Люди среди чудовищ

      — …в одиночку, — договорил он. — Я должен найти их в одиночку.       — Гарри, — прошептала Гермиона, не оставив себе ни секунды на раздумия. — Позволь нам пойти с тобой.       Он опустил глаза на сцепленные пальцы и медленно покачал головой.       — Это должен сделать я.       — Пожалуйста, — она положила ладонь ему на плечо, — тебе не обязательно идти одному.       Он крутил большими пальцами вокруг невидимой оси у себя на коленях и так сильно свёл брови, что Гермиона вновь засомневалась, понимает ли он, о чём она говорит.       Хотелось бы ей научиться читать его мысли, узнать, что именно его пугает, и как-нибудь облегчить его бремя. И она попыталась — так незаметно, как только могла, сидя перед ним на коленях, она проверила Гарри.       Но далеко не продвинулась.       Едва она осторожно коснулась его сознания, её почти сразу встретил барьер — одна из самых мощных окклюментных стен, с которыми ей когда-либо приходилось сталкиваться. Крепче, чем у Драко, бесконечно крепче, чем у неё самой, словно его мысли защищала многослойная и непостижимо непроницаемая сталь.       Пустое выражение лица не давало подсказок, заметил ли Гарри попытку вторжения в свою голову.       Какие тайны скрываются под такой защитой?       Эта мысль только распаляла желание пробиться.       — Нет, — прошептал Гарри. Из-за синяков под глазами и впалых щёк он казался старше своих восемнадцати лет. — Я должен идти один.       Гермиона не понимала почему. Не понимала, почему они с Драко не могут пойти вместе с ним и помочь, особенно после всего, что произошло с Полумной. Разве не в количестве сила? Разве не выше шансы выжить в команде? Разве она уже не доказала это?       Гермионе казалось, что они сроднились благодаря пережитому; что, потеряв Полумну и приведя Гарри в свой лагерь, они без слов договорились держаться вместе. Особенно учитывая кольца, значение которых, она больше не сомневалась, ему известно.       Они должны были стать союзниками, вместе противостоять чудовищам, оставаться рядом друг с другом во тьме и на свету, если вообще когда-нибудь увидят этот свет. Однако решение Гарри уйти одному перечёркивало всё.       Мысли Гермионы снова и снова возвращались к навязчивому подозрению, что его предали. Что их с Полумной лагерь выдали трибуты, которых он считал своими напарниками, и теперь он надеется их отыскать.       Кто встретит его в случае успеха? Невинные союзники, которых задавили силой и вынудили раскрыть его местоположение? Или игроки на два фронта, которые по доброй воле поделились информацией ради собственной выгоды и возможности устранить соперников?       И всё же, как ни странно, Гарри, похоже, не тяготился этой тревогой, которая угнетала Гермиону. Она почти ничего не знала об «остальных», кроме того, что они присутствовали при убийстве Ханны. Несмотря на тень сомнения в целесообразности жестокости других профи, ничто в их поступках не казалось Гермионе по-настоящему невинным.       Само собой, она не знала достаточно, чтобы доверять им, чтобы быть уверенной, что, куда бы ни отправился Гарри, его не ждёт западня. А вот Гарри, похоже, знал, причём без тени сомнения, словно Гермиона даже не имела права задать этот вопрос.       Он медленно поднял голову. Одного его взгляда хватило, чтобы Гермиона почувствовала, как её засасывает в пучину. Глубокая зелень радужек, как у деревьев, окружавших лагерь и тех, что тянутся по всей арене; полосы коричневого и бежевого — как кора и земля под ногами; вкрапления жёлтого и оранжевого — как жаркое солнце в небе. Гарри смотрел на неё так, будто хотел сказать миллион вещей или умолял догадаться самой без лишних слов.       Если бы на его месте находился Драко, она бы почувствовала давление на ментальную стену, попытку воспользоваться моментом, когда она уязвима и вся сосредоточена на нём. Но Гарри отличался от Драко. Он удерживал зрительный контакт, но не давил, и его присутствие ограничивалось физической оболочкой, не переходя границы сознания.       Гермиона не знала, потому ли, что он не хочет, или потому, что не способен.       Ответ она никогда не узнает.       Его глаза, однако, говорили всё, что не позволено было произнести: о боли и страданиях, новообретённой опоре и надежде, что кто-то ещё жив.       — Можем ли мы как-то помочь? — прошептала Гермиона.       Пальцы Гарри застыли.       — Да. Оставайтесь здесь.       Она совсем не это имела в виду. Не такую помощь предлагала.       — Гарри… — начала Гермиона.       — Я серьёзно. — Он поднялся. — Мне нужен безопасный лагерь. Вы останетесь здесь и будете его защищать, и тогда мы сможем вернуться сюда все вместе.       Гермиона поднялась вслед за Гарри, на его лице мелькнуло выражение, которое она не сумела прочитать. Она снова попыталась заговорить, но он обратился к стоящему за её спиной Драко.       — Ты сделал это место ненаносимым. Сможешь сделать так, чтобы я нашёл его и смог войти, когда вернусь?       Драко коротко кивнул.       — Конечно. Я подкорректирую чары.       Гарри повернулся к Гермионе, которая смотрела на него почти умоляюще.       — Тогда мне пора, — сказал он.       — Но… так сразу? — запнулась она. Разумеется, Гермиона понимала, что Гарри уйдёт, что переубедить его невозможно и что присоединиться тоже никак не получится, но всё происходило слишком быстро.       Слишком быстро, чтобы поспеть, слишком быстро, чтобы собраться с мыслями, слишком быстро, чтобы попытаться опередить события, разработать план или сделать хоть что-то, кроме как защищать лагерь.       Гарри провёл с ними трое, а то и четверо суток, день и ночь совершенно перемешались, и это было самое долгое время, которое они вообще провели втроём. Казалось жестоким отпускать его одного на арену так внезапно. Жестоким в принципе, но особенно после смерти Полумны, после разрушения его лагеря, после того, как он вынужден был на своей шкуре почувствовать беспощадность профи.       Тех самых профи, которые только и ждут, когда он покинет защиту дезиллюминационных чар.       — Я не могу терять ни минуты, — сказал он. — И без того прошло несколько дней.       Договорив, он без промедления направился к своей палатке.       Гермиона отчаянно взглянула на Драко, будто умоляя придумать способ помочь Гарри, но Драко только покачал головой и опустил глаза в землю. Он, похоже, уже принял его решение и даже не хотел тратить силы на попытки заставить его передумать.       Гарри появился меньше чем через десять минут: всё это время Гермиона с Драко провели в молчании. Он вышел уже с другим настроем, более уверенным, с рюкзаком на плече. Он смотрел в их сторону, но когда Гермиона попыталась поймать его взгляд, то быстро поняла, что он смотрит не на неё. Она повернулась к Драко и увидела, что они не отрывают глаз друг от друга.       Драко едва заметно кивнул, и Гермиона снова повернулась к Гарри, но тот уже направлялся к тайнику с едой. Он опустился на колени и стал закидывать в рюкзак упакованные продукты: сэндвичи, чипсы, несколько бутылок воды, — после чего поднялся и пошёл к ним.       Гарри переоделся в чистую одежду, и хотя Гермиона так и не заметила, чтобы он с утра что-то ел, на щеках появился румянец. Он приблизился к ним с Драко и остановился прямо перед ней.       — Я не прощаюсь, Гермиона, — улыбнулся Гарри.       Она встретила его взгляд и попыталась улыбнуться в ответ.       — Я знаю.       Гермиона произнесла это вслух, надеясь, что так будет легче поверить в собственные слова, если они окажутся не заперты в её голове, где прагматизм немедленно попытался бы их задушить.       — Мы скоро увидимся. — Гарри сжал ей плечо.       Скорым был только его уход. Слишком скоро Гарри собирал последние свои вещи и отправлялся искать людей, в которых Гермиона видела только врагов и никак не могла убедить себя в обратном. Это он слишком скоро собирался рисковать жизнью после того, как едва её не лишился.       Но разве не в этом был смысл? Игры, их роли трибутов. Риск, который и так был чрезмерен сам по себе.       Если Гарри прав и где-то там действительно скрываются невинные трибуты, которые входят в эту тайную организацию, в эту группировку — Гермиона до сих пор не определилась с названием, — то им тоже место здесь.       Им всем необходимо держаться друг друга. Сражаться вместе. Планировать вместе. Готовиться вместе. И, чего Гермиона ещё ни разу не озвучивала, бороться против режима вместе. Чего она не могла понять своими умом, наверняка было под силу множеству. Возможно, существовал способ разрушить всё и сжечь эти проклятые Игры дотла.       Они не узнают, если не попробуют.       Гермиона крепко обняла Гарри, уткнулась носом ему в грудь, и глухо произнесла:       — Береги себя, Гарри. — Это было одновременно просьбой и мольбой.       Он неуверенно обвил руками её талию и прижал к себе.       — Я постараюсь, — прошептал он ей в волосы.       Гермиона медленно отстранилась и сделала шаг назад, чувствуя, как дрожат окклюментные стены. Внутри, у самых их границ, копились слова, от которых трудно было отделаться.       Трудности не имеют смысла, когда сталкиваешься с ними впервые.       Гарри протянул руку Драко. Они шагнули друг к другу, сжали ладони и обменялись короткими репликами. Гермиона не услышала.       Трудности обретают смысл только тогда, когда окупаются.       После этого Гарри поправил лямки рюкзака и отступил.       Больше никто ничего не сказал. Гарри повернулся к ним спиной и пошёл к краю лагеря, к барьеру, который легко выпустит его и так же легко впустит обратно, если он сумеет вернуться.       Гермиона стояла как вкопанная, оцепенев и отказываясь признавать происходящее, и смотрела, как Гарри уходит. Чем дальше он становился, тем сильнее сжималось внутри, и вместе с этим приходило знакомое до боли тяжёлое ощущение. Было невыносимо стоять на месте, глядя, как кто-то уходит, и не мочь ничего сделать.       Драко дотронулся до её руки, и то ли из-за слабости прошлой ночи, то ли из-за напряжённости момента, то ли же просто из-за страха, но её голова наклонилась набок и легла ему на плечо. Гермиона продолжала смотреть на Гарри, плечо Драко упиралась ей в щёку, удерживая на месте, и тогда он обнял её и прижал к себе.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал он. Он не шептал, но в голосе не было слышно привычной резкости и силы.       Драко обхватил её крепче, пока она смотрела на уменьшающуюся фигуру Гарри, как вдруг первая слеза сорвалась с нижнего века. В голове у Гермионы звучали только её же слова, сказанные несколько дней назад.       Так не должно происходить.       Так не должно происходить.       Так не должно происходить.       Гарри не должен был уходить. Полумна не должна была умереть.       Но больше не осталось ничего невозможного — всё уже произошло. Они уже пережили это, и время нельзя повернуть вспять.       Когда Гарри подошёл к барьеру, он обернулся к Гермионе и Драко и помахал им с широкой улыбкой. Он расправил плечи, с вызовом, высоко держал подбородок и выглядел как солдат, готовый к бою.       Гермиона подняла голову с плеча Драко и помахала в ответ, надеясь, что его слова окажутся правдой и что это не прощание, а обещание скорой встречи. Что они видятся не в последний раз.       Гарри провёл палочкой по границе чар. Иллюзия медленно разошлась и открыла проход ровно такого размера, чтобы он мог пройти. Гарри не оглянулся, сделал последний шаг за пределы барьера, и его фигура исчезла по ту сторону, а прореха тут же сомкнулась.       Гарри ушёл, а лагерь в очередной раз немного опустел.       Они с Драко не сдвигались с места. Прошли секунды, затем минуты, Гермиона снова опустила голову ему на плечо и так и осталась, пока он мягко водил вверх и вниз по её руке ладонью. В его движении была та же терпеливость, что и накануне ночью, и вдруг, без предупреждения и причины, для Гермионы это стало невыносимым. Он давал ей то, чего она не заслуживала. То, чего никто из них не заслуживал, находясь на Играх.       Утешение.       Гермиона резко отдёрнула голову, словно Драко обжёг её, отступила и вгляделась в его лицо. Оно было спокойным, только между бровей пролегла складка, выражающая непонимание её неожиданного поступка, а рука так и осталась висеть в воздухе.       Но у Гермионы не нашлось оправдания.       — Я пойду отдохну, — сказала она сухо, деловито и стремительно отвернулась. Если Драко что-то возразил, она ничего не услышала, потому что шаг её ускорился почти до бега, и она скрылась в палатке, закрыв брезентовую дверь.       Чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, Гермиона знала только один беспроигрышный способ. Она решила помедитировать, погрузиться в окклюменцию, полностью отрешиться от происходящего вокруг — что по сути было одним и тем же.       Взгляд зацепился за две стоявшие рядом койки, и Гермиона одним движением палочки отправила одну из них к противоположному краю палатки.       Ей не нужна была эта помеха. Ей не нужно было привыкать ещё к чему-то, что всё равно окажется временным. Поэтому Гермиона опустилась на пол возле своей кровати, скрестила ноги и прислонилась спиной к её краю.       Холод металла проник сквозь тонкую ткань туники, как будто на Гермиону вылили ведро ледяной воды. Он стал якорем, привязывающим её к реальности, пока сознание погружалось в глубины сознания, туда, где были похоронены её переживания.       Игры.       Попытки выжить.       Потери, жестокость, кровь — всё чему она стала свидетельницей.       Глаза рассеянно задержались на койке у противоположной стены. Веки были открыты, но взгляд отсутствовал, потому что разум тянул Гермиону к себе, хватал и рвал, будто хотел вывернуть наизнанку и проглотить целиком.       Это ощущение пугало.       Окклюментные стены пульсировали, болезненно дрожали под натиском накопленного внутри, но не сдавались.       Смерть Полумны.              Первое в жизни убийство человека.       Уход Гарри, который так и не успел по-настоящему остаться.       Образы и лица сменялись, как телевизионные каналы, которые перелистывают один за другим. Следующий. Следующий. Следующий.       Столько ужасов, которых не заслуживает ни одно живое существо, было сложно выносить. И Гермиона бы не выдержала, если бы не окклюменция. После вчерашнего срыва стало ясно, что ей пришлось дойти до края, чтобы суметь собрать себя заново. И что, вопреки всему, это действительно сработало.       Мысли метались, но дыхание оставалось ровным, руки свободно лежали на коленях, кожа не зудела и не тянула. Разум неистовствовал, но тело было совершенно спокойным.       Гермиона просидела так почти час, считая вдохи и проводя пальцами по ткани брюк, пока мысли не начали утекать от Игр к миру за их пределами. Само представление о том, что где-то вне арены жизнь продолжает идти своим чередом, казалось непостижимым.       Она вспоминала о тех, кто остался дома. Интересно, чем сейчас занимается Рон и как у него с охотой? Она не помнила, какой сегодня день, но знала, что Джинни снова пошла в школу, и надеялась, что ей там понравилось. Она думала о Молли, о её стряпне, об Артуре и его бесконечных переделках. Пока она состязалась с другими трибутами, Регнум продолжал жить своей жизнью.       Она задавалась вопросом, смотрят ли они ещё ежедневные трансляции Игр. Или это стало слишком тяжело?       Гермиона не знала, как бы вела себя, если бы лично знала одного из трибутов и наблюдала за всем со стороны. Смогла бы она это вынести? Скорее всего, нет. Поэтому она не могла их винить, если они уже перестали включать телевизор.       Однако маленькая, отчаянная часть её всё равно хотела, чтобы они смотрели. Хотела, чтобы они собирались у телевизора в гостиной «Норы», как бы ни было больно. Хотела, чтобы они говорили о ней так, будто она ещё не исчезла, будто она всё ещё с ними, и, может быть, даже ставили для неё тарелку пюре с мясом, которое Рон приносил с охоты, словно она сидит за столом вместе со всеми.       Она хотела, чтобы они продолжали верить в неё.       Запертые за окклюментными стенами, мысли продолжали свой ход.       Следом всплыло лицо Живоглота, и внутри сразу стало теплее. Гермиона вспомнила последний день, когда видела его, день Жатвы, как он спал рядом с Джинни. Этот старый кот всегда ласкался к ней больше других, умиляя Гермиону. Она чувствовала это даже сейчас, когда мышцы в груди сжались, когда сердце ускорилось и она наконец признала, как сильно скучает по своему пушистому другу. Но едва на периферии зрения что-то мелькнуло, она тут же выпрямилась, и взгляд задержался на открытой коже руки.       Трекер.       Он предупреждающе пульсировал и дёргался. Зрелище было жутким: зрачок двигался и расширялся, будто живой, будто это не метка, а копия настоящего глаза, принадлежащего живому существу. Человеку или животному, трудно было сказать наверняка, но с самого первого дня ей казалось, что в нём меньше человеческого, чем предполагалось.       Гермиона поднялась на колени и осторожно поднесла предплечье ближе к лицу. Татуированный глаз был таким же мерзким, как и в момент, когда его выжгли. Вторая рука сама потянулась к нему, и указательный палец почти бессознательно начал обводить линии на до сих пор чувствительной коже.       Чёрный контур пачкал чернилами её оливковую кожу: во внутреннем уголке лежала заштрихованная впадина, веко было тяжёлым, нависшим, ресницы — короткими и тупыми. Кирпично-красная радужка темнела у краёв и светлела к центру. И ровно посередине находился зрачок, тонкая, почти незаметная вертикальная щель, которая, в чём Гермиона больше не сомневалась, сузилась.       Так сужаются глаза у человека, когда он слушает и ему не нравится, что ты говоришь. Взгляд человека, подначивающего продолжать, если осмелишься. Если бы его сопровождало подходящее выражение лица, возможно, он заставил бы Гермиону остановиться и передумать, но возникал вопрос — почему он так реагирует на конкретные размышления.       Гермиона уверилась в своей догадке, ещё когда метка моргнула в первый раз. Её движение было реакцией на мысли, практически неоспоримым доказательством того, что та слышит и видит, о чём Гермиона думает, и предупреждает, когда она ступает на зыбкую почву.       Она уже замечала это раньше, вплоть до такого же сужения зрачка, но тогда и в прошлый раз она действительно думала об опасных вещах. Предупреждение имело смысл, и Гермиона понимала его причину.       Однако несколько минут назад она думала о Живоглоте. О его рыжей морде, пухлом брюшке и косолапой походке. В этом не было ничего опасного. И всё же глаз моргнул.       Гермиона снова откинулась к койке и положила руку на колени так, чтобы предплечье лежало сверху. Если дело не в Живоглоте, то в чём? Возможно, как и многое другое, это было плодом её воображения, или хитрой магией, созданной лишь для того, чтобы держать её в напряжении.       Гермиона тяжело выдохнула, понимая, что у неё нет сил думать об этом дальше, и мысли снова вернулись к коту. В особенности к самому последнему дню, когда она его видела.       Он вытянулся во всю длину вдоль тощего тела Джинни, спрятав морду в сгибе лапы. Гермиона любила смотреть, как он спит вот так, как морщится носом и протирает глаза, будто пытается отгородиться от света. Он всегда спал крепко, почти не реагируя на прикосновения, даже когда она тыкала его в щёки и гладила по животу.       Он мог преспокойно проспать даже конец света.       Особенно если рядом была Джинни.       Гермиона старалась не слишком часто думать о Джинни, чтобы не делать себе больнее, но теперь, после всего случившегося, наждалась в ней. Не потому, что хотелось найти повод снова сорваться, а потому что Джинни всегда дарила ей ощущение силы. Одно воспоминание о её лице придавало решимость двигаться дальше.       Гермиона чувствовала это даже сейчас, несмотря на разделяющее их расстояние.              Она попыталась восстановить черты по памяти, игнорируя щемящую боль в груди, когда поняла, что после нескольких недель вдали от Джинни сделать это стало гораздо сложнее. Но несмотря ни на что, она ясно помнила её ореховые глаза, глубокий рыжий оттенок волос, россыпь веснушек на носу и бледных щеках. Образ получился таким живым, что казалось, будто она видит Джинни наяву.       От этой мысли сердце сбилось с ритма и, стоило Джинни в её воображении улыбнуться, понеслось вскачь.              Вдруг трекер на руке снова моргнул. Как в прошлый раз, один в один — зрачок предупреждающе сузился. Гермиона рывком поднялась на колени и вцепилась в руку.       Снова у неё не находилось объяснения. В её мыслях не было ничего крамольного, она думала о самом далёком от запретного, и всё же трекер явно на что-то реагировал.       Она не отрывала от него глаз, обводила взглядом линии чернил, снова и снова, пытаясь понять, что именно видит. Первый раз можно было списать на ошибку, но теперь она не сомневалась, что это не так. Трекер ожил.       Но если мысли о Живоглоте приводили к подобной реакции и мысли о Джинни тоже, то как это объяснить?       Как объяснить то, что не имеет никакого смысла.       Что общего в этих мыслях, что она упускает?       Вцепившись в руку и сидя на коленях на полу палатки, Гермиона попыталась последовательно восстановить цепочку своих размышлений.       Всё началось с Игр: она думала о Полумне, затем о смерти, в которой была повинна, но эти мысли посетили её под тяжестью окклюменции. Думать о них было безболезненно, как если бы они были ничем или скорее просто фактами, с которыми она уже смирилась и которые не изменить.       Потом она медитировала практически целый час, в мыслях царила пустота, и дальше она думала о Роне, о том, что Джинни снова учится, о Молли и Артуре, о том, как они там держатся и смотрят ли они её по телевизору. И тогда она тоже была спокойна, но если дело в Джинни, почему трекер не отреагировал раньше? Он отреагировал только на мысль о Живоглоте, хотя в воспоминании о нём не было ничего, что заслуживало бы предупреждения.       Единственным отличием от предыдущих мыслей было то, как у неё защемило сердце.       Она замерла.       У неё защемило сердце.       Сердце начало биться быстрее.       Неужели… нет. Не может быть, чтобы всё было настолько просто.       Но ведь с Джинни, когда она начала восстанавливать в памяти её лицо, трекер не дёрнулся сразу. Он моргнул в тот момент, когда Гермиона осознала, насколько живым получился образ. Когда сердце сбилось с ритма, а воображаемое лицо осветила улыбка.       Сердце сбилось с ритма.       Подозрительно похожее ощущение на то, когда она думала о Живоглоте.       И точно такое же, как сейчас, когда она стояла на коленях и пыталась сложить всё вместе.       Трекер снова моргнул.       Гермиона без промедления вскочила на ноги. Значит…       Она вылетела из палатки и увидела Драко под деревом на другом конце лагеря. Кепка была надвинута на нос, он откинулся затылком на ствол — спал или пытался уснуть. Гермиона бегом бросилась к нему.       Пока она мчалась через лагерь, в голове у неё была только одна мысль, и её шаги звучали так громко, что Драко поднял голову, снял кепку и посмотрел на неё.       У Гермионы появилась гипотеза, которая могла изменить всё. И её нужно было проверить немедленно.       — Малфой, — выдохнула она, остановившись прямо перед ним и опускаясь на колени. — Выслушай меня.       Он выпрямился и сосредоточил на ней всё внимание. Гермиона обхватила обеими руками его предплечье с меткой и нырнула в его разум. Она один раз толкнулась в окклюментную стену — Драко вздрогнул, но не отвёл взгляда, и когда она попыталась снова, сопротивления уже не было. Она ощутила его нервозность, проникая внутрь.       Слушай меня очень внимательно, велела она.       Драко медленно сглотнул и мысленно ответил: Хорошо.       Подумай о чём-нибудь, что тебя будоражит.       Он недоуменно сдвинул брови.       Зачем?       Не спрашивай. Подумай о чём-то, от чего у тебя начнёт учащаться сердцебиение.       Он всматривался в её глаза, прикусывая губу и пытаясь понять, чего она от него хочет. Затем на щеках проступил лёгкий румянец.       Хорошо, отозвался его голос в её голове. У меня есть идея.       Теперь думай об этом и смотри на руку.       Его взгляд опустился к предплечью, которое Гермиона не выпускала из рук. Она ожидала, что он тут же вытолкнет её, но он этого не сделал, и Гермиона тоже не отступила. Сможет ли она увидеть, о чём он думает, да и хочет ли?       Разум Драко наполнился мыслями, и Гермиона легко отмахивалась от большинства, чтобы не захлебнуться, но чувствовала напряжение, с которым он удерживает фокус на том, что она велела. Глаза Драко были прикованы к трекеру на предплечье.       Вся его энергия стекалась в одно место, в дальний уголок сознания, куда он открыл ей путь, но который всё равно оставался спрятан за предназначенными для чужаков окклюментными стенами.       Затаив дыхание, Гермиона наблюдала, как он вызывает эту мысль, как в его сознании медленно проступают очертания лица. Картинка проявлялась не сразу, а по частям: сначала линия подбородка, затем длинные волосы, потом возникли янтарные глаза, а следом — рассыпь едва заметных веснушек на переносице. Гермиона чувствовала пальцами, прижатыми к запастью, как у Драко учащается пульс.       Когда образ почти сложился, она невольно ахнула. Одновременно с ней Драко вздрогнул, потому что трекер на его руке моргнул.       Гермиона выпустила его руку и безвольно опустила свою. Это было именно то, что она искала. Невинная, далёкая от опасной мысль, но трекер отреагировал так же — потому что важен был не предмет мысли, а реакция тела.       Гермиона выскользнула из сознания Драко, стоя с приоткрытым ртом и глядя, как румянец с его щёк расползается на затылок. Она получила ответ, её внезапная гипотеза подтвердилась. Всё, что она видела, складывалось в одно — трекер не мог читать мысли. Он не мог знать, о чём думают трибуты. Он реагировал только на возбуждение, на изменения сердечного ритма и строил свои движения на догадках, не более того.       Однако теперь возникала другая проблема.       Серые глаза Драко смотрели на неё, и на его лице застыло выражение, которое она не смогла прочитать. Он сглотнул.       Мысль, от которой у него разогналось сердце, то самое, что его будоражило, оказалось лицом. Лицом, которое Гермиона знала слишком хорошо.       Драко молча смотрел, как Гермиону настигает осознание.       Это было её собственное лицо.