Шаг во тьму

Стальные коридоры гремели от страшной битвы. Хаборим обрушивал шквал ударов на Кадзуху, тот же как мог их отбивал. Разница в силе была очевидна. Даже не смотря на то, что за три года Кадзуха стал намного сильнее, Хаборим был намного, намного сильнее. Демон игрался с ним, нанося хаотичные удары, не подчиняющиеся никакой логике. Кадзуха же как мог парировал, разворачиваясь с помощью силы ветра и фехтования. Однако все удары Кадзуха отразить не мог. В такие моменты ему помогал Леон, который попросту парировал удар демона, либо отсекал ему руку или ногу. Вот только его атаки наносили Хабориму нулевой урон. Демон даже не видел смысла их отражать. Рапира Леона не была освещена ангелом, следовательно демонам она никакого урона не наносила. Извернувшись от очередной серии яростных атак, Кадзуха подпрыгнул, перевернулся в воздухе и взамхнул клинком. К его удивлению, меч не столкнулся с сопротивлением и даже что-то задел. Когда Кадзуха приземлился, он увидел, что демон стоит спиной к нему, шокированно замерев. — Ого... А ты умеешь удивлять Кадзуха, — Хаборим медленно повернулся. На его щеке виднелся порез, из которого текла горячая золотая кровь. В отличие от ран, нанесенных Леоном, эта не заживала. — Даже смог меня ранить... Не зря я сохранил тебе жизнь в тот день. В этот момент из-за спины демона выскочил Леон, который ещё секунду назад был нокауте. Он нанес несколько колющих и режущих ударов, которые демон не успел заблокировать и отскочил к Кадзухе. Хаборим срегенерировал почти моментально, однако на его лице заиграла улыбка. Кадзуха бросил на Леона секундный взгляд и понял: что-то в пирате изменилось. Кадзухе было почти физически некомфортно стоять с ним рядом. Он ощущал давление, исходящее от Леона. Иногда, во время охоты, такое же давление исходило от Дзуши. В такие моменты Райдэн сражался в несколько раз отчаяннее обычного. — Ох, похоже я недооценил тебя, парень, — Хаборим облизнулся. — Твой боевой дух уникален. Удивительно, я чувствую, как он волнами льется из твоего тела, но... зачем ты его сдерживаешь? Почему ты не хочешь показать мне всю свою мощь? — Ты этого не достоин, — огрызнулся Леон. Хаборим улыбнулся шире и развел руки в стороны. — Ты лжешь, — сказал он. — Ты просто знаешь, что ранишь Кадзуху, если выложишься на полную. Или даже убьешь его... "О чем это он? — Кадзуха стоял в стойке, готовясь к новому шквалу атак. — Что ещё за боевой дух?" — Заткнись! — Леон вскинул рапиру. — Что ты все время агрессируешь? — Хаборим наклонил голову вбок и встал в стойку. — Может назовешь своё имя? — Леоне де Кантиэлло. — де Кантиэлло... — протянул демон. — Аристократ что-ли? Давно я не убивал аристократов... Однако почему-то ты кажешься мне знакомым... Неважно! У меня есть идея! Хаборим указал на Кадзуху. — Я хочу равный, честный бой. Дай мне распечатать боевой дух Кадзухи, молю! Он просто не может быть слабаком, ведь он сын своего отца! — Само собой, — пробормотал Леон, но тут же собрался. — И как ты это собрался делать?!! Думаешь я тебе позволю?!! Хаборим сорвался с места, и уже через мгновение Леон получил сильный пинок в грудь, от которого отлетел метров на двадцать. Демон же набросился на Кадзуху, молниеносным ударом выбил клинок из его рук и зажал его шею ладонью. — Сейчас будет больно. Кадзуха ощутил ужасную боль, будто внутри его тела взорвалась бомба. Все его чувства обострились на максимум и он почувствовал что-то, чего не чувствовал ранее, совершенно новое, полностью контролируемое чувство. Оно захлестнуло его волнами так, что он потерял себя, окунувшись в эти ощущения с головой. Его сознание уплывало. А демон отошёл в сторону. Леон почувствовал как от Кадзухи неистовыми волнами растекается неистовая сила духа, которая была сильнее его и даже Эйса. Однако у Леона не было времени приводить в чувства Кадзуху — он справится и сам. Сейчас важнее бой с демоном. — Вот теперь можем общаться на равных, Леоне, — спокойно сказал Хаборим. — А скоро к нам подключится Кадзуха. Начнем? Воздух в зале перестал звенеть. Теперь он гудел — низко, тяжко, от знойного жара, исходившего от двух фигур. От Леона, чья рапира вспыхнула алым пламенем, пожиравшим сам воздух. И от Хаборима, чьи огненные татуировки на теле вспыхнули ослепительным сиянием, превратив его в живую статую из светящейся лавы. — Вот так-то лучше! — прогремел Хаборим, и его голос зазвенел, как раскалённый металл. Он сделал шаг вперёд, и пол под его босыми ногами почернел и оплавился. — Покажи мне, на что способно пламя того, кто прячет свою истинную силу! Леон не ответил. Всё его существо было сосредоточено. Ярость на демона, тревога за Кадзуху, лежащего без движения, и та самая, долго сдерживаемая мощь, которую демон назвал "боевым духом" — всё это сплавилось в единую, раскалённую докрасна решимость. Он выдохнул, и из его рта вырвался клуб дыма. Рапира в его руке перестала быть просто сталью. Она была сердцем маленького солнца. Хаборим атаковал первым. Не ударом, а выбросом. Он резко сжал кулак перед собой, и из его ладони вырвался сгусток жидкого огня, летящий со скоростью пушечного ядра. Леон не стал уворачиваться. Он рассек его. Его рапира описала в воздухе быстрый, точный зигзаг, и сгусток распался на две половинки, которые с рёвом разнесли участки стены из клинков позади него. — Недурно! — крикнул Хаборим, уже находясь в движении. Он ринулся вперёд, его атака была серией коротких, взрывных ударов ладонями и предплечьями, каждый из которых оставлял в воздухе шлейф малинового пламени. — Но пламя — это не только меч! Это — взрыв! Это — ярость! Леон отступал, парируя и уворачиваясь. Его стиль был полной противоположностью демону — не грубая сила, а смертоносная точность. Каждый выпад его рапиры был подобен укусу змеи — быстр, точен и обжигающе горяч. Он целился в суставы, в точки скопления огненных рун, в глаза. Огонь на его клинке был не хаотичным, а сконцентрированной, режущей дугой в тысячи градусов. — Ты сдерживаешься! — Хаборим отбил очередной выпад, и их пламя столкнулось с громким шипением, как вода, попавшая в раскалённое масло. — Я чувствую в тебе пустоту, Леон! Глубину, которая жаждет заполниться! Ты мог бы быть таким сильным! — Заткнись! — рявкнул Леон, впервые перейдя в контратаку. Он не просто ударил — он взорвался. Пиро Глаз Бога на его перевязи вспыхнул, и от его тела во все стороны рванула волна алого огня, вынудившая Хаборима отпрыгнуть. В следующее мгновение Леон оказался над ним, рапира занесена для удара сверху, похожего на падение метеора. Хаборим встретил удар не блоком, а захватом. Его ладони, пылающие так, что сквозь огонь просвечивали кости, сомкнулись вокруг рапиры. Металл зашипел, но не сломался. Они замерли в мертвой точке, лицом к лицу, в эпицентре бушующего огненного смерча, созданного столкновением их сил. — Смотри! — крикнул Хаборим, его лицо, искажённое восторгом, было в сантиметрах от лица Леона. — Мы похожи! Ты ищешь пределы в битве! Ты жаждешь силы, которая не вписывается в твои человеческие рамки! Присоединяйся к нам! Стань демоном! Стань Князем Неистового Огня! Твоё пламя станет вечным! Твоя ярость — бесконечной! Ты будешь сражаться, пока мир не обратятится в пепел! В глазах Леона вспыхнуло нечто большее, чем гнев. Вспыхнуло отвращение. Воспоминание. Команда. Эйс. Запах моря и крови. Обещания, данные друзьям. Дурак Томо, пытающийся выдавить из него улыбку. — Я, — прошипел он, и его голос был тише рева пламени, но от этого лишь страшнее, — никогда не стану таким, как ты. Потому что ваша сила — это трусость. Это побег от боли, от памяти, от ответственности. Вы не становитесь сильнее. Вы просто перестаёте быть тем, кем были. С силой, рождённой чистой ненавистью, он вырвал рапиру, оставив на ладонях демона дымящиеся борозды. И атаковал снова. Но теперь его стиль изменился. Он стал агрессивнее, непредсказуемее. Леон перестал сдерживать то, что демон называл "боевым духом". Он выпустил на волю не просто силу. Он выпустил свою историю. Каждый удар теперь нёс в себе всю тяжесть его жизни: грязное имя, рабство, пиратство, мечты о спокойной и счастливой жизни... Его огонь стал другим. Он перестал быть просто жарким. Он стал колючим. Из него вырывались сгустки, похожие на зазубренные кинжалы, он закручивался в смерчи, которые не просто жгли, а рвали плоть и металл. Он бил не только рапирой — он бил локтями, коленями, даже нанес пару ударов головой. Хаборим, впервые за бой, перестал улыбаться. На его лице появилось выражение сосредоточенного, почти научного интереса, смешанного с растущим азартом. — Да! Да! Вот оно! — Он отбивался теперь с полной серьёзностью, его удары стали жёстче, быстрее. Он парировал огненные кинжалы взрывами из собственных ладоней, рубил смерчи ударами, похожими на удары гигантского молота. — Вот та пустота! Она питает тебя! Она делает тебя уникальным! Отдайся ей! Стань её господином! Но Леон уже не слышал. Он был в трансе боя. Он двигался так, как никогда раньше, его тело повиновалось не уму, а инстинкту выживания и мести. Он наносил удары, которые, казалось, нарушали законы физики, используя взрывы пламени у своих ног для немыслимых ускорений и смен траектории. Они сошлись в центре зала в последнем, сокрушительном столкновении. Леон, собрав всё пламя в точку на острие рапиры, ринулся в пронзающий удар. Хаборим, собрав всё пламя своих рун в кулак, встретил его прямым ударом. Раздался мощный взрыв, который отбросил их в разные стороны. Леон врезался в стену из клинков, слыша треск своих рёбер. Его рапира выпала из ослабевших пальцев. Всё тело горело — и от своего пламени, и от удара. Хаборим отлетел дальше, его фигура на миг полностью скрылась в облаке дыма и огня. Когда оно рассеялось, он стоял на колене. По его телу, разрывая татуировки, текли струйки золотой крови. Его левая рука висела плетью, явно сломанная в нескольких местах. Но на его лице… на его лице сияла самая широкая, самая искренняя улыбка за весь бой. — Превосходно… — выдохнул он, поднимаясь. Его рука начала с хрустом срастаться. — Просто превосходно, Леоне де Кантиэлло. Ты… ты заслужил мое полное уважение. Я не обращу тебя силой. Но предложение остаётся в силе. Дверь всегда открыта. Леон, сквозь туман в сознании, видел, как демон медленно отступает вглубь разрушенного зала, растворяясь в тенях и языках пламени. — Заткнись… — прошептал Леон, но сил крикнуть уже не было. Мир потемнел у него на глазах. Перед тем как потерять сознание, он услышал ещё один звук. Не звон стали. Не рев огня. А тихий, нарастающий шум ветра. И увидел, как мимо него, шатаясь, но с невероятной, сфокусированной яростью в кленово-алых глазах, проходит Кадзуха. Его клинок был снова в руке, и вокруг лезвия крутился не просто ветер, а настоящий, сконцентрированный смерч из лезвий воздуха, готовый снести всё на своём пути. Воздух ещё дрожал от жара битвы с Леоном, пахло озоновой гарью и оплавленной сталью. Хаборим, почти залечив свои раны, стоял, наблюдая за тем, как к нему приближается Кадзуха. Но это был уже не тот Кадзуха, что был минуту назад. Из его глаз ушла слепая ярость, сменившись холодной, отточенной в пепле воспоминаний решимостью. Ветер, который всегда был его союзником, теперь вился вокруг него не просто потоком, а кольчугой из невидимых лезвий, с низким, угрожающим гулом. В одной руке — Иссин. В другой — невидимый, но ощутимый груз: боевой дух, который Хаборим высвободил в нём. Это была не просто сила. Это была сфокусированная воля, память, и осознание своей боли. — О, вот и ты, — проворчал Хаборим. Огонь на его татуировках пригас, уступив место тусклому, тлеющему свечению. Он принял боевую стойку, но теперь она была иной — более сбалансированной, фундаментальной. Пальцы сложились в специфические позиции. — Проснулся, наконец? Кажется, что в тебе что-то изменилось. Ну, давай посмотрим, что это за изменение. Он атаковал первым. Но не сгустком пламени, не взрывной волной. Он просто исчез с места и появился перед Кадзухой, его кулак, лишённый теперь огненного ореола, летел по идеальной траектории к солнечному сплетению. Это был удар, лишённый излишеств, но несущий в себе многовековой опыт рукопашного боя. Кадзуха не отступил. Он встретил удар. Не мечом, а ладонью, обёрнутой вихрем. Ветер сгустился перед его рукой, создав упругую, режущую подушку. Кулак Хаборима врезался в неё с глухим стуком, и демон отшатнулся, удивлённый не силой, а принципом — он ожидал уклонения или парирования клинком, но не такой прямой встречи. — Интересно, — бросил Хаборим, тут же переходя в серию ударов ногами — низких, подсекающих, высоких, рубящих. Каждый удар был образцом боевого искусства, идеально выверенным и смертоносным. Кадзуха отвечал симметрично. Он не просто парировал ветром. Он использовал его как продолжение своего тела. Ветер толкал его в сторону для уклонения, усиливал его собственные удары, сбивал с толку демона внезапными порывами, мешавшими балансу. Его фехтование стало основой, вокруг которой вился смертоносный танец стихии. Иссин сверкал, но не в бешеных, яростных атаках, как раньше, а в чётких, экономичных выпадах, каждый из которых был направлен в уязвимые точки, открывавшиеся на долю секунды в идеальной технике демона. — Ты научился, — сквозь зубы процедил Хаборим, блокируя удар меча предплечьем, но тут же отпрыгивая от режущего вихря, который Кадзуха направил ему под ноги. — Научился не просто ненавидеть. Научился использовать эту ненависть. Но это всё ещё слабость. — Это не ненависть, — тихо, но чётко сказал Кадзуха, впервые заговорив. Его голос был ровным, холодным, как сталь его клинка. — Это ответственность. Хаборим фыркнул, сделав резкий выпад, его пальцы сложились в "когти", целясь в горло. Кадзуха отбил атаку гардой меча и контратаковал с разворота, ветер усилил его движение, сделав его почти невидимым. — Ответственность? За слабых? За того офицера? — Хаборим парировал, но на его предплечье осталась тонкая, дымящаяся царапина от сконцентрированного ветра. — Кэйа Альберих достиг своего предела. Он был храбр, ярок, талантлив. Но его доброта, его честь были цепями. Они не давали ему стать сильнее. Убив его, я не забрал жизнь. Я поставил точку в истории, которая дальше могла только деградировать. Каждая его слово било по Кадзухе сильнее любого удара, но теперь тот не терял контроля. Он пропускал их сквозь себя, превращая в топливо для своей ярости, но не выпуская её наружу бесконтрольно. Его атаки становились ещё точнее, ещё опаснее. — А тебя, — продолжал Хаборим, уворачиваясь от серии молниеносных выпадов, каждый из которых оставлял в воздухе свистящую трассу, — я пощадил. Посмотрел в твои глаза тогда и увидел потенциал. Глубину. Боль, которая могла выковать нечто великое. Я дал тебе цель. Мотив. И что же? — Он резко ускорился, прорвавшись сквозь вихревой барьер локтем и нанеся удар в грудь Кадзухе. Тот успел подставить клинок, но сила удара отбросила его на несколько шагов. — Ты потратил три года, чтобы научиться немного лучше владеть мечом и ветром? Чтобы продолжать жалеть слабых? Защищать тех, кто всё равно сгорит в первом же жарком пламени? Ты разочаровал меня, Кадзуха. Слабоки должны умирать. Таков закон природы. Кадзуха выпрямился, вытирая кровь с губ. Его глаза горели. — Твоя философия — трусость, Хаборим. Ты называешь это естественным отбором? Это не отбор. Это бегство. Ты не становишься сильнее, убивая тех, кто, по-твоему, слаб. Ты просто уничтожаешь всё, что может однажды стать сильнее тебя самого, из страха перед этим. Ты не веришь в рост. Ты веришь только в господство сиюминутной силы. Кэйа… — голос Кадзухи дрогнул, но не сломался, — Кэйа не достиг предела. Его убили. И его смерть не была точкой. Она была семенем. Оно проросло во мне. И не ненавистью, а пониманием. Пониманием того, что истинная сила — не в том, чтобы не иметь слабостей, а в том, чтобы защищать то, что слабее тебя, и через это становиться сильнее. Хаборим слушал, и на его лице впервые появилось нечто, похожее на раздражение. Не злость от сопротивления, а глубокая, принципиальная досада. Его огненные татуировки снова вспыхнули, но уже не ярко, а угрюмым, багровым светом. — Сентиментальный вздор, — прошипел он. — Мир устроен проще, Кадзуха. Сильные пожирают слабых. Это закон вселенной, от микробов до богов. Ты со своей добротой и состраданием — аномалия. Ошибка, которую нужно исправить. Я сохранил тебе жизнь, чтобы увидеть, станешь ли ты хищником. Но ты остался жертвой с зубами. Пора закончить этот неудачный эксперимент. Намерения демона изменились. В его движениях исчезла игра, исчезло наслаждение от боя. Появилась холодная, методичная решимость убить. Его атаки стали проще, тяжелее, безрассуднее. Он перестал беречь себя, полагаясь на свою регенерацию, и обрушил на Кадзуху всю мощь, смешав огонь с совершенством рукопашной техники. Кадзуха встретил этот финальный шквал, стоя на месте. Он больше не уворачивался так активно. Он принимал, парировал, отвечал. Ветер вокруг него завыл на самой высокой ноте, сгустившись в почти видимый барьер из режущих потоков. Он использовал всё: фехтование, трюки, подсмотренные у Дзуши, медитативную концентрацию, которой учила Яэ, и ту самую, новую, жгучую силу духа, которую Хаборим в нём разбудил. Но использовал её не для разрушения, а для защиты. Для того, чтобы удержать позицию. Чтобы не пропустить демона к всё ещё лежащему без сознания Леону. Чтобы доказать свою точку не словами, а сталью и волей. Бой перешёл в финальную, изматывающую стадию. Хаборим, раздражённый и непреклонный, против Кадзухи, ставшего не просто охотником, а живым воплощением принципа, который демон презирал всем своим существом. Стены крепости продолжали рушиться от столкновения их сил. Адреналин, боль и ярость были единственным, что не давало Леону провалиться в полную тьму. Он видел, как Кадзуха, весь в крови и пыли, держит оборону против неумолимого напора Хаборима. Видел ту самую, презрительную уверенность демона, который считал их принципы слабостью. И в этот момент в Леоне, сквозь туман отчаяния, вспыхнул не рассудок, а чистейший пиратский инстинкт: удар в спину, когда враг увлечён. Он не думал о сломанных рёбрах, о тлеющей в руке рапире, которая была полностью бесполезна. Он собрал остатки сил, ту самую пустоту в душе, что так интересовала демона, и рванул вперёд. Не крича, не рыча — в абсолютной, хищной тишине. Его движение было не быстрым, а мгновенным — срывом с места, преодолением дистанции в один миг, словно пространство сжалось. Даже Хаборим, с его опытом тысячелетий, на долю секунды запоздал. Запах крови и ярости Леона слился с окружающим хаосом, отвлекая его внимание от Кадзухи. Повернуться он успел. Увидел искажённое болью и решимостью лицо пирата, увидел сверкающую, пусть и потускневшую, точку рапиры, направленную ему в основание черепа. Но отразить — нет. Вместо этого демон совершил невозможное. Его рука, та самая, что только что парировала удары Кадзухи, метнулась назад не для блока, а для захвата. Он не отклонил удар — он поймал его. Его пальцы сомкнулись на лезвии ниже острия с силой гидравлического пресса. Раздался звонкий, болезненный треск. Рапира выдержавшая столкновение с демоническим пламенем, сломалась пополам. Следующее движение было ещё быстрее. Та же рука, не выпуская обломка стали, рванулась вперёд и впилась в горло Леона, поднимая его с земли. Леон забился в немой агонии, ноги беспомощно задергались в воздухе. — Скучно, — произнёс Хаборим, и в его голосе не было даже злости. Была усталость. Разочарование ребёнка, сломавшего слишком простую игрушку. — Ты мог бы быть лучше. Но выбрал путь мстительной тени. Убивать тебя… в этом нет искусства. Ты недостоин быстрой смерти. Его свободная рука поднялась. Указательный палец, кончик которого на мгновение раскалился докрасна, медленно, почти нежно приблизился к лицу Леона, к его широко открытому, полному немого ужаса глазу. — Но ранить… ранить стоит. Чтобы помнил. Чтобы твоя пустота всегда ныла от моего прикосновения. Палец вонзился в правый глаз. Не было звука, лишь влажный, отвратительный хруст. Леон не закричал. Его тело выгнулось в немой судороге. Хаборим выдернул палец, и то, что осталось от глаза, было невыразимо. Демон с лёгкостью швырнул обмякшее тело Леона в сторону — не просто отбросил, а метнул его через весь разрушенный зал, в чёрный провал, зиявший на месте рухнувшей стены. Тело пирата исчезло в темноте. — ЛЕОН! — рёв Кадзухи был вырван из самой глубины души. Это был не крик ужаса, а вопль абсолютной, всепоглощающей потери и ярости. Он бросился вперёд, забыв про оборону, про стиль, про всё. В его глазах стояла только пропасть, поглотившая товарища. Хаборим повернулся к нему, и на его лице расцвела новая улыбка — не радостная, не азартная, а едкая, ядовитая, полная глумления. — Вот он, твой "сильный", защитник слабых! — он засмеялся, и смех его был похож на скрежет камней. — Сломан, выброшен, как мусор. И ты следующий, Кадзуха. Ты и все твои жалкие идеалы. Мир сильных не для таких, как… Его слова были заглушены новым, оглушительным грохотом. На этот раз обрушился не просто потолок. В нём появилась дыра, из которой, как падающая звезда, обрушился сноп ослепительного багрового пламени. Пламя сгустилось в фигуру, которая врезалась в пол между Кадзухой и Хаборимом с силой метеорита, вздыбив волну обломков и жара. Когда пыль и огонь рассеялись, на колене, опираясь на огромный, дымящийся двуручный меч, стоял человек. Высокий, мощный, в тёмном, обгоревшем по краям плаще. Его красные волосы были всклокочены, лицо, обычно холодное и замкнутое, сейчас было искажено тихой, сокрушительной яростью. Пламя лизало лезвие его меча и плескалось в его алых глазах. Дилюк Рангвиндр. Он медленно поднял голову, и его взгляд, полный леденящей ненависти, уставился не на Кадзуху, а прямо на Хаборима. — Ты, — его голос был низким, хриплым от долгого молчания и копящегося гнева, — говорил о моём брате. И, не дожидаясь ответа, Дилюк двинулся. Не побежал — пошёл. Но каждый его шаг оставлял на полу оплавленный след. Он взмахнул мечом, и волна пламени, не хаотичная, как у Леона, и не дикая, как у демона, а сконцентрированная, тяжелая, как расплавленный металл, рванула к Хабориму. Это был не выстрел. Это был прилив. Стена огня, которая не оставляла места для уклонения. Хаборим, всё ещё с ухмылкой на лице, попытался было встретить её взрывом собственной мощи. Но его пламя, столкнувшись с пламенем Дилюка, не погасило его, а было поглощено, втянуто и переварено. Волна ударила в него, отшвырнув от Кадзухи через весь зал. Демон врезался в стену из клинков, разнеся её в щепки. Дилюк остановился перед Кадзухой, не оборачиваясь, его широкие плечи заслонили собой поле боя. — Вставай, — бросил он через плечо, его голос не предлагал вариантов. — Он ещё не закончил. И мы с ним тоже. За Кэйю. И за твоего пирата. Хаборим, поднимаясь из обломков, с которой его отшвырнула волна пламени, тщательно вытирал с лица струйки золотой крови, сочащейся из новых трещин. Его ухмылка потухла, сменившись холодной, сосредоточенной злобой. Перед ним стояли двое: охотник, чью философию он презирал, и мститель, чью боль он считал законной, но слабой. — Брат Кэйи, значит, — прошипел Хаборим, его огненные татуировки вспыхнули с новой силой, заливая зал алым и золотым светом. — Не страшно. И тебя убью. Дилюк не ответил. Он лишь развернул свой меч, и пламя на нём сменило цвет с багрового на холодный, почти белый жар. Он был молчаливым шквалом, тишиной перед ударом бури. Кадзуха, поднявшись рядом с ним, перехватил его взгляд. Никаких слов не понадобилось. Потеря Леона связала их общим, жгучим обязательством. Ветер вокруг Кадзухи завыл на новой, резкой ноте, сгущаясь не в барьер, а в острые, невидимые клинки, готовые рассечь что угодно. Хаборим атаковал первым, решив разорвать их союз сразу. Он метнулся не в Дилюка, а в Кадзуху — как в более слабого и травмированного звено. Его кулак, обёрнутый сгустком пламени, нёсся, чтобы размозжить голову. Но Кадзуха не был один. Дилюк шагнул вперёд, и заблокировал удар. В этот миг Кадзуха действовал. Он не стал атаковать демона в лоб. Используя вихрь под ногами, он взмыл вверх, перевернулся и обрушил сверху удар, усиленный сконцентрированным смерчем, который впился демону в плечо, не пробив броню из плоти и огня, но откинув его назад. Хаборим, отброшенный, взревел и выплюнул веер жидкого огня. Дилюк провел мечом перед собой. Его собственное пламя, тяжёлое и плотное, встало стеной, поглотив атаку демона. Но Хаборим уже был рядом, его нога, словно молот, обрушилась сверху. Дилюк парировал удар плоскостью меча, но сила была такова, что он с хрустом осел на одно колено. В этот момент Кадзуха, приземлившись, провёл рукой по воздуху. Ветер сжался в невидимый шнур и ударил Хабориму по ногам, пытаясь подсечь. Демон лишь споткнулся, но этого хватило, чтобы Дилюк, собравшись с силами, сбросил его и нанёс горизонтальный разящий удар. Так начался их танец. Дилюк — непоколебимый утес, чьи удары были медленнее, но неотвратимы, как горный обвал. Его пламя было не взрывным, а коррозийным, оно не жгло, а разъедало демоническую сущность. Кадзуха — вихрь, неуловимый и смертоносный. Его ветер был его третьей рукой, то отвлекающей, то атакующей, то поднимающей его для неожиданных ударов с воздуха. Они не мешали друг другу. Напротив. На какое-то время бой застыл в хрупком, ужасающем равновесии. Хаборим, с его опытом и яростью, отбивал атаки двоих, его собственный огонь смешивался с огнём Дилюка в ослепительных каскадах, а ветер Кадзухи разрывал эти каскады, создавая хаос. Демон даже начал насмехаться, парируя удар меча Дилюка предплечьем, покрытым коркой застывшей лавы. — Вы хорошо синхронизированы! — кричал он, отбивая вихревой клинок Кадзухи взрывом из ладони. — Как пёс и его тень! Но даже два слабых огня не составят одно сильное пламя! — Ты говоришь слишком много, — сквозь зубы процедил Дилюк. Его дыхание стало тяжелее, на лбу выступил пот, смешивающийся с сажей. Хаборим, увлечённый парированием его мощных ударов, начал чуть дольше задерживаться после блока, готовясь к контратаке на Кадзуху. Дилюк сделал вид, что замахивается для очередного тяжёлого удара. Хаборим, как и ожидалось, приготовился к встречному блоку, слегка развернув корпус. Но Дилюк не ударил. Он толкнул. Всей массой своего тела и силой разгона он вогнал свой меч не в блокирующее предплечье, а в отставленную для баланса левую руку Хаборима, в районе локтя. Раздался не крик, а оглушительный хрясь. Не звук резания плоти, а звук ломающейся божественной стали о проклятую плоть. Лезвие меча, пропитанное не просто силой ангела, а гневом всей линии Рангвиндров и освящённое в пламени феникса, прошло сквозь демоническую плоть, мышцы, сухожилия и кость. Рука Хаборима, от кисти до локтя, отделилась от тела и с глухим стуком упала на пол, где ещё мгновение дёргалась, изливая на камень поток золотой, кипящей крови. Наступила тишина. Хаборим замер, глядя на культю, из которой хлестала энергия его сущности. Его огненные татуировки погасли, а затем вспыхнули с такой яростью, что осветили весь бесконечный зал багровым адским светом. Его лицо исказилось нечеловеческой гримасой боли и безумия. Он попытался регенерировать. Плоть на культе затрепетала, потянулась… и остановилась. Святой огонь, оставшийся в ране, жег её изнутри, не давая сомкнуться. — МОЯ… РУКА… — его голос был уже не голосом, а рёвом раненого зверя, смешанным со скрежетом тысячей клинков. Он перестал быть мастером боевых искусств, философом силы. Он стал чистой, необузданной яростью. Его взгляд, полный первобытной ненависти, упал на Кадзуху. На того, кто начал всё это. — ТЫ! — Хаборим сорвался с места. Он больше не использовал технику. Он использовал массу, скорость и неистовство. Как живой таран, он проломил остатки стены, игнорируя удар Дилюка по спине, который оставил глубокую, дымящуюся борозду, но не остановил его. Кадзуха, увидев летящую на него тушу чистого безумия, инстинктивно приготовился уворачиваться, собрал ветер для рывка в сторону. Но он увидел в глазах Хаборима не просто желание убить. Увидел намерение стереть его в пыль, пройти через него, чтобы добраться до Дилюка, до всех остальных. И в этот миг он понял: у него не хватит скорости. Но Дилюк понял это на мгновение раньше. — КАДЗУХА, В СТОРОНУ! — крикнул он, но было поздно. Хаборим был уже в полупрыжке, его единственный кулак, собравший всю оставшуюся мощь, летел в грудь Кадзухе. И тогда Дилюк сделал то, что делал всю жизнь. Защитил того, кто не мог защитить себя в этот миг. Он не стал толкать Кадзуху. Он шагнул вперёд. Он встал между летящим демоном и охотником. Он успел поднять меч для парирования. Но это был не удар для парирования. Это был удар, в который Хаборим вложил всё — всю ярость, всю боль, всю оставшуюся сущность. Кулак демона встретил клинок. И клинок не выдержал. Звук был ужасен. Не звон, а сокрушающий грохот ломающегося металла и костей. Меч изогнулся и вырвался из рук Дилюка. Кулак Хаборима, потеряв часть силы, но не остановившись, прошёл дальше. Он ударил Дилюка в грудь. Это не было проникающим ранением. Это было сокрушением. Удар такой силы, что рёбра, грудина — всё сплющилось и превратилось в единую кровавую кашу. Дилюк не отлетел. Его просто отбросило назад, как тряпичную куклу. Он ударился о стену и рухнул на пол, недвижимый. Его плащ быстро пропитался кровью, растекавшейся по камню. Его глаза, ещё секунду назад полные ярости, остекленели и смотрели в бесконечный стальной свод. Хаборим, истощённый этим последним, отчаянным ударом, тяжело дыша, стоял над ним, его культя всё ещё сочилась. Затем он медленно повернул голову к Кадзухе, который стоял в нескольких шагах, застыв в шоке, его лицо было белым как мел. На лице демона не было торжества. Была только усталость и удовлетворение мясника, закончившего работу. — Твой щит сломан, мальчик, — хрипло прошипел Хаборим. — Теперь твоя очередь. Но Кадзуха уже не слышал. В его глазах горело только одно: безжизненное тело Дилюка и пропасть, поглотившая Леона. И в этой тишине, после жертвы, внутри него что-то окончательно переломилось, застыло и заострилось, как лезвие, готовое к последнему, отчаянному удару. Ветер вокруг него замолк, сменившись ледяной, абсолютной тишиной, более грозной, чем любой рёв. Тишина, последовавшая за падением Дилюка, была звонкой, леденящей душу. Кадзуха стоял, вцепившись в дрожащую рукоять Иссина, его взгляд прыгал от безжизненного тела Рангвиндра к фигуре Хаборима. Демон, тяжело дыша, стоял над своим поверженным врагом, словно хищник, наслаждающийся добычей. Его культя всё ещё дымилась, но в глазах горел тусклый, удовлетворённый огонь. — Один на один, — прохрипел Хаборим, медленно поворачиваясь к Кадзухе. Его движения были скованными, лишёнными прежней грации, но от этого не менее смертоносными. — Философия против реальности. Посмотрим, что перевесит. Кадзуха не ответил. Слова застряли в горле, сдавленные комом ужаса, ярости и горя. Всё, что у него осталось — это меч и ветер. И холодная, пустая решимость устоять. Хотя бы ещё на минуту. Хотя бы до конца. Он атаковал первым, отчаянным рывком, пытаясь застать демона врасплох. Клинок свистнул, рассекая воздух, усиленный сгустком ветра. Хаборим парировал удар остатком предплечья, отбив клинок с такой силой, что Кадзуха едва удержал оружие. Контратака последовала мгновенно — короткий, взрывной удар ногой в живот. Кадзуха успел подставить скрещенные руки, но сила удара отбросила его через весь зал. Он врезался в груду обломков, боль пронзила спину, в ушах зазвенело. Он поднялся. Снова. И снова. Каждый раз Хаборим бил сильнее, точнее, безжалостнее. Демон больше не играл. Он методично ломал. Удар в плечо — онемение руки. Удар по ногам — Кадзуха спотыкался. Ветер, его верный союзник, уже не мог защитить — он лишь немного смягчал удары, разбрасывал пыль в глаза демону, давал секунду на передышку. Но этого было мало. Силы покидали его. Кровь заливала один глаз. Он отступал, метр за метром, к краю пропасти, куда сбросили Леона. — Видишь? — голос Хаборима звучал приглушённо, сквозь звон в ушах Кадзухи. — Без щита. Без помощи. Ты — просто мясо. Твои идеалы разбиты вместе с твоими костями. Очередной удар — в грудь. Кадзуха услышал треск. Не рёбер. Не пламени. Треснуло что-то внутри него. Дух? Воля? Он отлетел, упал на спину, глядя в багровый, клубящийся от дыма свод. Меч выпал из ослабевших пальцев. Ветер вокруг него затих, иссяк. Он проиграл. Леон погиб. Дилюк погиб. Он один. И сейчас… Хаборим приближался, его тень накрывала Кадзуху. Демон поднял единственную руку для финального удара. Его лицо было безразличным. Как будто он собирался раздавить насекомое. В этот миг, из самой глубины чёрной пропасти позади Кадзухи, вырвался звук. Не крик. Не рёв. Резкий, пронзительный свист рассекаемого воздуха. Свист, знакомый Кадзухе — свист клинка, но другого, более лёгкого, более стремительного. Хаборим, сосредоточенный на добыче, лишь на долю секунды отвлёкся. Этого хватило. Из пропасти, как выпущенный из катапульты снаряд, вылетела фигура. Она была обугленной, окровавленной, одна сторона лица представляла собой ужасную, залитую чёрной запёкшейся кровью рану на месте глаза. Но левая рука сжимала клинок. Не рапиру. Прямой, узкий, похожий на стилет меч из тёмного, тускло мерцающего металла — освящённое серебро, выкованное для убийства нежити. Вокруг клинка вился призрачный, голубоватый свет — след мощного благословения. Видимо это был один из первых освещенных Наоми клинков. Кому же он принадлежал? Впрочем, это не важно... Леоне де Кантиэлло. Он был живым воплощением ярости и боли. Его прыжок был не атакой, а актом самопожертвования на скорости. Он не целился в сердце или голову. Он целился в то, что было ближе всего — в сжатую для удара кисть Хаборима. Освящённый клинок, не встретив сопротивления, прошел сквозь плоть и кость как по маслу. Большой палец на единственной оставшейся руке Хаборима отлетел в сторону, оставляя за собой дугу золотистой крови. Демон завыл. Не от боли — от шока, от ярости, от унижения. Его убийственный удар сорвался, рука дёрнулась в сторону. Кадзуха, собрав последние силы, откатился прочь от тени смерти. Леон приземлился на колено между Кадзухой и демоном, его тело тряслось от напряжения и потери крови. Он повернул голову, и Кадзуха увидел его оставшийся глаз. В нём не было ничего человеческого. Только холодный, бездонный океан боли, в котором тонуло безумие, но на поверхности плавала стальная, непоколебимая решимость. И что-то ещё… пугающая пустота. Тот самый боевой дух, о котором говорил Хаборим, теперь не сдерживался, а вырывался наружу, но не как пламя, а как леденящий смертельный холод. Он был на грани. Не между жизнью и смертью — между человечностью и чем-то иным. — Леончик… — прохрипел Кадзуха, не веря своим глазам. — Молчи, — отрезал Леон, его голос был хриплым шёпотом, будто пропущенным через раскалённый песок. Он не сводил глаза с Хаборима, который, сжав окровавленную культю, смотрел на них с новой, безумной яростью. — Держись сзади. Но Кадзуха видел. Видел, как кровь течет по лицу Леона, как его левая рука, держащая клинок, дрожит от перенапряжения, как ноги едва держат его. Он был не спасителем, пришедшим с подкреплением. Он был призраком, вернувшимся из пропасти, чтобы утащить за собой палача, даже если это будет стоить ему последних крупиц жизни. Хаборим, потеряв палец и видя перед собой двоих израненных, но не сломленных врагов, издал звук, похожий на скрежет ломающихся гор. Его ярость теперь была слепой, не направленной. Он готов был смести их обоих, превратить в кровавое месиво. И в этой новой, ещё более отчаянной расстановке сил, Кадзуха понял — их шанс, если он и был, зависел не от силы, а от последней, безумной атаки. От того, сможет ли призрак Леона удержать демона достаточно долго. Однако Кадзуха быстро понял, что сил у него не осталось. Он отлетел от мощного удара с ноги и приземлился на груду холодных, острых обломков. Боль пронзила всё тело, сковав мышцы. Он попытался подняться, но руки не слушались. Оставалось только лежать и смотреть. Перед ним разворачивался кошмарный бой. Леон, превратившийся в окровавленный вихрь ярости и боли, против Хаборима — изуродованного, но всё ещё невероятно опасного воплощения первобытной силы. Они двигались в странном, гипнотическом танце смерти. Леон, казалось, черпал силы из самой пустоты, о которой говорил демон. Его атаки были отчаянными, самоубийственными, лишёнными всякой защиты, но невероятно быстрыми и точными. Его новый клинок оставлял на теле Хаборима дымящиеся борозды, которые демон не мог мгновенно залечить. Но Хаборим всё ещё был сильнее. Он парировал удары Леона с пугающей лёгкостью, словно предугадывая каждый выпад. Его контратаки были редки, но каждая была подобна удару кувалды, отбрасывая пирата, заставляя его сплёвывать кровь. Казалось, демон просто изматывает Леона, наслаждаясь его агонией. Кадзуха лежал и наблюдал. Его аналитический ум, обычно занятый тактикой и ритуалами, теперь работал с бешеной скоростью, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то закономерность, слабину. Почему Хаборим так легко предугадывает? Это не чтение движений тела — Леон двигался с безумной, непредсказуемой скоростью. Это не реакция на клинок — демон парировал ещё до того, как удар начинался. И тут взгляд Кадзухи упал не на тела, а на пространство между ними. Он вспомнил слова Хаборима о боевом духе, о том, как он чувствовал его у Леона, как распечатал его в самом Кадзухе. Он вспомнил давление, исходящее от Леона, когда тот сражался всерьёз. От Дзуши в моменты наивысшей ярости. Что, если… что, если Хаборим "видит" не тело, а этот самый дух? Что, если для него боевой настрой, ярость, решимость — это не абстракции, а такие же ясные сигналы, как движение мышц? Словно эхо-локация, но на уровне воли. Леон, с его необузданной, бушующей аурой, был для демона как маяк в тумане. Каждый его порыв, каждая вспышка ярости предвосхищала удар. Мысль казалась безумной. Но в этом безумном месте, против этого безумного врага, у неё было право на жизнь. Кадзуха закрыл глаза. Отключиться от боли было невозможно. Но отключиться от себя? От той самой ярости, что бушевала в нём с момента смерти Кэйи? От горя за Леона и Дилюка? От страха за свою жизнь? Он попытался. Не подавить эмоции — это было бы заметно. А отпустить. Представить себя пустым сосудом. Камнем на берегу бушующего моря. Он вспомнил медитативные техники, которым учила Яэ Мико для сокрытия от нечисти. Но это было не сокрытие. Это было самоуничтожение собственного присутствия как бойца. Сначала ничего не происходило. Гнев и боль отказывались уходить. Но потом, сквозь адреналин, он нащупал ту самую холодную пустоту, которую Хаборим высвободил в нём. Не ярость, а её противоположность. Абсолютное безразличие. Принятие конца. Он ухватился за это чувство и позволил ему заполнить себя. Его дыхание замедлилось. Сердцебиение, казалось, затихло. Внутри воцарилась тишина. Ни желания победить, ни страха проиграть. Только наблюдение. Он открыл глаза. Мир не изменился. Но он сам в нём стал… призраком. В этот момент Хаборим, отбросив Леона очередным ударом, резко развернулся. Его расплавленный взгляд устремился прямо туда, где лежал Кадзуха. Но не на него самого. Взгляд демона был пустым, блуждающим, будто он смотрел сквозь Кадзуху на точку позади него. На его лице отразилось нечто похожее на недоумение, а затем — презрительное раздражение. — Сдох, — прошипел Хаборим, махнув рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Он был уверен. Для его восприятия, настроенного на яркие всплески боевого духа, Кадзуха просто… исчез. Погас. Перестал существовать как угроза. Леон, поднимаясь на одно колено, увидел это. Его единственный глаз расширился от шока. Он видел, как Кадзуха, окровавленный и бледный, лежит в пяти метрах от демона. Видел, как Хаборим игнорирует его, поворачиваясь спиной, чтобы добить самого Леона. Это было вопиющим нарушением всех законов боя, слепотой, которую нельзя было объяснить. И в этот миг Кадзуха поднялся. Не рывком, не со стоном боли. Медленно, плавно, как поднимается туман. Его ноги нашли опору. Рука потянулась к Иссину, лежавшему рядом. В его движениях не было ни агрессии, ни спешки. Только холодная, механическая точность. Хаборим, сосредоточенный на Леоне, не почувствовал ничего. Ни всплеска воли, ни шевеления воздуха от быстрого движения. Он не слышал шагов, потому что шагов не было — был лишь лёгкий скользящий звук, тонувший в общем грохоте рушащейся крепости. Кадзуха оказался прямо за спиной демона. Он видел напряжённые мышцы на его спине, дымящуюся культю, золотую кровь на обломках. Он поднял клинок двумя руками. Не для красивого удара. Для удара рабочего, вбивающего кол. Всю оставшуюся физическую силу, всё, что не было связано с духом, он вложил в это одно движение. Клинок вошёл в спину Хаборима чуть ниже лопатки со звуком, похожим на разрываемую плотную ткань. Он прошёл насквозь, выйдя из груди демона, сверкнув окровавленным лезвием перед его собственным изумлённым взглядом. Хаборим замер. Его тело дёрнулось в судорожном спазме. Он издал не крик, а странный, захлёбывающийся хрип. Затем, с силой, рождённой чистой яростью и инстинктом, он рванулся вперёд, вырываясь с клинка, и размахнулся своим окровавленным предплечьем. Ударная волна чистой физической силы отшвырнула и Кадзуху, и Леона, как бумажки. Кадзуха ударился о стену и скатился на пол, сознание поплыло. Леон грузно рухнул рядом, хрипя. Хаборим стоял, пошатываясь, схватившись за сквозную рану на груди. Золотая кровь хлестала из неё ручьём. Его взгляд, полный немыслимой ярости и… впервые, настоящего, животного страха, метнулся между ними. Он был тяжело ранен. По-настоящему. Возможно, смертельно. И его добыча, два жалких человека, всё ещё дышали. Но прежде чем он смог сделать следующий шаг, свод над ними снова застонал. На этот раз не от их битвы. От чего-то большего. Бой привлёк внимание других обитателей крепости. Или её хозяина. Хаборим не упал сразу. Он стоял, сгорбившись над раной, из которой изливалась не просто кровь, а сама суть его бытия — золотистый огонь, смешанный с клубящейся тьмой. Его тело начало меняться, терять чёткость. Мышцы, высеченные из обугленного дерева, будто тлели изнутри, оставляя пепельные трещины. Его огненные татуировки, некогда полыхавшие с мощью вулкана, теперь угасали, как угли под дождём, оставляя на коже лишь чёрные, безжизненные шрамы. — Нет… — его голос был уже не рёвом, а скрипучим шёпотом, полным неверия. — Нет… Этого не может быть… Я… Хаборим… Высший демон, величайший воин в мире! Он опустился на колени. Звук его падения был странным — не ударом плоти о камень, а глухим стуком окаменевшего дерева. — Я… жег города до тла… — он бормотал, глядя на свои распадающиеся руки. — Я убил пиро дракона. Я тысячелетиями был величайшим воином… Я… Я не могу… умереть… от рук… насекомых… Его слова прервал собственный кашель — сухой, раскатистый, выплёвывающий сгустки золотой искрящейся субстанции. В этот момент, сквозь туман боли и истощения, в сознании Кадзухи всплыл обрывок древней легенды, которую он когда-то читал. Легенда о юном герое королевства Натлан, который, защищая свой народ, вступил в единоборство с Пиро Драконом. В эпической битве юноша пал, пронзённый когтем чудовища. Но на следующее утро его нашли живым среди пепла. Он воскрес, обретя нечеловеческую силу и контроль над пламенем, но… его сердце стало холодным, а душа — тёмной. Легенда заканчивалась туманно, говоря, что герой "ушёл в земли, где солнце никогда не встаёт". Если эта легенда была правдой… если тот юноша, разочаровавшись в людях, жаждущий вечной битвы и силы, действительно нашёл способ стать чем-то большим… или меньшим… то его "воскрешение" и превращение в демона обретало чудовищный смысл. — Значит… это был ты, — прошептал Кадзуха, с трудом поднимая голову. — Тот герой… Ты не воскрес. Тебя воскресили… или ты воскрес сам, ценой всего, что в тебе было человеческого. Хаборим, казалось, услышал. Его потухший взгляд встретился с взглядом Кадзухи. В нём не было уже ни ярости, ни насмешки. Только бесконечная, всепоглощающая пустота и усталость, длящаяся тысячелетия. — Слабость… — выдохнул он последнее слово. — Это… была слабость… И его тело не рухнуло. Оно рассыпалось. Как статуя из сухого пепла, тронутая ветром. Сначала пальцы, затем руки, туловище, голова. Он не обратился в пыль, а распался на миллионы крошечных, тлеющих угольков, которые подхватил внезапно налетевший из глубин крепости ледяной сквозняк и развеял в ничто. На том месте, где только что стоял демон, осталась лишь почерневшая, оплавленная воронка на полу да слабый запах серы и пепла, быстро вытесняемый гарью и кровью. Наступила тишина. Глухая, оглушительная. Прервал её не звук. Это была воля. Волна чистой, немыслимо мощной, леденящей душу злобы пронеслась по всем коридорам, залам и пропастям Замка Гоэтии. Она не была звуком, но её почувствовал каждый камень, каждый клинок, каждый осколок реальности в этом месте. Это был беззвучный рёв абсолютной, беспредельной ярости. Ярости хозяина этого кошмара, почувствовавшего, как в его владениях погас один из древнейших и сильнейших огней. Это был Люцифер. И он был в бешенстве. Но для Кадзухи и Леона в этот миг это не имело значения. Они лежали в нескольких шагах друг от друга, два избитых, истекающих кровью, на грани смерти тела. Они встретились взглядами. В единственном глазу Леона не осталось безумия — только бесконечная усталость и что-то неуловимое, похожее на… облегчение? В глазах Кадзухи стояли слёзы, которые он уже не мог сдержать. Они не сказали ни слова. Не было сил. Но Кадзуха, собрав последние остатки воли, отполз в сторону Леона. Тот, стиснув зубы от боли, сделал то же самое. Они дотянулись друг до друга окровавленными руками и схватились в немом, судорожном объятии. Это не было объятием победителей. Это было объятием выживших. Двух людей, прошедших через ад и чудом нашедших друг друга в его эпицентре. Слёзы потекли по грязным, обожжённым щекам Кадзухи. Леон прижался лбом к его плечу, и его тело содрогнулось от беззвучных рыданий — не от боли, а от снятия невероятного напряжения, от осознания, что кошмар, длившийся три года для одного и несколько бесконечных часов для другого, наконец закончился. Их сил хватило только на это. Объятие ослабло. Руки разжались. Они оба рухнули на холодный камень, потеряв сознание, их дыхание стало поверхностным и хриплым. Над ними, в высотах бесконечного лезвийного свода, продолжали метаться вороны охотников. Один из них, сизый и обожжённый, опустился на обломок рядом с двумя бездвижными телами. Он склонил голову, его клюв беззвучно зашевелился, передавая импульс, сообщение в общую сеть. И по всему лабиринту Клиночной Крепости, из клюва в клюв, от ворона к ворону, покатилась весть: — КАДЗУХА КАЭДЭХАРА… ЛЕОНЕ ДЕ КАНТИЭЛЛО… ВЫСШИЙ ДЕМОН ХАБОРИМ… ПОВЕРЖЕН… ПОВЕРЖЕН… ПОВЕРЖЕН… Весть летела по коридорам, долетала до ушей других охотников. Это была искра надежды в абсолютной тьме. Первая трещина в непобедимой, казалось, крепости. Охотники ответили не криком, а новым, яростным натиском. Бой за крепость только начинался, но баланс сил в ней только что изменился навсегда.

***

Кадзуха пришёл в себя с ощущением непривычной лёгкости и прохлады в верхней части тела. Мысль сработала с задержкой: одежды нет. Он медленно открыл глаза, ожидая увидеть клинчатый свод адской крепости, запах крови и гари. Вместо этого его взгляд упал на низкий, прочный каменный потолок, слабо освещённый трепещущим светом масляной лампы. Воздух пах лекарственными травами, дымом и… морем. Солёным, резким, знакомым запахом старых корабельных досок, смолы и влажной шерсти. Он лежал на чём-то мягком — похоже, на сложенных одеялах. "Не благодарите, — раздался в голове Кадзухи голос Буэр. — Я создала это место незаметно для Него. Отдыхайте" С трудом повернув голову, он увидел сцену, которая на секунду показалась ему ещё одной галлюцинацией, порождённой болью и истощением. Рядом, на таком же импровизированном ложе, лежал Леон. Его торс, как и у Кадзухи, был обнажён и покрыт бинтами, но масштаб повреждений был несопоставим. Жуткая, залитая тёмной мазью впадина на месте глаза, глубокие рваные раны от ударов, синяки, покрывавшие всё тело цветами гниющих фруктов. Леон был в сознании. Его единственный глаз был широко открыт и застекленелся от боли и шока, слёзы беззвучно текли по вискам, смешиваясь с потом и грязью. Вся его мощная, пиратская стать исчезла; он выглядел маленьким, сломленным, дёргающимся при каждом прикосновении ребёнком. А касался его адмирал Кагэмицу. Кадзуха видео его лишь раз, да и то издалека. Он был… большим. Два с половиной метра чистой, грубой, морской мощи, заключённой в простую, выгоревшую на солнце рубаху и прочные штаны. Его плечи были шире дверного проёма, руки, закатанные по локоть, покрытые шрамами и татуировками старого моряка, двигались с неожиданной нежностью. Седая щетина покрывала его квадратную челюсть, а коротко стриженные волосы отливали сталью в тусклом свете. Лицо, изрезанное морщинами и ветрами, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было сосредоточенным и… устало-заботливым. — Терпи, внучек, — его голос был низким, густым, как смола, но звучал тихо, почти убаюкивающе. Одной огромной рукой он мягко, но неуклонно придерживал Леона за неповреждённое плечо, не давая тому дёрнуться. В другой он держал тряпку, смоченную в какой-то пахучей коричневой жидкости, и методично, с хирургической точностью, промокал самую страшную рану на боку. — Скоро закончу. Эта дрянь всё обработает и обезболит, потом будет легче. Вспомни, как ты в детстве в крапиву свалился. Тогда плакал громче. Леон не ответил. Он лишь сжал зубы, издав тихий, сдавленный стон, и снова беззвучно заплакал, его тело судорожно вздрогнуло. Это была не мужская, сдержанная боль. Это была истерика абсолютно сломленного существа, которое наконец оказалось в безопасности и позволило себе выпустить всю накопленную агонию. И он позволял это себе только потому, что тот, кто его обрабатывал, был… своим. Кадзуха вспомнил обрывки разговоров. Рао Страхолюд был для Кагэмицу заклятым врагом, но при том и другом. А Леон — его сын, на которого с рождения могла лечь тень его отца. Однако Кагэмицу спас мальчика и его мать, дал им жилье, обеспечил Леону счастливое детство. Однако от рабства он спасти его не смог... И тем не менее Кагэмицу всегда относился к Леону мягче, чем к другим членам команды Эйса. Пусть он и угрожал ему, что продаст обратно в рабство, сцена, которую сейчас видел Кадзуха, ясно говорила, что Кагэмицу блефовал. Картина сложилась. Этот гигант, эта грозная сила дозора, с нежностью няньки возился с окровавленным пиратом не из милосердия. Он делал это потому, что видел в Леоне не преступника, а сына погибшего друга. Потому что, вопреки всему, любил его. Как, судя по всему, любил и Эйстина, чья натура тоже не вписывалась в жёсткие рамки семьи Каэдэхара. Кагэмицу, почувствовав взгляд, поднял голову. Его глаза встретились с взглядом Кадзухи. В них не было ни удивления, ни особой теплоты, но была твёрдая, спокойная уверенность. — Очнулся, — констатировал он, возвращаясь к обработке раны Леона. — Лежи. Твои раны не такие страшные, но несколько рёбер треснули, и дух твой потрёпан хуже тела. Я обработал тебя первым. Кадзуха попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он кивнул, чувствуя, как благодарность и новая волна истощения накрывают его с головой. Он смотрел, как крепкие, уверенные пальцы адмирала завязывают последний узел на бинтах Леона, как тот, наконец, перестаёт дёргаться, его дыхание становится ровнее, а единственный глаз медленно закрывается, погружаясь в тяжёлый, исцеляющий сон. Кадзуха, превозмогая боль в груди, приподнялся на локте. Вопросы роем кишели в голове: где отец? Жив ли Варка? Что за это место? Но первое, что сорвалось с губ, было проще и насущнее: — Адмирал… отец?.. Варка?.. Кагэмицу, закончив с Леоном, отёр руки о грубую ткань штанов. Его движение было неторопливым. — Нас разделило, — коротко бросил он, его низкий голос заполнил маленькое пространство. — Лабиринт в этой проклятой крепости живой. Стены двигаются, коридоры перестраиваются. Мы с Кагэхару и магистром шли на пролом, но попали в ловушку с зеркалами. Варка рванул в одну сторону, почуяв мощную стычку. Твой отец направился к какому-то "рыжему чучелу". Не знаю, о ком он. Ну а я к вам. До Люцифера не добрался никто. Его крепость — не просто ловушка. Это фильтр. Он отсеивает слабых и разделяет сильных. А вы… — он кивнул на спящего Леона и на Кадзуху, — вам срочно нужна была помощь. В его словах не было упрёка, только констатация факта. Он чувствовал бой и видел их состояние и сделал выбор. Выбор адмирала, привыкшего терять одни силы, чтобы спасти другие. В этот момент дёрнулся Леон. Его сон, видимо, был неглубоким и полным кошмаров. Он застонал, а потом, не открывая глаза, начал бормотать. Сначала неразборчиво, а потом слова стали чёткими, грязными, выстраиваясь в такие витиеватые и отборные ругательства, что Кадзуха, несмотря на всю серьёзность положения, почувствовал, как у него на секунду отключается мозг. — Ебаный, сука, рот... Как же блять... Больно... Кагэмицу слушал это поток сознания с каменным лицом, лишь одна его седая бровь медленно поползла вверх. Когда Леон на мгновение запнулся, чтобы перевести дух, адмирал наклонился к нему и произнёс голосом, в котором смешались укор и едва уловимая усмешка: — Если не хочешь, чтобы твою рожу украсил мой "кулак любви", парень, сбавь обороты. Мой кулак размером с твою башку, и от его "нежности" тебе будет... все, что ты сказал. Леон замолчал, его единственный глаз открылся, сфокусировался на огромной, покрытой шрамами руке адмирала, лежавшей рядом. Он сглотнул, и вдруг по его избитому лицу потекли новые слёзы, но уже не от боли, а от чего-то другого — от стыда, облегчения, полного краха всех его защитных стен. — Я… я больше не хочу, — прохрипел он, голос сорвался на шёпот. — Клянусь всем, что осталось. Никакого пиратства. Никаких сражений. Никаких споров с тобой. Я хочу… я просто хочу тихо жить. Где-нибудь на краю света. Где нет демонов, нет рабства, нет… этого ада. Просто тихо. И счастливо. Если это вообще возможно. Это была не просьба. Это была мольба. Мольба сломленного человека, увидевшего самую суть своего существования и нашедшего её пустой и окровавленной. Кагэмицу долго смотрел на него. Затем медленно, тяжело опустился на корточки рядом, чтобы их лица были на одном уровне. Он положил свою огромную ладонь на голову Леона — жест одновременно грубый и невероятно нежный. — Будет, — сказал он просто, и в этом слове была тяжесть железного обещания. — Выберемся отсюда — найдём тебе такое место. И самурая твоего туда затащим, чтоб не скучно было. Потом он выпрямился, отвернулся, чтобы поправить фитиль в лампе, и Кадзуха уловил его тихое, почти не слышное бормотание, обращённое больше к самому себе, чем к кому-либо ещё: — Хотел бы я услышал такое же от Эйса… Да и от Томо бы, неплохо... В этих словах, произнесённых вполголоса, была целая вселенная усталой, но не угасшей надежды старого солдата, мечтающего, чтобы все его сорванцы, все эти мятежные, искалеченные души, наконец обрели свой тихий берег. И Кадзуха понял, что адмирал Кагэмицу, этот исполин в форме, был, возможно, самым человечным из всех, кого он встретил в своем безумном крестовом походе против демонов.