Шаг во тьму

Тронный зал Рейнфилда сиял в этот день особенно ярко. Высокие окна пропускали мягкий свет осеннего утра, играющий бликами на мраморных колоннах. Под сводами, украшенными гербами и гобеленами с изображением старых побед королевского дома, разносился лёгкий звон шпор и перешёптывание слуг, готовившихся к встрече. Всё выглядело предельно торжественно и будто нарочно вылизано до блеска, словно сама судьба готовила сцену для важного дипломатического фарса. Николас, сидевший на троне, чувствовал, как тяжёлый бархат королевской мантии тянет плечи вниз, но в то же время придаёт ему видимость величия. На его лице играла лёгкая, почти лениво-ироничная улыбка — маска, к которой он привык за последние недели. Позади трона, с правой стороны, стоял Наоми — не как друг и соратник, а в роли секретаря. Перед ним лежала огромная книга с толстыми страницами для протоколов и гусиное перо. Какой идиот вообще придумал, что эту книгу нужно заполнять пером? Он выглядел недовольным ещё до начала встречи: к такому занятию, как стенографирование бесконечных пустых слов, его душа не стремилась. Вскоре двери зала распахнулись, и внутрь шагнул высокий мужчина. Ричард Гримьер — король пиратских островов — двигался неспешно, с той самой осанкой, которую не забыть: смесь военной уверенности и пиратской развязности. Длинный чёрный плащ скользил по полу, золотые украшения на груди блестели, а взгляд его синих глаз сиял почти хищно. Николас поднялся, изображая торжественную радушность: — Ваше Величество, — начал он, голосом мягким, но с долей иронии, — честь для Рейна принимать столь выдающегося гостя, чей флот известен от холодных морей до тропиков. Нико врал как дышал. Ещё утром он ни черта не знал о Пиратских островах. Ричард остановился в нескольких шагах от трона и широко улыбнулся, слегка склонив голову: — Ваше Высочество Николас, будущий властитель Рейнфилда и империи Ренд. Рад, что вы удостоили меня столь тёплых слов. Должен признать, о ваших манерах и остроте ума мне рассказывали. Но теперь вижу всё своими глазами. Наоми вздохнул и начал записывать протокольно: «Обмен любезностями». Несколько минут они обменивались тщательно отшлифованными фразами. Слова лились, как вино из кубка: о красоте города, о славной истории обоих народов, о судьбах, которые будто сплетаются в единый узор. Это напоминало шахматную партию: каждый делал аккуратный, выверенный ход, не показывая настоящих намерений. И вот, после особенно длинного монолога Николаса о «вечной дружбе морей и земель», Ричард вдруг расправил плечи и повернулся к Наоми. — Дорогой секретарь, — сказал он с тем особым пиратским блеском в глазах, — приготовьтесь записывать. Ведь прежде чем обсуждать дела, я обязан представить вам все свои звания. Это требование не только чести, но и традиции. Наоми насторожился. — Я готов, — сухо ответил он, опустив перо к странице. Ричард торжественно прижал руку к груди. — Итак, запишите: «Ричард Первый, милостью волн и бурь король Пиратских островов, повелитель семи гаваней и трёх проливов, хозяин ветров западных и восточных морей, защитник всех изгнанников и искателей свободы, носитель золотого штурвала, великий адмирал архипелага...» Наоми скрипнул зубами, но записывал. Ричард продолжал, словно вдохновение нахлынуло на него: — «Потомок древних морских вождей, избранник океана, друг акул и кошмар торговцев, обладатель жемчужного трона и серебряного якоря, великий кормчий всех пиратов, объединитель островов, победитель бурь...» Николас слушал это с каменным лицом, но глаза его сияли весельем. Он прекрасно понимал, к чему идёт. Ричард не останавливался ещё минуты три. Его титулы росли, как море в прилив: всё более абсурдные, всё более барочные. — «...и, наконец, покоритель сердец морских дев, гроза имперских адмиралов, любимец ветра и солнца!» Сделав величественный жест рукой, он закончил. Наоми откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Страница протокола была полностью исписана. — Всё? — спросил он с надеждой. — Пока да, — с гордостью кивнул Ричард. И тут Николас, мягко усмехнувшись, наклонился вперёд. — А знаете, ваше величество, — сказал он почти шёпотом, — пожалуй, мне тоже стоит представить себя в должном свете. Всё-таки дипломатический этикет требует взаимности. Наоми побледнел. — Нико... — предостерегающе начал он. Но было поздно. Николас торжественно поднял руку и начал: — «Николас, наследный принц Рейнфилда, законный претендент на трон империи, любимец народа и избранник звёзд, защитник обездоленных и приютитель сирот, вдохновитель поэтов и гроза чиновников, владыка собственной скромности...» Он сделал паузу и, подмигнув Ричарду, добавил: — «...а также скромный и неповторимый». Ричард рассмеялся громко и искренне. — Великолепно! — воскликнул он. — Вы понимаете игру, ваше высочество! Николас продолжал, будто вошёл в азарт: — «Повелитель сердец, крушитель оков, первый среди равных, утешитель вдов, опора детей и любимец судеб...» Наоми бешено строчил пером, но его лицо всё сильнее искажалось. — «...господин всех книг и мастер памяти, владыка четырёх сторон света, и, наконец, величайший из скромных!» — Нико!!! — рявкнул Наоми, с силой захлопнув книгу. Перо чуть не сломалось в пальцах. — Хватит! Вы оба! Эхо его голоса прокатилось по залу. Слуги, затаившиеся у стен, испуганно вздрогнули. Николас повернул голову и с видом глубоко обиженного ребёнка посмотрел на Наоми. — Но ведь это было важно для дипломатии... — Дипломатия?! — Наоми шагнул вперёд, размахивая книгой. — Я уже три страницы исписал вашими глупостями! Ещё немного, и эта встреча войдёт в историю как «битва титулов», а не союз двух держав! Может хватит уже своими дипломатическими письками мериться? Ричард, едва сдерживаясь, смеялся в рукав. — Ваш секретарь весьма решителен, — заметил он. — Мне нравится. Наоми тяжело опустился обратно за стол, пробурчав: — Всё. С меня хватит. Никаких больше титулов. Только дела. Тишина повисла в зале на несколько секунд. Николас, всё ещё улыбаясь, сел на трон и мягко кивнул: — Хорошо. Теперь, когда все любезности исполнены... перейдём к сути. Их лица изменились: весёлый фарс уступил место серьёзности. Они перешли из тронного зала в переговорную. Начался настоящий разговор. Наоми, облачённый в скромный белый камзол ангела-секретаря, сидел рядом, у столика для писаря. Перед ним лежала кипа бумаги, чернильница, перо. Ему отводилась роль свидетеля и летописца, но все знали, что он куда больше, чем «простой помощник». И всё же, сейчас он должен был играть именно эту роль — спокойного, бесстрастного чиновника, который фиксирует всё, что произносится. Разговор развивался медленно: они обменивались тирадами о союзах, торговле, общей угрозе. Ричард говорил о море, о том, что пиратские острова — не только вольные гнёзда разбойников, но и оплот свободы, который не потерпит имперского ярма. Николас отвечал тем же стилем: речами о братстве народов, о том, что Рейнфилд никогда не будет рабом империи. Наоми фиксировал всё, изредка бросая взгляд на своего принца. Он слишком хорошо знал Николаса: за маской дипломатического спокойствия всегда скрывалась игра. И эта игра началась почти незаметно. Под столом Николас слегка шевельнул ногой. Сначала Наоми решил, что случайно. Но лёгкий толчок в его колено повторился. Потом повторился снова, чуть сильнее. Он напрягся, не поднимая глаз от бумаги, но сердце в груди ускорило ритм. «Только не сейчас…» — подумал он. Но Николасу никогда не было «не сейчас». — Вы говорите о море, как о доме, — продолжал вслух принц, обращаясь к Ричарду. — Но разве дом не там, где ждут твои люди? Где твой народ может дышать свободно? И в этот момент его колено мягко, но настойчиво скользнуло вдоль ноги Наоми. Перо дрогнуло в руке секретаря. Чернила растеклись, испортив половину строчки. Он едва удержал лицо спокойным. Ричард кивнул, не заметив, что за ширмой приличия происходит маленькая война нервов. — Народ, — проговорил он тяжело, — всегда требует хлеба и свободы. Но он никогда не даст правителю ничего просто так. Вы, молодой человек, должны это знать. Наоми записывал каждое слово, но в груди у него уже начинался пожар. Николас не убирал ногу. Напротив — делал движение ритмичным, будто проверял, сколько ещё его любимый выдержит. — О да, — мягко ответил принц, и его голос прозвучал так убедительно, что Ричард даже не заметил блеск в глазах. — Я слишком хорошо знаю цену, которую платит народ за свою свободу. Пальцы Николаса под столом нашарили край перчатки Наоми. Лёгкое касание, такое, что будто бы и случайное — но слишком осознанное, чтобы спутать. Наоми едва не застонал от отчаяния. Он пытался сосредоточиться на тексте, но буквы расплывались. Внутри него боролись два чувства: ярость от того, что Николас выбирает для флирта именно такой момент, и сладкое, жгучее удовольствие от того, что принц делает это именно с ним, именно так, как только он умеет. «Ты сумасшедший, Нико…» — мысленно выдохнул Наоми, почти уронив перо. — Что скажете о торговом договоре? — спросил Ричард. — Я не стану посылать корабли бесплатно. — Разумеется, — отозвался Николас, поднимая глаза прямо на собеседника. Его голос оставался уверенным, руки были сложены на столе. Никто, глядя на него, не подумал бы, что под столом он ведёт другую, куда более опасную игру. — Но мы ведь говорим не только о товарах. Мы говорим о доверии. О союзе. О том, что однажды ваши острова и мои земли могут стать единым щитом против империи. Его пальцы в это время скользнули выше, почти коснувшись колена Наоми. Тот едва не выронил перо и закрыл глаза на миг, чтобы собраться. Он чувствовал, как всё его тело горит. «Прекрати… прошу тебя…» — хотелось прошептать. Но он не мог. Игра продолжалась. — Союз? — переспросил Ричард, и на его лице мелькнула усмешка. — Союзы рушатся, когда пахнет золотом. Или кровью. — Значит, нужно строить такой союз, что устоит и перед золотом, и перед кровью, — ответил Николас. Под столом он на мгновение задержал руку на бедре Наоми. Едва заметное давление, а потом он резко сдвинул руку на пах Каэдэхары — и того пронзило дрожью. Он не мог больше записывать — текст превращался в каракули. Чернила пачкали пальцы, листы. И именно тогда Ричард, наблюдая за странной паузой, прищурился. Его пиратский инстинкт, привыкший замечать любую мелочь, не подвёл его. Он резко откинулся на спинку кресла и, хрипло рассмеявшись, бросил: — Господа… вы уж простите моряка, но у меня глаз намётан. Может, конечно, показалось… но если вы двое думаете трахаться за переговорным столом, то хотя бы дождитесь, пока я уйду! Эти слова ударили, как пушечное ядро. Наоми застыл, лицо его побледнело и тут же вспыхнуло краской. Николас же, напротив, лишь чуть приподнял бровь, позволив себе тонкую, почти ленивую улыбку. — О, капитан, — протянул он мягко, словно это было всего лишь невинное замечание. — У вас воистину зоркий глаз. Но уверяю вас: если бы мы решились на такое безрассудство, вы были бы первым, кого мы пригласили бы свидетелем. Наоми едва не поперхнулся воздухом. Ричард снова расхохотался, но в его смехе была доля насмешки и вызова. — Славно, славно! — прогремел он. — Но держите свои руки при себе, принц. Дела — делами, а похоть… ну, похоть оставьте на ночь. Тронный зал наполнился звонким эхом смеха Ричарда, который до сих пор не мог забыть, как дерзко Нико обыграл его замечание. Смех смолк, но на губах пиратского короля ещё дрожала усмешка. — Ну, — сказал он, наклоняясь вперёд, локти легли на массивный дубовый стол, — вы забавный парень, принц. У вас острый язык и, как я вижу, горячие руки. Но это всё шутки. Вернёмся к делу. Николас лениво провёл пальцами по подлокотнику трона. Его взгляд оставался мягким, почти ласковым, но за этой оболочкой скрывалась железная воля. — Разумеется, — сказал он, и голос его вновь обрёл дипломатическую гибкость. — Дело в том, что мы не можем позволить империи укрепить своё господство на море. Если ваши острова останутся нейтральными, они первыми станут мишенью. Но если вы будете рядом с Рейном — вместе мы станем бастионом, который выдержит любую бурю. — Слова красивые, — буркнул Ричард. — А что вы можете предложить конкретно? Наоми аккуратно продолжал писать, хотя руки его всё ещё помнили дерзкие прикосновения принца под столом. Каждая буква выходила слишком тщательно, словно он пытался этим усмирить сердце. Николас сделал паузу, потом вдруг мягко улыбнулся — и словно случайно положил ладонь на плечо Наоми. Лёгкий жест, в котором не было бы ничего необычного… если бы не лёгкое сияние, пробежавшее по коже юноши. Наоми вздрогнул, перо в его руках дрогнуло. Небольшая вспышка света на миг прорезала зал, как будто утреннее солнце сквозь стекло. Ричард заметил. Его глаза, суровые и прищуренные, расширились. Он медленно откинулся на спинку кресла, глядя то на Наоми, то на принца. — Ты это серьёзно? — прогремел он, но в голосе его не было ужаса, только изумление. — Это что, ангел у тебя за плечом сидит?! Настоящий? Наоми почувствовал, как вены обожгло стыдом. Он хотел было что-то сказать, но Нико опередил его. — Настоящий, — спокойно сказал он, слегка склонив голову набок, словно признавая очевидное. — Мой свет. Моя защита. И да, — уголки его губ тронула дерзкая усмешка, — моя любовь. Ричард уставился на них, а потом… расхохотался так, что даже своды зала задрожали. — Ха-ха-ха! — он хлопнул ладонью по столу, что кубки на полке задребезжали. — Да чтоб меня акула сожрала! Я уж думал, меня ничем не удивишь… А ты не только ангела в союзники привёл, но ещё и трахаешься с ним? Николас выдержал его взгляд с ледяным спокойствием, чуть склонив голову. — Я никогда не стыдился того, кого люблю, — ответил он мягко, но твёрдо. Наоми едва не утонул в этом взгляде, но заставил себя вновь вернуться к бумагам. Перо дрожало. Ричард ещё немного посмеялся, потом резко оборвал смех и вытер уголки глаз. — Чёрт возьми, парень, ты мне нравишься, — сказал он, наконец. — Смелый. Дерзкий. Нахальный. С таким и в бой идти можно. Он протянул руку, и Нико с ленивой грацией пожал её, даже не поднимаясь с трона. — Значит, договор заключён? — уточнил принц, и в его голосе была тихая победа. — Заключён, — кивнул Ричард. — И я тебе скажу: союз скреплён не чернилами, а тем, что я своими глазами видел твою наглость. Империи такой как ты не по зубам. Наоми поспешно отметил: «Соглашение заключено». Но пальцы его дрожали. Ричард хлопнул ладонью по столу. — Ну что ж! А теперь, — его голос взлетел, словно морской рёв, — к чёрту эти ваши официальные церемонии! Давайте отметим всё это пиром! Пусть будет мясо, вино и смех, чтоб стены дрожали! Николас, улыбаясь, взглянул на Наоми. — Что скажешь, свет мой? — спросил он тихо, но так, что Ричард услышал. — Отметим союз, скреплённый не только словом, но и радостью? Наоми поднял глаза, и хоть его лицо было серьёзным, в глубине глаз дрожала улыбка. — Если это ваш приказ, ваше высочество, — сказал он строго, но сердце его билось так сильно, что слова прозвучали почти как признание. Ричард расхохотался снова. — Приказ? Ха-ха! Да у вас тут всё на приказах держится, даже любовь, похоже! Ладно, хватит болтовни. Где у вас тут погреба? Ведите меня! И с этими словами он поднялся, как буря, и весь зал наполнился шумом, гулом предстоящего пира.

***

Куникудзуши шёл в глубину квартала, где фонари висели гуще, чем звёзды на небе, и каждый светился мягким, тёплым, но тревожным светом, словно пытался скрыть то, что должно было остаться в тени. Толпа вокруг уже не радовала его — слишком много лиц, слишком много голосов, запахов, приторного смеха. Всё это наваливалось на него давящей волной, пока шаги сами не завели в сторону, куда он не планировал идти. Он не сразу понял, что потерял Кадзуху. Сначала ему казалось, что друг идёт чуть позади, что стоит лишь оглянуться — и он увидит знакомый силуэт, чуть приглушённую улыбку, услышит спокойный голос. Но стоило обернуться, как толпа сомкнулась, и никого не оказалось рядом. Сердце Дзуши дрогнуло, но паники не было. Скорее — странное, тягучее чувство неизбежности. Будто он должен идти именно туда, куда ведут его ноги. Фонари редели. Голоса становились тише. Музыка сливалась в далёкий гул, похожий на прибой, и скоро исчезла совсем. Дзуши остановился. Перед ним был узкий переулок, уводящий прочь от веселья, и что-то в нём притягивало сильнее, чем весь шумный квартал вместе взятый. — Чёрт… — пробормотал он себе под нос, но всё равно шагнул вперёд. Переулок был пуст. Лишь бумажные фонари качались на ветру, словно указывали дорогу, и мягкий свет их отражался на влажной мостовой. И тогда он увидел её. Женскую фигуру. Тонкую, почти невесомую, в простом кимоно, знакомом до боли. Тот самый узор. Те самые складки. Волосы — тёмные, длинные, собранные, как всегда. Лицо… — Ма… — вырвалось у Дзуши, и дыхание перехватило. Она стояла спокойно, будто ждала его. Её глаза блестели в свете фонарей, но в них не было того тёплого огня, который Дзуши помнил. Ни малейшего проблеска нежности. Лишь холод, прозрачный и бездонный, как лёд. — Ты… — голос дрогнул, но он тут же сжал зубы. — Не может быть. Она сделала шаг вперёд. Улыбка её была лёгкой, но неприятной, как тень улыбки, нарисованная на маске. — Ну здравствуй, Куникудзуши, — произнесла она. Голос был материнским, и в то же время нет. В каждой интонации сквозила чужая сила, слишком спокойная, слишком уверенная. — Сколько лет, сколько зим. Дзуши выхватил клинок. Не думая. Инстинктом. Лезвие блеснуло в отблеске фонарей, и он рванулся вперёд. — УБЕРИСЬ ИЗ ЕЁ ТЕЛА! — сорвалось у него, когда он почти добежал. Удар — быстрый, точный. Но фигура качнулась, словно лёгкая вуаль, и лезвие прошло в пустоту. Женская ладонь легла на его грудь — едва касаясь. Но этого касания хватило, чтобы его отбросило назад, как от удара молотом. Он врезался в стену, с глухим стуком скатившись по камню. Воздух вышибло из лёгких, клинок едва не выскользнул. Но он поднялся. Снова. Всегда. — Трус… — выдохнул он, сплёвывая кровь. — Прятаться за чужим телом… за её лицом… Она рассмеялась. Голос был знакомым и чужим одновременно. Смех матери, но с искажённой интонацией — в нём сквозила насмешка демона, не знающего жалости. — Ах, дитя… Всё ещё цепляешься за иллюзии? — она склонила голову. — Хочешь услышать правду? Дзуши шагнул вперёд, клинок в руках дрожал от напряжения. — Говори. Она приблизилась, её шаги были почти неслышны. Свет фонарей играл на её лице, делая его то ангельским, то демоническим. — Она никогда не любила тебя, Куникудзуши, — произнесла женщина, и в каждом слове чувствовался удар. — Никогда. Для неё ты был обузой. Слишком много боли, слишком много напоминаний о том, что она потеряла. — Лжёшь… — хрипло прошептал он, но клинок уже опустился чуть ниже. — Я не лгу, дитя, — голос был мягок, почти ласков. — Она сама позвала меня. Сама отдала своё тело. Добровольно. С облегчением. Ты думаешь, я отняла его силой? Нет. Она устала. Она никогда не любила тебя. Слова обрушивались, как молоты. Дзуши отступил, но стены переулка будто замкнулись вокруг, не оставив пути назад. — Замолчи! — крикнул он и рванулся вперёд. Клинок пронзил воздух. Женщина снова качнулась в сторону, легко, играючи. Её пальцы коснулись его запястья, и меч выскользнул. Дзуши рухнул на колени, задыхаясь. Она присела рядом. Ладонь её скользнула по его щеке — холодная, чужая, но такая знакомая по памяти. — Бедное дитя, — прошептала Везельвул в голосе его матери. — Ты всё ещё ищешь любовь там, где её никогда не было. Слёзы обожгли глаза, но Дзуши сжал кулаки. — Ты врёшь… даже если это правда… даже если она… — голос дрогнул, но он заставил себя поднять голову. — Ты не получишь меня. Никогда. В её взгляде мелькнула тень — то ли раздражение, то ли интерес. — Смело. Но глупо, — мягко произнесла она. — И всё же я увижу, как твоя решимость треснет. Я увижу, как твоё сердце разорвётся. Она выпрямилась, медленно отступая. — Запомни, дитя: всё, что ты ищешь, разрушит тебя. И когда придёт час, ты сам позовёшь меня. И с этими словами она исчезла в тени, словно растворилась в воздухе. Дзуши остался на коленях, тяжело дыша, с пустыми руками и сердцем, будто пронзённым сотней клинков. Но в груди его тлела искра. Искра, которая не даст ему умереть. — Даже если так… — прошептал он. — Я найду её. Я найду правду. И разрублю тебя, демон. Клянусь. Фонари качнулись. Ветер прошёл по переулку. И снова всё вокруг было пусто. Куникудзуши стоял посреди узких улочек Ли Юэ, его ладони сжимали дневник отца до белых костяшек пальцев. Взгляд был остекленевший, в голове гремело от ярости, смешанной с болью. Встреча с Везельвулом оставила после себя тяжёлый осадок — тело матери, искажённое демоном, её холодные глаза, лишённые тепла, и слова, которые раздирали его изнутри: «Мать никогда не любила тебя. Я отдала своё тело добровольно». Каждое слово, как игла, вонзалось глубже, подрывая его последние опоры здравого смысла. «Я отомщу», — прошептал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце колотилось, словно пытаясь вырваться наружу, разум захлестывала ярость, превращая окружающий мир в расплывчатую, тусклую массу. Улицы, здания, лица прохожих — всё мерцало, как в дымке. В глазах Куникудзуши мелькали образы матери, Натаниэля, Кадзухи, всех, кого он любил, но кто теперь, казалось, предал его. И вдруг, в глубине души, словно легчайший ветер, прокрался необычный покой. Сначала он пытался его игнорировать, списать на усталость или на нервное истощение, но чувство росло, обволакивая его как мягкий туман. Ярость и горечь не исчезли, но их острота стала притупляться. Сердце, которое ещё минуту назад билось в бешеном ритме, теперь как будто слушало нечто постороннее, направляющее его. Из-за поворота перед ним появилась фигура. Лёгкая, грациозная, почти парящая над землёй. Свет фонарей играл на её волосах волосах, отражаясь в глазах, которые мерцали хитроумной смесью озорства и древней мудрости. Это была Яэ Мико, кумихо, чьё имя он слышал в шёпотах наставника, но никогда не видел лицом к лицу. Её взгляд останавливался на нём, и мир вокруг мгновенно терял остроту — улицы, шум, тусклое освещение — всё становилось размытым фоном, в центре которого был только он. — Куникудзуши, — сказала она мягко, почти шёпотом, но голос её звучал внутри его головы, обволакивая, словно шелковая ткань. — Ты позволил гневу захватить себя. Я прошу тебя, покинь этот город. Он дернулся, пытаясь оттолкнуть ощущение, что кто-то вторгся в его внутренний мир. — Ты… ты не понимаешь! — его голос дрожал, смешанный с яростью и растерянностью. — Я не могу просто уйти! Она… она всё испортила! Она улыбнулась, но улыбка была тихой и одновременно всепоглощающей. — Я понимаю, — сказала Мико, делая шаг ближе, каждый её шаг будто замедлял время вокруг него. — Я знаю, что ты потерял, что ты видел. И всё это ужасно, но твоя ярость разрушает тебя. Она слепит глаза и не даёт видеть путь вперёд. Куникудзуши стиснул зубы, сердце колотилось сильнее. Он чувствовал, что теряет контроль. Мико продолжала: — Я могу помочь тебе. Не здесь, не сейчас — просто уйти. Уйти и сохранить разум. Ты больше не один. Каждое слово, словно капля, падала на горячую поверхность его души, охлаждая её, одновременно возбуждая. Внутри него появлялся конфликт: желание мстить, сжечь всё дотла, и внезапное понимание, что это приведёт только к его собственной гибели. — Я… я не могу… — пробормотал он, но слова застряли в горле, как будто кто-то их заблокировал. — Слушай меня, — мягко, но настойчиво сказала Мико, — твоя ярость важна, но не твоя жизнь. Ты должен сохранить себя. Для того, чтобы завершить всё, что начато. Я прошу тебя, Куникудзуши, оставь Ли Юэ. Её голос теперь был почти гипнотическим. Он чувствовал, как напряжение в мышцах спадает, как страх и боль становятся менее остроконечными. Словно кто-то осторожно раздвигал его внутренние стены, оставляя его уязвимым, но спокойным. Он видел, как Мико медленно приближается, и с каждым её шагом ощущение спокойствия усиливалось. Его руки опустились, кулаки разжались, дыхание выравнивалось. Он пытался сопротивляться, но силы не было. Ему казалось, что он растворяется в этом мягком сиянии, которое исходило от неё. — Я не могу — я… — его голос исчез, оставляя только слабый шепот. — Ты можешь, — мягко сказала Мико. — Ты должен. Для себя. Для всех, кого ты любишь. В глазах Куникудзуши мелькнула ярость, ещё мгновение назад всепоглощающая, но теперь она была размытой, приглушённой. С каждым её словом и шагом он чувствовал, что последние остатки ярости уходят, растворяясь в мягкой уверенности, которую она излучала. — Я… уйду, — сказал он почти шёпотом, и впервые за долгое время ощущение облегчения прошло сквозь всё его тело. Мико слегка наклонила голову, как бы одобряя. Она протянула руку, и Куникудзуши, не осознавая, почему, сделал шаг навстречу. Его разум был пуст, только чувство покоя и лёгкого ужаса перед тем, как потерять контроль полностью. Внутри него разрушались последние барьеры — мысли о мести, страх перед будущим, беспокойство о прошлом. Он больше не думал, он просто шёл за Мико, ведомый её чарами. Улицы Ли Юэ теряли форму, здания и фонари исчезали в расплывчатых пятнах, оставляя только их двоих. — Пойдём, — произнесла она мягко, её голос звучал как музыка в тишине, — оставь всё это здесь. Ты должен выжить, Куникудзуши. Он кивнул, без слов, без сопротивления, позволяя её вести. Каждый шаг становился легче, ярость и страх растворялись полностью, оставляя только безмятежность. Его разум медленно очищался, оставляя место для нового начала. И вот, наконец, он покинул каартал, ведомый Мико, полностью утратив способность сопротивляться её воле, но находя странное облегчение в этом подчинении. Его прошлое, его потери, его боль — всё осталось позади, растворяясь вместе с пейзажем, который исчезал за их спинами. Куникудзуши ушёл, ведомый кумихо, лишённый разума, но сохранивший жизнь. А Мико, словно тень древнего демона и мудрой наставницы, наблюдала, как он исчезает из поля её зрения. Куникудзуши брёл по тёмным улицам Ли Юэ, почти не различая дороги перед собой. Его шаги были неровными, словно он двигался не по собственной воле, а влекомый какой-то чуждой силой. Ему казалось, что сердце его уже не принадлежит ему самому: оно билось ритмом, который задавал мягкий голос кумихо, наполнявший его разум до краёв. Улицы квартала красных фонарей остались позади — гул голосов, звон смеха, мелькание ярких красных и золотых фонарей. Теперь перед ним тянулись всё более пустынные улочки, где лишь редкие огни освещали путь, а вдали слышался шум моря, перекатывающийся в ночной тишине. Шаг. Шаг. Шаг. Он не знал, куда идёт. Тело двигалось само. Разум был погружён в мягкую, обволакивающую тьму, и казалось, что если он остановится, то рассыплется, как глиняная статуэтка, ударившаяся о камень. И вдруг — резкая тяжесть на плече. Чья-то ладонь, крепкая, уверенная, встряхнула его. — Дзуши! — раздался звонкий голос, наполненный живостью и тревогой. — Очнись! Куникудзуши моргнул, как будто вынырнул из глубокой воды, и резко обернулся. Перед ним стоял рыжеволосый парень, глаза которого светились розоватым оттенком — редким, почти фантастическим цветом. В этом взгляде читалась не только решимость, но и родственное тепло. — Нат… — прошептал Куникудзуши, узнав двоюродного брата. — Ты, блин, чуть не упал лицом в канаву, — хмыкнул Натаниэль, но в его голосе слышалась заметная тревога. — Что с тобой случилось? У тебя вид, будто ты был не здесь. — Что ты здесь...? — Ты написал, что поехал охотиться на кумихо, вот мы и решили вам помочь. Рядом с ним стоял другой — выше ростом, с широкими плечами. Его тёмные волосы спадали на лоб, глаза блестели привычным холодом. Это был Кай, двоюродный брат Кадзухи. Его присутствие сразу ощущалось тяжёлым и основательным, словно он был глыбой камня, неподвижной и надёжной. К слову, о глыбе. На его поясе красовался гео Глаз Бога. У Натаниэля он тоже был — электро Глаз Бога висел на шее, как амулет. — Ты совсем не в себе, Райдэн, — тихо сказал Кай, прищуриваясь. — Что тут произошло? Куникудзуши провёл ладонью по лицу. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но вместе с этим он почувствовал, как возвращается ясность. То, что ещё минуту назад казалось мягким сном, теперь выглядело как вязкий морок, оставивший тяжёлый осадок в груди. — Я… — он запнулся, с трудом находя слова. — Я видел её. Кумихо. Она… она говорила со мной. И я… чуть не ушёл за ней. Натаниэль нахмурился, его взгляд вспыхнул тревогой. — Кумихо? Здесь? Ты серьёзно? — Более чем, — Куникудзуши выдохнул и впервые за долгое время почувствовал, как дрожат его руки. — Она заставила меня забыть обо всём. Я даже… я даже перестал думать о Кадзухе… При этих словах сердце больно кольнуло. Лицо брата, его образ в толпе, как он исчез — всё это вернулось резким уколом памяти. — Кадзуха! — вырвалось у него. — Я ведь… я его так и не нашёл! Кай и Нат переглянулись. В глазах одного читалась серьёзность, в глазах другого — паника. — Где он? — спросил Кай, его голос прозвучал тяжело, как удар молота. Куникудзуши отчаянно мотнул головой. — Мы разделились в квартале красных фонарей. Я не заметил, как его потерял… потом всё завертелось. Я потерялся в толпе… потом встретил мать… а потом… кумихо. Он говорил торопливо, сбивчиво, но каждый его обрывок фраз был наполнен правдой. Нат положил руку ему на плечо. — Тогда мы не можем терять времени. Если он один и там бродит эта тварь… — он не договорил, но в его глазах полыхнула решимость. — Мы должны вернуться и найти его. Кай молча кивнул. Он не нуждался в словах — его взгляд говорил всё за него. Куникудзуши чувствовал, как остатки морока спадали с него всё быстрее, с каждой секундой возвращая ясность. Но вместе с этим приходило и чувство вины: он оставил Кадзуху одного. — Пошли! — выдохнул он и первым шагнул вперёд. Они втроём быстрым шагом двинулись обратно к кварталу. Ли Юэ ночью жил своей особой жизнью — где-то вдалеке слышался шум рынков, крики торговцев и смех моряков, шум машин. Но чем ближе они подходили к кварталу красных фонарей, тем гуще становился этот шум, переплетаясь с музыкой, звонким хохотом женщин и гулом мужских голосов. Фонари горели ярко-красным, бросая блики на каменные стены. Толпы прохожих сновали туда-сюда, и даже ночью жизнь здесь кипела. — Как мы его найдём среди этой толпы? — спросил Нат, пытаясь перекричать шум. — Мы должны, — упрямо ответил Куникудзуши. — Я знаю, что он здесь. Я это чувствую. И он действительно чувствовал — тонкую, едва уловимую ниточку, связывающую его с Кадзухой. Она тянулась куда-то в глубь квартала, туда, где толпа была ещё гуще. Они начали протискиваться сквозь людской поток, и каждый шаг давался всё труднее. Шум становился оглушительным. Запахи алкоголя, благовоний и дешёвых духов смешивались, вызывая лёгкое головокружение. — Сюда! — указал Куникудзуши, сворачивая в боковую улочку. Натаниэль и Кай последовали за ним без вопросов. Им не нужны были объяснения: они доверяли его интуиции. И вот — перед ними снова замаячил вход в один из увеселительных домов. Тот самый, где всё началось. — Здесь, — прошептал Куникудзуши. — Он где-то внутри. Они переглянулись. В глазах Ната сверкала решимость, Кай сжал кулак так сильно, что костяшки побелели. Куникудзуши чувствовал, как сердце сжимается от страха, но и наполняется силой. — Мы найдём его, — сказал он, больше самому себе, чем остальным. — Во что бы то ни стало. И втроём они шагнули в клубящийся, пьяный, яркий и опасный мир квартала красных фонарей, туда, где их ждали тайны, опасность и… Кадзуха.

***

Над огромным залом висела тяжесть веков: глухие своды, уводящиеся в бесконечную тьму, колонны, расчерченные причудливыми рунами, и сквозные окна с витражами, из которых не лился свет мира, а только холодный блеск чужих звёзд. Это не был замок в привычном смысле — больше похоже на организм, где камень жил и дышал; где стены помнили крики сотен поколений, а пол под ногами отдавал отголосками шаги тех, кто пришёл сюда прежде. В глубине, на возвышении из чёрного обсидиана, располагалось место, где обитала сама тьма — точка, из которой исходили приказы, тихие, но точные, словно капля кислоты. Она сидела по-особому — не так, как люди обычно восседают, не так, как дворяне на своих тронах; Буэр выглядела частью этой архитектуры, органичным образом в камне и тени. Её тонкая фигура была обёрнута в ткань, которая поглощала свет, и от неё исходило ощущение, что она сама — и есть тень. Но из-под этой тени струился звук: арфа, не обычный инструмент, а собранный из костей и струн, выращенных в недрах бездны. Ноты её были холодны и стройны. Они не были мелодией во смысле человеческого уха — скорее, это был счёт, ритм, призыв, сканирование: в звуках звучали и имена, и местоположение, и судьба тех, кому они предназначались. Она играла тихо, и каждый аккорд, каждый приём казался вырезанным лезвием. В этих переливах можно было услышать шаги по снегу, писк полевых мышей, гул колоколов в далёком горнистом мире — всё перемешанное так, будто сама мысль была музыкой. Зал затихал; даже каменные создания — демонические фигуры, высеченные в нишах, — казались прислушивающимися. Когда Буэр отставляла ладонь, арфа издавала долгий, тянущийся резонанс, который не умирал, а просто растворялся в тёмном пространстве, оставляя за собой легкий запах серы и старых страниц. Она склонила голову, и глаза её, слишком светлые и странно бирюзовые, блеснули в полумраке. — Шестьдесят процентов, — произнесла она, не глядя в сторону трона, словно говорила самой себе и вселенной одновременно. Её голос был лёгким, но в нём слышалась подкованность — та самая точность, при которой любое слово являлось вычислением. — Шестьдесят процентов от общего числа охотников. Они найдены и подвязаны нитями. Мы знаем, кто они, где они собираются и кто их ведёт. Слова её не были вопросом или заявлением — это было констатирование факта. И в этой простоте — разрушительное хладнокровие. С трона на лёгком возвышении поднялся человек. Он не торопился, шёл размеренно, как тот, кто привык управлять временем и судить по нему. Его одежда была простой, но богатой; белые волосы лежали как собственная тьма, и глаза — те, что меняют цвет — сейчас мерцали оттенком, который не относятся к земной палитре. Люцифер поднял голову, и его лицо, обычно обрамленное улыбкой, на мгновение стало строгим: не сердитым, а внимательным, заинтересованным слушателем, которому скальпель фактов интереснее всяких драм. — Спасибо, — сказал он мягко. Слова его не были лестью, но мелодичностью своей могли растопить лёд. — За работу. За точность. За то, что ты умеешь слышать то, что не слышно другим. Буэр кивнула. Она не искала похвалы; она искала результат. И результат был — 60 процентов. Для кого-то это число было бы так себе, но для неё и её хозяина — это возможность для одного фатального удара. Люцифер сделал шаг к краю платформы и, не сводя глаз с демоницы, продолжил в рассуждающем тоне, словно просто проговаривал вслух: — Шестьдесят процентов… Интересно. Достаточно ли это для того, чтобы устроить единственный крупный акт? Чтобы собрать и выжать всех в один сосуд? Если мы соберём большинство охотников в одном месте — и если это место станет местом бойни, а не убежищем — то их уязвимость будет абсолютной. Он расплылся в полумягкой улыбке, играющей на губах, и воздух вокруг словно охладел от его спокойствия, потому что в его словах звучала не просто мысль, а безупречный расчёт. — Скажи, — продолжил он, — кто именно среди них наиболее опасен? Какие у них центры сбора? Где находятся лидеры?? Буэр отставила руку, и струнный инструмент внезапно зажужжал — звук, подобный прошепту сотен серебряных нитей. Она что-то проверяла, высчитывала, формировала карту из человеческого движения. — Сборы начнутся там, где их гложет надежда. Не там, где они сильны, а там, где они уязвимы, — ответила Буэр. — В тех местах, где люди предпочитают верить в чудо. В городах-пересадках, где их готовят к выступлению. Там, где их души еще сыты иллюзиями о спасении. Пиитические ритуалы, учения магистров, собрания по случаю — эти места уже опознаны. Мы направили к ним мягкие шёпоты, и многие откликнулись. Но если план, о котором мы узнали правдив... то большинство охотников соберутся в одном единственном месте ещё до первого дня следующего года. Люцифер кивнул, и в этом кивке была маска удовольствия и лёгкого восхищения. — Ты знаешь, — сказал он, — как я люблю, когда мир сам подводит себя под наши сети. Один малый обман — и вся армия идёт на казнь добровольно. Его пальцы сжали край мраморного парапета, и искры в его взгляде загорелись. Не злость; скорее восторг изощрённой мысли. — Помнишь ту ночь, когда ангел поверил в мелкую ложь? — продолжил он, и голос его стал ещё тише, как бы рассказывая интимную историю. — Я заложил в его ухо нужную мысль, едва заметную, как перышко. Это была не жестокость — скорее слово, сыгранное в нужной тональности. Каэдэхара Наоми поверил. Уверовал. И стал играть нам на руку. Его усилиями мы рассорим охотников с драконами. И тогда всё станет ещё проще. Буэр улыбнулась узкой, почти незаметной улыбкой. В её глазах блеснула зависть — не к власти Люцифера, а к его интеллекту — способности вмешиваться так тонко, чтобы мир сам пожелал встать у его ног. — Малый обман — великая машина, — произнесла она. — Но это только пол дела. Остальное — в точности исполнения. В умении сделать так, чтобы не было сопротивления. Люди, ангелы, охотники — все они живут стереотипами. Подбросишь им нужный образ — и они сами поверят, почему-то угадывая истины. Они верят тому, кто говорит громче и увереннее. Разве нет? — Верно, — подтвердил Люцифер. — Их гордость и вера — два самых лёгких средства управления. И если ангел, с его высокими стандартами и нравственным верхом, поверит в нечто маленькое… если он захочет услышать песнь о спасении, он поведёт других. И вот тогда мы получим возможность грохнуть всех врагов разом. Он сделал ещё один шаг, приблизившись к центру зала; плитка под ногами издавала тихий, организованный звук. Демонический свет витражей падал на его лицо, подчеркивая прекрасные черты Ксавье Лоуренса. — Но — сказал он затем, и в голосе его появилась небрежная тень заботы, — тогда нужно быть готовыми. Нужно рассчитать, кто из них для нас реально представляет угрозу, а с кем справятся и низшие. Мы не можем уничтожить мир одним безрассудным взмахом — нам нужна стратегия. И, главное, чтоб после нашего главного действия не уцелел ни один даже самый ничтожный охотник. Но главное — Каэдэхара Кадзуха. Пришло время вернуть украденное назад. Буэр отставила чашу арфы в сторону и полностью повернулась к нему; в её движениях чувствовалась грация и вековая уверенность. Она знала об охотниках всё: их слабости, их ритуалы, их привычные убежища. И теперь, когда картина собиралась, она могла говорить конкретно. — Сначала — уязвимые. Потом — лидеры, — проговорила она. — Мы отрежем головы тех, кто способен вдохновлять, и оставим позади тех, кто только следует за ними. Так у нас останется минимальная оппозиция. И через пару таких актов… их система рухнет. Люцифер сложил ладони, словно принимал не предложение, а готовую формулу. Ему нравилось, когда всё было чётко. — А если кто-то попытается вмешаться? — спросил он. — Если кто-то заметит, что это не случайность? Буэр слегка улыбнулась холодно: ей нравилась эта очевидная глупость смертных, которые всегда думают, что их роль — случайность. — Мы подготовим ложные следы, — ответила она. — Мы всегда оставляем следы, которые укажут в ложную сторону. Мы оставим память о буре, а не о руке, что её вызвала. Люди любят видеть «судьбу» за тем, что мы делаем. Им проще принять болевые образы, чем правду. И когда они начнут искать, их поиски лишь истощат их. Люцифер провёл ладонью по подбородку, вглядываясь в глубину зала, где ряды ниш и коридоров делали его похожим на паутину. — Очень аккуратно, — промолвил он, — и я хочу, чтобы у нас была гарантия. Я не люблю сюрпризы. На случай, если охотники окажутся не такими глупыми, как кажется, у нас должна быть сеть. Люди, которые уже находятся у нас под контролем — информаторы, шпионы, те, кто считает себя на нашей стороне. Убедись, что у нас есть нескольких из них, глубоко в среде охотников. Пусть они будут мастерами текста, или учителями, или теми, кто владеет ключами. Мы не должны полагаться на одно окно. Война — это не азартная ставка. Буэр кивнула. Она понимала, что от слова до действия — путь, где нужен каждый винтик. Она знала, как собирать и плести. И в её голове уже выстраивался план взаимодействия: как замедлить, как вскрыть, как превратить следы погибших в урок для прочих. — Мы уже имеем несколько таких агентов, — сказала она, — глубоко в их рядах. Не все они знают, кем являются по сути. Некоторые действуют по убеждениям, мы им лишь немного помогли. Одним словом — работают нам на благо. — Хорошо, — тихо ответил Люцифер. Его голос на секунду стал по-настоящему человеческим, почти усталым. — Тогда начинай координировать их. Своди точки, усиливай их взаимосвязь. Важно, чтобы они не понимали, с какой силой играют. Чем меньше осознания — тем меньше паники, и тем спокойнее выполнение. Он посмотрел в сторону огромной арки, где тонкие искры демонического света пробегали по несуществующим стрункам — и думал вперёд, считая не людей, а формы и вероятности. — И ещё, — добавил он спустя мгновение, — сделай так, чтобы среди них возникла легенда о «спасителе», который знает ответ. Пусть они собираются не ради битвы, а ради утешения. Они придут с открытым сердцем, а мы принесём молот. Хотя... а ведь легенда уже есть. Просто приобщи нас в эту самую легенду о Лучезарном и всё. — Лучезарный мог бы стать для нас не меньшей проблемой, чем для Нибелунга. Если в мире ещё остались потомки Каслана, то любой демон находится в опасности. — Оставь это на драконов. В крайнем случае я лично убью Лучезарного. Буэр вновь взяла арфу. Её пальцы пробежали по струнам, и мелодия стала другой — более резкой, более направленной. Она рисовала карту в воздухе: города, которые служат магнитом, личности, которые можно купить, места, где вера стоит выше страха. Её музыка работала не только на слух, но и на стены: в ней рождались замыслы, которые незаметно проникали в умы тех, кто не был защищён. — Я начну с маяков, — сказала она. — С тех, что держат свет и говорят о приходе помощи. Мы подменим голоса проповедников, и они станут нашим шёпотом. Они станут следовать за нами. И когда придёт время — мы сожмём их в кулпк. Люцифер улыбнулся, и в этой улыбке не было злобы; в ней была почти отцовская гордость за то, как искусно всё сплетено. Он любил видеть, как мир двигается по его расчётам, и как друзья и слуги исполняют роль актёров в огромной трагедии. — Тогда не медли, — сказал он наконец. — Пусть этот план воплотится в жизнь. И помни: когда придёт час, мы не должны оставлять крючков, из которых можно вырваться. Мы сделаем так, чтобы их надежда стала их сетью, и пусть никто и никогда не думает, что это была не их собственная воля. Буэр кивнула в знак согласия, её руки едва касались струн. Её музыка затихла, и на какое-то мгновение в зале воцарилась абсолютная тишина — та тишина, что предшествует движению, которое изменит многое. В ти, словно в преддверии урагана, собралась сила намерения: жертвоприношение, рассчитанное до секунды, — и в этом было нечто смертельно красивое. Люцифер отошёл на секунду в сторону, глянул на карту, что внезапно появилась в тёмной глубине, и тихо произнёс, почти про себя: — Пусть они придут, и пусть они верят. Тогда их падение будет величественным. И для многих — несомненным уроком. В этой фразе не было ни усталости, ни жалости. Было лишь абсолютное понимание природы игры: тот, кто умеет ткать иллюзии, всегда управляет не только теми, кто имел дело с чудом, но и временем, в котором чудо произрастает. И в этот момент, под звуки последних глухих аккордов, демоническое логово готовилось к тому, что его замысел начнёт воплощаться в мир, где некогда жили охотники — те, кто думал, что защищает человечество.