перевернулось. Гермиона почувствовала, как лицо становится строгим, как хмурятся брови, а сама продолжала смотреть на него сверху вниз, явно заставляя Драко волноваться: он приподнялся на локте и снова повернул кепку козырьком назад, убирая её от лица.       Ты меня слышишь? — резко бросила она, ощущая, как кровь ударила в виски, а сердце вдруг ускорилось. — Тебе нужно научиться сохранять спокойствие, оставаться невозмутимым.       Слышу, — нахмурился он, сведя брови на переносице.       Мы не можем ни о чём разговаривать, пока ты этому не научишься.       Драко одним движением приподнялся и опёрся на ладонь.       Ты меня научишь?       Гермиона кивнула.       — Да, но не сегодня, — и, поднявшись с земли, отряхнула штаны от прилипшей земли.       — Завтра? — Драко тоже вскочил на ноги.       Взгляд Гермионы скользнул вниз, к метке на его руке, к неподвижному красному глазу, от которого по коже бежали мурашки, а потом вернулся к лицу.       Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.       — Да, завтра.