Шаг во тьму

Пространство вокруг напоминало зал готического собора, растянутый в бесконечность больным воображением. Высоченные, уходящие в невидимую высь потолки были пронзены лучами странного, разноцветного света, который лился сквозь гигантские витражи. Но на тех витражах были изображены не святые и ангелы, а сцены падений, предательств, мучительных смертей и торжествующего хаоса. Кривые улыбки демонов, искажённые страхом лица святых, искажённая геометрия ада — всё это переливалось в лучах источника света, которого не было видно. Пол под ногами был вымощен чёрным, отполированным до зеркального блеска камнем, в котором отражались эти кошмарные витражи, создавая ощущение, что он идёт по потолку ещё одного, перевёрнутого ада. Воздух был густым, тихим и пахнущим ладаном, смешанным с запахом тления. Дзуши шёл, не сбавляя шаг, его правая рука лежала на рукояти катаны. Глаз Бога горел изумрудным светом, сканируя пространство на предмет малейшего движения воздуха, любой аномалии в этом застывшем кошмаре. Его собственные шаги отдавались глухим, предательски громким эхом. Где-то Кадзуха. Где-то Натаниэль. Мысли были острыми, как его клинок, и такими же беспокойными. Именно в этот момент на его плечо сзади легла рука. Не атака — просто хлопок, дружески-грубоватый, но в абсолютной тишине этого места прозвучавший как выстрел. Дзуши вздрогнул всем телом, инстинктивно рванувшись в сторону и обнажив клинок наполовину. Из-под повязки брызнули искры Анемо. — Эй, эй, спокойно, малыш! Это я! Перед ним, широко улыбаясь и потирая ладонь, по которой, видимо, пришёлся рефлекторный удар гарды, стоял Томо. Самурай-пират выглядел… взбудораженным. Не так, как после хорошей драки, а с каким-то детским, почти ликующим возбуждением. Его глаза блестели, и казалось, он вот-вот подпрыгнет на месте. — Чёрт тебя дери, Томо! — выдохнул Дзуши, медленно вкладывая клинок назад в ножны, но не отпуская рукоять. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Ты здесь как, кстати, оказался? — Да вот, блуждаю! — Томо махнул рукой, оглядывая витражи с неприкрытым любопытством. — Скучновато, конечно, картинки жуткие, но не драться же с ними. Зато новости от воронов шикарные прилетели! Он шагнул ближе, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг кроме них ни души не было. — Слышал? Наши! Наши победили! Там, внизу, в этих лезвийных джунглях! Хаборима! Высшего демона! — Томо сделал паузу для драматического эффекта, его глаза стали ещё круглее. — Кадзуха и… — он замер, и на его лице расплылась такая широкая, сияющая улыбка гордости, что Дзуши на мгновение отвлёкся от окружающего ада, — …и мой Леончик! Представляешь?! Леон! Он там был! И они его, этого огненного увальня, взяли! Куникудзуши медленно моргнул. Информация доходила до сознания через слой напряжения и настороженности. — Кадзуха… и Леон? Победили Хаборима? Реально? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с тенью надежды. Если это правда… Значит, Кадзуха цел. И силён. — Да не "просто победили"! — Томо захлопал в ладоши, совершенно не обращая внимания на зловещую обстановку. — Вороны передавали — там дух боевой такой подняли, что аж через пол-замка чувствовалось! Леон, говорят, вообще что-то в себе раскрыл, такое, что даже демон заинтересовался! Ну я же говорил! Я всегда знал! Мой Леончик — он же гений! Он просто… скромный! И сдерживает себя, чтобы других не задеть! — Томо говорил быстро, с горящими глазами, и было видно, что для него эта победа — личный праздник. Дзуши слушал его вполуха, кивая через раз. Радость за Кадзуху боролась в нём с практическим скепсисом. Высший демон не падёт просто так от душевного порыва. Там что-то было. Что-то ещё. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что где-то здесь, в этой чудовищной крепости, их люди одерживали верх. — Ладно, хорошо, — прервал он поток восторгов Томо, снова озираясь по сторонам. Витражи, казалось, притихли, наблюдая за ними. — Рад за твоего пирата. Но мы тут не на пикнике. Куда теперь идти? Ты хоть что-то понял в планировке этой хуетени? Томо на мгновение задумался, почесав затылок. — Думаю, если пойдём на самый сильный грохот и запах палёной плоти — не ошибёмся. Дзуши кивнул. Логика была дикарская, но другой у них не было. Он сделал шаг вперёд, в глубь бесконечного зала, под взглядами страдающих святых на витражах. Томо, всё ещё улыбаясь про себя, легко зашагал рядом, время от времени поглядывая на Дзуши с явным любопытством. — А твой Кадзуха, кстати, молодец, — не унимался Томо. — Говорят, он там в какой-то… транс впал. Дух свой боевой, значит, тоже по полной раскрыл. Интересно, как это выглядело… Дзуши ничего не ответил. Он просто шёл вперёд, чувствуя, как по лезвию его катаны бежит отражённый свет кошмарных витражей. Где-то впереди был грохот. Где-то впереди была развязка. И где-то там был Кадзуха. И этого сейчас было достаточно, чтобы продолжать двигаться вперёд, даже сквозь бесконечный, богохульный собор. Анемо Глаз Бога под повязкой Куникудзуши вспыхнул, как раскалённый изумруд. Это был не свет – это была боль. Резкая, колющая, сигнал опасности, выжженный прямо в нервную систему. Воздух в бесконечном зале не просто дрогнул – его разорвало. От резкого перепада давления зазвенели витражи, искажая кричащие лики святых. Дзуши замер на месте, его тело напряглось в струну. Левая рука уже лежала на рукояти катаны, большой палец отодвинул цубу. Не было времени на вопросы, на раздумья. Инстинкт, отточенный сотнями охот, кричал одно: Враг. Смерть. Томо, секунду назад болтавший о Леоне, преобразился мгновенно. Весь его легкомысленный азарт схлопнулся, сконцентрировался в ледяной, смертоносной фокусировке. Он не спросил ни слова. Просто шагнул вперёд, встал плечом к плечу с Дзуши. Левая рука выхватила катану из ножен за спиной, правая – с пояса. Зубы сжали рукоять третьей. Три лезвия – веером, готовые к рассечению. Его электро Глаз Бога запылал фиолетово-синим каскадом искр, осветив его лицо, на котором не осталось и тени улыбки. Только холодная готовность. Он почувствовал это. Силу, исходящую из темноты. Силу, достойную того, чтобы сразиться с ней. Она вышла из тени у подножия гигантской колонны не шагом, а материализовалась. Высокая, царственная, в истлевшем, но всё ещё дорогом деловом костюме, который когда-то стоил целое состояние. Волосы, некогда уложенные в безупречную причёску, теперь были распущены и вились вокруг бледного лица фиолетовыми, статичными волнами. В руках она несла нагинату, древко которой было покрыто сложной резьбой, а лезвие… лезвие пылало не огнём, а сгустками нестабильного, фиолетового электричества. Искры срывались с него и били в пол, оставляя чёрные, оплавленные отметины. От неё исходил запах озона, дорогих духов, перемешанных со сладковатым запахом гниения, и всепоглощающая, леденящая пустота. Эи Райдэн. Когда-то. Теперь – лишь изящная оболочка, кукла на руках у сущности по имени Везельвул. Её глаза – некогда такие же, как у Дзуши – теперь были пустыми воронками, в глубине которых плясали те же фиолетовые молнии. Она остановилась, её взгляд, тяжёлый и липкий, упал на сына. Голос, доносящийся из её губ, был двойным: хриплый, шипящий шёпот демона и холодный, отточенный тембр светской львицы, наложенные друг на друга. — Куникудзуши… — она растянула его имя, словно пробуя на вкус. — За три года ты… изменился. Постарел. Потерял последние крохи того жалкого изящества, что у тебя были. Но внутри… всё тот же слабый мальчишка, бегущий под мамкину юбку. Дзуши не дрогнул, но Томо боковым зрением увидел, как побелели костяшки на его руке, сжимающей рукоять. Тишина, повисшая между ними, была гуще и опаснее любой тьмы. — Чем ты вообще занимался все эти годы? — Везельвул склонил голову, искры с нагинаты заиграли в её пустых глазах. — Охотился на нечисть? Играл в героя с этим… Каэдэхарой? Тратил силы на мелочи, пока настоящие враги крепли в тени. Глупо. Так по-детски глупо. Она сделала лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. Воздух затрещал от статики. — И теперь… теперь тебе конец. Мамочки у тебя уже нет. Есть только я. А твой милый Кадзуха… — на её губах искривилось нечто, напоминающее улыбку, — …он истекает кровью где-то внизу. Раздавлен. Сломлен. Хаборим был милосерден – он лишь поиграл, хоть в итоге и сдох. Но игра окончена. Охотники разбежались, как тараканы. И ты останешься здесь один. Совсем один. Вечность в одиночестве – разве не прекрасная кара для того, кто так боялся быть брошенным? Это было последней каплей. Не угроза его жизни. Не насмешки над ним. Кадзуха. Истекает кровью. Сломлен. Всё, что было холодного и расчётливого в Куникудзуши, взорвалось. Из его горла вырвался не крик, а низкий, животный рык, полный такой чистой, неразбавленной ярости, что даже Томо на мгновение отпрянул. Анемо Глаз под повязкой вспыхнул ослепительно, и вокруг Дзуши с воем взвился вихрь. Но это был не контролируемый ветер охотника. Это был ураган безумия, боли и всепоглощающей ненависти. — ЗАТКНИСЬ! — его голос гремел под сводами, заглушая гул статики. Катана с лязгом вышла из ножен. Сталь завыла, подхваченная вихрем. — Ты… ТЫ НЕ ОНА! И ты… ТЫ НЕ СМЕЕШЬ… ГОВОРИТЬ О НЁМ! В его глазах, полных ярости, промелькнуло нечто большее, чем желание убить демона. Это была ярость против самой судьбы, против этого места, против всего, что отняло у него прошлое и угрожало забрать единственное светлое, что у него осталось в настоящем. Везельвул лишь улыбнулась этой ярости, широко и неестественно. Это была именно та реакция, которой она ждала. — Вот он. Настоящий ты. Жалкий, злой, слабый щенок. Давай, покажи, на что способен. Томо, видя, что Дзуши вот-вот сорвётся в безрассудную атаку, крикнул, не выпуская катаны из зубов: — Райдэн! Не поддавайся! Это ловушка! Она тебя раскачивает! Но было уже поздно. Куникудзуши, ослеплённый болью и гневом, с рёвом, смешанным с воем ветра, ринулся вперёд. Его первый удар был не фехтовальным приёмом, а слепым, сокрушительным рассечением, в которое была вложена вся его душа. Везельвул встретила его спокойно. Её нагината плавно взметнулась, и весь зал озарился ослепительной, всепоглощающей вспышкой фиолетового света. Воздух в зале стал живым, яростным существом. Он гудел от тысяч ударов, трещал от разрывов, звенел от стали и шипел от расплавленного камня. Томо был не просто противником — он был стихией. "Громовой раскат: шесть изгибов молнии" — шесть ударов, нанесённых с такой скоростью, что они сливались в один непрерывный раскат грома, каждый удар менял траекторию в последний миг, пытаясь обойти парирующую нагинату. Везельвул парировала, но её движения стали чуть резче, чуть менее плавными. "Шаровая молния: разброс по площади" — Томо выбросил вперёд свободную руку, и из его пальцев вырвался сгусток Электро, который, не долетев до цели, взорвался на сотни мелких, управляемых молний-игл, заполнивших всё пространство вокруг демона. Она ответила взрывом собственной энергии, сметающей мелкие разряды, но её платье задымилось в нескольких местах. "Цветущая камелия: двести опавших лепестков" — его три катаны превратились в смертоносный цветок, расцветающий в пространстве перед Везельвул. Казалось, он наносил двести ударов одновременно — не иллюзий, а чистой скорости, превращающей сталь в сплошную, сверкающую стену. Демон отступила на шаг, её нагината описала защитный круг, но несколько «лепестков» прорвались, оставив на её руках и щеке тонкие, дымящиеся порезы. Кровь не текла — сочился чёрный, тягучий дым. Но кульминацией, в которую Томо вложил всю свою ярость, всю свою душу фехтовальщика, был последний приём. Его Электро Глаз погас на мгновение, вобрав в себя всю энергию, а затем вспыхнул с такой силой, что ослепил даже Дзуши внизу. Все три катаны соединились в одной точке перед ним, создав трезубец из чистой, сконцентрированной молнии. — "Амэгодзен: пепелище семи школ фехтования Хидзуру!" — его крик смешался с рёвом разряда. Это был не удар. Это был выброс. Волна энергии, несущая в себе не просто разрушение, а память о семи уничтоженных школах, семь разных стилей фехтования, сплавленных в один, всесокрушающий импульс. Она ударила в Везельвул, отбросив её через весь зал. Демон врезалась в витраж, изображавший падение ангела, и разбила его вдребезги, упав на колени. От её плеча до бедра зияла глубокая, обугленная трещина, из которой сочился тот же чёрный дым. Она впервые за весь бой выглядела по-настоящему раненой. Но Везельвул не была человеком. Боль лишь разожгла её холодную, бездонную ярость. Она медленно поднялась. Пустые глазницы, где плясали молнии, уставились на Томо, который, тяжело дыша, стоял посреди зала, его катаны всё ещё светились остаточными разрядами. На его теле дымились десятки мелких порезов и ожогов — плата за то, чтобы подобраться так близко. — Довольно игр, — прошипел двойной голос. В нём не было ни насмешки, ни любопытства. Только абсолютная, леденящая решимость. — Ты показал мне нечто… отвратительно занимательное. Пора стереть это с лица бытия. Она не приняла стойку. Она просто исчезла. Нет, не исчезла. Она развила такую скорость, что её движение перестало быть последовательностью. Оно стало фактом. Идеальная, абсолютная техника, не принадлежащая ни одной школе, ибо она была самой сутью рассечения. "Мусо но хитотачи" Даже для Томо, чья скорость была сверхчеловеческой, это было слишком. Он увидел лишь мелькнувшую в пространстве лиловую черту — единственный, идеальный взмах нагинаты. Его тело, всё ещё переполненное адреналином и остатками энергии электро, среагировало на чистом рефлексе. Все три катаны свелись в одну точку перед ним в отчаянном, глухом блоке. БА-БУМ! Звука удара не было. Был звук катастрофы. Ударная волна, рождённая столкновением абсолютной атаки и отчаянной защиты, вырвалась во все стороны. Каменные колонны треснули. Оставшиеся витражи взорвались внутрь миллионами осколков. Пол под ногами Томо не просто треснул — он проломился под чудовищным давлением, как тонкий лёд. Томо не улетел. Его вбило вниз, сквозь несколько слоёв каменных плит, в какую-то нижнюю, тёмную пустоту. Он исчез в облаке пыли и обломков, и больше не было слышно ни звука, ни вспышки его Глаза Бога. Наступила тишина. Глубокая, оглушающая. Пыль медленно оседала в луче странного света, пробивавшегося сквозь разрушенный свод. Везельвул стояла посреди разрухи, её нагината медленно опускалась. На её бесстрастном лице впервые появилось что-то, кроме пустоты или ярости. Удивление. Лёгкая, почти невероятная складка между пустыми глазницами. — Выжил… — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего… уважение? Нет. Скорее, переоценка. — Никто… Никто не выживал после "Хитотачи". Это значило лишь одно. Томо, ценой своего сознания и, возможно, жизни, сделал невероятное. Он не просто создал окно для атаки. Он ошеломил самого высшего демона. И в этот миг шока, этой микроскопической задержки, пока демон осознавала произошедшее, её безупречная концентрация дрогнула. Окно, оплаченное кровью, было открыто. Куникудзуши, прижавшийся к уцелевшей колонне, сжал рукоять своей катаны так, что металл затрещал. Его время пришло. Именно в этот миг нестабильности Дзуши и атаковал. Он не ждал команды, не искал идеального момента. Он использовал тот самый миг изумления. Его тело, собрав остатки сил, рванулось вперёд. Это не был изящный фехтовальный выпад. Это был удар-вспышка, в который он вложил всё: три года ярости, боль от слов о Кадзухе, ненависть к этому месту и к тому, что оно сделало с его матерью. Катана завыла, подхваченная вихрем, который он выдохнул вместе с криком. Но Везельвул была высшим демоном. Шок длился наносекунды. Её рука с нагинатой дернулась, и пространство между ними пронзила не сталь, а сгусток чистой, концентрированной молнии, рвущейся прямо в грудь атакующему. И тогда Куникудзуши сделал то, на что не был способен в ярости секунду назад. Он не стал уворачиваться или блокировать. Он выпустил наружу. Не контролируемый поток Анемо, а дикий, необузданный всплеск. Всю накопленную за годы охоты, всю сжатую в нём от ярости и отчаяния энергию ветра он выплеснул прямо перед собой. Воздух взорвался. Это был не удар, а ударная волна. Слепая, всесокрушающая сила, не направленная, а просто высвобожденная. Она ударила в молнию и в саму Везельвул. Молния рассеялась, искрясь и шипя, а демона отшвырнуло, как тряпичную куклу. Она врезалась в уцелевшую колонну спиной, и раздался глухой, костный хруст. Камень под ней треснул. Она пошатнулась, потеряв равновесие, её пустые глаза расширились от изумления – не от силы удара, а от его природы. Это была не техника. Это был взрыв души. Но цена была чудовищной. Дзуши, опустошённый, едва стоял на ногах, его Глаз Бога тускло мерцал. Он понимал. До её скорости, до её хладнокровной точности ему не разогнаться. У него не осталось сил на ещё один такой всплеск. Но в его глазах, полных боли и усталости, не было сдачи. Была только готовая к смерти решимость. Он поднял катану, клинок дрожал в его ослабевшей руке. Готов сражаться. До конца. Его вызов, немой и отчаянный, дошёл до Везельвул. Изумление в её чертах сменилось ледяной, бездонной злобой. — Довольно, — прошипел двойной голос, и в нём зазвучала сталь. Она выпрямилась. — Пора стереть эту назойливую муху. Она не стала использовать сложные приёмы. Она просто исчезла и появилась перед ним. Её нагината описала в воздухе три линии. Три удара, нанесённых с такой скоростью, что они слились в один протяжный шипящий звук. Первый – сверху вниз. Дзуши, на пределе рефлексов, поднял катану. Сталь встретилась со сталью, и его отбросило на колени, руки онемели до локтей. Второй – горизонтальный рассекающий удар в поясницу. Он едва успел развернуть клинок, парируя удар боком. Катана вырвалась бы из рук, если бы не безумная хватка. Он почувствовал, как трещат кости в запястье. Третий… Третий был слишком быстр. Это был не удар, а тычок нагинаты, молниеносный и точный. Он попал не в сердце, а в плечо. Дзуши не успел даже дернуться. Острие лишь слегка задело кожу, прочертив тонкую, жгучую линию. Этого оказалось достаточно. Фиолетовая молния, сконцентрированная на острие, не стала пробивать плоть. Она прошла сквозь него. Разряд ударил не по телу, а по нервной системе, по самой жизненной силе. Это была не боль в привычном смысле. Это было всепоглощающее ничто, холодная пустота, выжигающая изнутри. Куникудзуши не закричал от боли. Он вскрикнул от ужасающей потери, от ощущения, что его рвут на части. Его глаза закатились, тело свела судорога, и он рухнул на пол, беззвучно, как подкошенный. Катана выпала из ослабевших пальцев и с лязгом покатилась по камню. Везельвул снисходительно посмотрела на поверженного охотника. "Идиот. Думал, что ярость чего-то стоит против порядка и силы? Теперь он…" Её мысль прервал звук. Не звон стали. Не шипение молний. Громкий, хриплый, полный дикой, неистовой радости смех, донёсшийся из пролома в полу. Из облака пыли, медленно поднимаясь на ноги, вышел Томо. Его лицо в крови и саже, один глаз заплыл. Но второй… второй горел таким безумным, ликующим огнём, что даже бесстрастную Везельвул это на мгновение остановило. Он шатался, одна рука беспомощно висела вдоль тела, но в другой он сжимал одну-единственную, выщербленную катану. — А-ха-ха-ха! — его смех был сродни рыку. — Вот это да! Вот это удар! Никто и никогда не бил меня так сильно! — Он сплюнул сгусток крови, и на его губах растянулась окровавленная, безумная улыбка. — Леончик… мой Леончик… Он всегда говорит, что я безбашенный дурак. Что бросаюсь в бой без мысли. — Томо сделал шаг вперёд, его тело пронзила судорога боли, но он не остановился. — И он прав! Я – дурак! Но сегодня… сегодня я не хочу, чтобы он меня стыдился! Хочу, чтобы он… гордился! Значит… — он вскинул свою сломанную катану, указывая ею на Везельвул, — …значит, я должен одолеть тебя! Даже так! Даже одной рукой! Даже если это последнее, что я сделаю! Его логика была настолько чудовищно простой, настолько лишённой стратегии или смысла, что Везельвул… замерла. Не из-за угрозы. Из-за абсолютного, оглушительного непонимания. Удивление от того, что Томо выжил, сменилось чистым, незамутнённым изумлением перед этой тупостью. — Ты… серьёзно? — прошипела она, и в её двойном голосе впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее… недоумение. — После всего… ты встаёшь… ради того, чтобы кто-то не стыдился тебя? Ради… одобрения? Для неё, существа, чья суть — разложение идеалов, коррупция высших помыслов, эта примитивная, животная потребность в признании от другого человека была не просто глупостью. Это была антитеза всему, что она собой представляла. Это была настолько простая, настолько идиотская и настолько… живая мотивация, что её разум на мгновение отказался это обрабатывать. И в этот миг чистого, незапятнанного тупостью отвлечения, Томо, не дожидаясь ответа, с диким боевым кличем, собрав последние крохи сил и безумия, ринулся в свою последнюю, самоубийственную атаку. Не ради победы. Ради того, чтобы Леон мог им гордиться. А в нескольких метрах от них, пальцы Куникудзуши дрогнули, потянувшись к лежащей в пыли катане. Сознание боролось с пустотой, навязанной разрядом. Окно, созданное безумием Томо, всё ещё было открыто. Но хватит ли у него сил им воспользоваться? Собор превратился в арену для танца богов. Две молнии, сине-фиолетовая и ядовито-лиловая, метались в пространстве, не подчиняясь законам физики. Их сражение уже не было битвой — это была легенда, высекаемая в реальности с каждым ударом. Томо, казалось, выплеснул из себя всю историю самурайских кланов, все техники, которые он когда-либо видел, украл или изобрёл в пьяном угаре. Он рубил, колол, парировал, исчезал и появлялся вновь, его единственная катана пела песню чистого, необузданного боевого экстаза. Он не думал о победе. Он думал о том, чтобы каждый удар был достоин того, чтобы Леон его увидел. Везельвул отвечала. Впервые за столетия, возможно, за тысячелетия, ей пришлось сражаться не холодным расчетом, а во всю свою мощь. Её нагината была продолжением её воли, рассекая не просто воздух, а саму ткань пространства вокруг Томо. Она не использовала приёмов — она использовала принципы: абсолютную скорость, неотвратимость удара, всепроникающую порчу. Их тела стали холстами для этой кровавой легенды. Раны появлялись так быстро, что не успевали кровоточить. Порезы, ожоги, колотые раны наслаивались на теле Томо, создавая ужасающую мозаику из плоти и крови. Но он не замедлялся. Казалось, боль лишь подливала масла в огонь его безумия. Раны Везельвул, те чёрные, дымящиеся трещины, тоже не успевали срастаться — ярость и скорость Томо не давали ей сосредоточиться на регенерации. И в этот вихрь, в самый его эпицентр, Везельвул вложила всю накопленную за бой ярость, всё презрение к этой живучей, идиотской мухе. Её фигура снова исчезла, растворившись в принципе движения. "Мусо но хитотачи" Но Томо в этот раз не пытался её опередить или увернуться. Он уставился в пустоту, откуда должен был родиться удар, его единственный глаз, полный безумной ярости, вдруг стал кристально чистым. В нём не было техники. Не было школы. Была только интуиция дикого зверя, смешанная с отчаянием пирата, который не хочет ударить в грязь лицом перед своим вторым помощником. Он не парировал. Он подставил свою катану. Но не так, как учат в школах. Он вонзил её в пол перед собой под немыслимым углом, упёрся в неё всем телом, сгруппировался, подставив под удар не клинок, а саму идею защиты, воплощённую в сломанной стали и сломанном теле. — Пососи тунца! — проревел он, и это был не боевой клич, а плевок в лицо самой смерти, насмешка над всеми стилями и принципами. Удар нагинаты пришёлся точно в центр его катаны. Не в лезвие, а в самую повреждённую часть клинка. Звук был не звоном, а скрежетом разрываемого металла. Катана Томо, не выдержав, сломалась пополам. Но она не разлетелась в щепки. Она поглотила удар. Смяла его, рассеяла, направила чудовищную энергию в пол и в воздух вокруг. Волна силы прошла сквозь Томо, вывернув ему суставы, выбив последний воздух из лёгких, ослепив его окончательно. Он рухнул на колени, изо рта хлынула струя крови, смешанной с осколками зубов. Но он заблокировал. На микросекунду. На одно ничтожное, невозможное мгновение. И в это мгновение бой остановился. Везельвул замерла, её нагината всё ещё вибрировала в её руках, передавая остаточную энергию несостоявшегося убийственного удара. На её лице было чистейшее, неразбавленное недоумение, переходящее в ярость. Как? Как этот… этот идиот… этой… этой тупой уловкой… Её разум, холодный и расчётливый, отказывался принимать реальность, где такая тупая техника может противостоять "Мусо но хитотачи". А потом её демоническое восприятие, на долю секунды отвлечённое шоком и яростью, наконец, уловило то, чего не должно было быть. Тишину. Отсутствие привычного, ненавистного дыхания и сердцебиения сзади. Она медленно, очень медленно начала поворачивать голову. И увидела. Куникудзуши. Не лежащий в пыли. Стоящий. В его руках была его катана. Она не успела даже дёрнуться. Куникудзуши не кричал. Не рычал. Он просто, с последним усилием, вложив в удар всю оставшуюся боль, ярость и любовь к тому, кто, как он верил, истекал кровью где-то далеко, толкнул клинок вперёд. Раздался тупой, сухой звук. Не звон, не хруст. Скорее,чпок. Меч вошёл в её спину чуть ниже лопатки и вышел спереди, из груди, пробив насквозь то, что когда-то было сердцем Эи Райдэн, а теперь было лишь фокусом демонической сущности. Везельвул застыла. Её пустые глаза широко раскрылись. Из её рта вырвался не крик, а тихий, шипящий выдох, похожий на свист уходящего воздуха из древнего сосуда. Её пальцы разжались. Нагината с глухим стуком упала на камни. Она медленно, как падающая башня, стала опускаться на колени, её взгляд был прикован к окровавленному клинку, торчащему из её груди. За её спиной, выронив катану, без сил рухнул и Куникудзуши. Но на его губах дрогнуло нечто, похожее на облегчение. Тело Везельвул не просто умирало — оно рассыпалось. Не в пепел, а в хлопья пепла цвета старой крови и тления, которые медленно отлетали от её формы, уносимые невидимым сквозняком. Из груди, где торчал клинок, сочился не дым, а тусклый, угасающий фиолетовый свет. Каркас, державший облик Эи Райдэн, рушился, обнажая пустоту внутри — ту самую пустоту, которую демон принёс с собой. Куникудзуши, собрав последние крохи сил, подполз ближе. Он не плакал. Слёз не было. Была только тяжёлая, каменная пустота в груди, куда больше не доходила даже ярость. Он смотрел на черты лица, которые когда-то улыбались ему на волосы, которые он в детстве пытался заплести в неумелую косичку. Он опустился на колени перед рассыпающимся призраком и положил свою окровавленную, дрожащую руку на то, что ещё оставалось от её руки. Кожа под его пальцами была холодной и хрупкой, как старый пергамент. — Прощай… мама, — выдохнул он, и слова прозвучали тихо, без дрожи, без надрыва. Он не ждал ответа. Его не было. Последний хриплый выдох, и форма окончательно обрушилась в кучу пепла. Фиолетовый свет погас. Остался только вонзённый в пол осколок витража и тишина. Эту тишину тут же нарушил дикий, хриплый, полный настоящего веселья хохот. Томо лежал в луже собственной крови, его тело было испещрено ранами, дымилось, один глаз был закрыт, второе веко подрагивало. Но он ржал. Звучно, от всей души, как будто только что услышал самую смешную шутку на свете. — А-ха-ха-ха! О-о-ох, чёрт! Видел?! Видел её рожу?! — он попытался поднять голову, но только закашлялся кровавой пеной. — Оно реально сработало! Леончик… ох, Леончик обрадуется!.. — Его смех стал слабее, переходя в болезненные всхлипы. Энергия, державшая его в сознании, уходила вместе с кровью. Постепенно хохот стих. Томо затих, уставившись в разрушенный свод. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым. — Эй, дружище… — его голос стал тихим. — Дзуши… Слушай… Если я тут… ну, того… не выкручусь… — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Передай Леону… что я… что я его люблю. Всем сердцем. Ну, ты понял. И… что я прошу прощения. За всё. За все драки, за всю клоунаду, за то, что всегда лезу без спросу… За эти "свободные отношения "... За то, что заставлял его волноваться. — Он замолчал, и в его единственном открытом глазу, полном боли, мелькнула неожиданная, чистая грусть. Куникудзуши, всё ещё сидя на коленях у груды пепла, медленно повернул к нему голову. Его собственное сознание тоже плыло. — Не валяй дурака, — прохрипел он, но без злости. Голос был уставшим до предела. — Ты же… непотопляемый идиот. Тебя и в ад не примут. Сам ему скажешь. Но Томо уже не слышал. Его взгляд потух, веки медленно сомкнулись. Тело обмякло, последнее напряжение покинуло его. Он отключился, погрузившись в тёмные, кровавые воды шока и истощения. Через секунду то же самое произошло и с Куникудзуши. Силы окончательно покинули его. Он не упал, а просто осел на пол, сознание ускользнуло, как песок сквозь пальцы. Последним, что он почувствовал, был холод камня под щекой. И тогда, в абсолютной, мёртвой тишине разрушенного зала, прозвучал звук. Тот самый. Чистый, высокий, пронзительный, похожий на струну божественной арфы, сорванную с колков.

***

Сознание вернулось к Куникудзуши не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием из тёмных, безболезненных глубин. Первым пришло обоняние: запах старого дерева, воска, лекарственных трав и... моря. Потом слух: тихое потрескивание огня где-то рядом, тяжёлое, прерывистое дыхание, да сдержанное, недовольное бормотание. Он открыл глаза. Потолок над ним был низкий. Он лежал на каком-то подобии матраса или подушки. Комната была маленькой, тесноватой, но в ней царил странный, неуместный здесь уют. Каменные стены, свет лампы и ощущение безопасности... А вокруг... вокруг были люди. Большинство из которых были ему знакомы. Рядом, прислонившись к стене, сидел Кадзуха. Его лицо было бледным, под глазами — синяки усталости, одна рука была перебинтована и подвязана к груди импровизированной повязкой. Но он был здесь. Живой. Не истекающий кровью. Его глаза, кленово-алые, были прикрыты, но веки подрагивали — он не спал, просто отдыхал, сохраняя бдительность. Чуть поодаль лежал, пытался спать Леон. Куникудзуши не задержал на нем взгляд дольше мгновения. Уж слишком ужасное зрелище. Посреди комнаты, склонившись над Томо, стоял адмирал Кагэмицу. Он с ловкостью, удивительной для таких грубых рук, обрабатывал раны того, кто лежал на кушетке. Томо. Самурай-пират был бледен как полотно, его тело было покрыто сетью бинтов, пропитанных какой-то тёмной, пахнущей травами мазью. Он ещё не пришёл в себя, но грудь его ровно поднималась и опускалась. Кагэмицу ворчал сквозь зубы, промывая очередной глубокий порез на плече Томо. — ...идиот беспробудный, — доносилось его хриплое бормотание. — Рвётся в бой, как щенок на медведя... мать твою... Мозгов-то нет, зато наглости... У Леона крыша поедет, когда увидит... Если увидит... Чёрт бы тебя побрал, алкаша... Дзуши медленно повернул голову и посмотрел на свои руки. Раны — те, что он помнил, жгучие и глубокие, — были аккуратно очищены и перевязаны. Повязки были наложены с той осторожной, педантичной аккуратностью, которую он знал. Только один человек мог перевязывать раны, одновременно стараясь не причинить боли и не оставить ни единой необработанной царапины. Его взгляд поднялся на Кадзуху. В тот же миг, будто почувствовав на себе этот взгляд, Кадзуха открыл глаза. Их взгляды встретились. В алых глазах Каэдэхары промелькнула буря — облегчение, боль, усталость, и что-то ещё, тёплое и беззащитное. Он замер на секунду, словно проверяя, не мираж ли это. А потом сорвался с места. Не стремительно, а осторожно, бережно, словбо боялся расплескать что-то хрупкое внутри себя. Он подошёл к Дзуши, опустился на колени на каменный пол и, не говоря ни слова, просто обнял его. Нежно, но так крепко, как будто хотел убедиться, что тот здесь, цел, жив. Его лицо уткнулось в шею Куникудзуши, и Дзуши почувствовал, как дрожит его тело — не от страха, а от отступающего, наконец, адреналина и накатившей реакции. — Дурак... — прошептал Кадзуха в его кожу, голос сорванный, хриплый. — Совсем дурак... Дзуши не ответил. Он просто поднял свою свободную, не перевязанную руку и запустил пальцы в белые волосы Кадзухи, прижимая его ближе. Слова были не нужны. Было это: тепло другого тела, звук дыхания, стук сердца — доказательство, что они оба выжили. Потом Кадзуха отстранился, всего на несколько сантиметров. Его глаза, блестящие от влаги, которой он не дал пролиться, внимательно изучали лицо Дзуши, как будто заново узнавая его. И тогда, не сдерживаясь больше, не думая о том, кто может увидеть, он наклонился и поцеловал его. Это был не страстный, не исступлённый поцелуй. Это было что-то другое. Медленное, тщательное, почти исследующее прикосновение губ, полное тихой, бездонной благодарности и того немого ужаса, что жил в них обоих последние часы. Это был поцелуй на руинах, поцелуй после бури. Куникудзуши ответил ему. Нежно, но уверенно. Его рука в волосах Кадзухи сжалась чуть сильнее. Он был не против. Он был более чем не против. В этом простом, человеческом контакте было больше силы и исцеления, чем во всех лекарствах мира. Из угла донёсся громкий, нарочитый кашель. Кагэмицу, не отрываясь от своей работы, буркнул, не оборачиваясь: — Имейте совесть. Тут один без сознания, а другой при смерти. Но в его ворчании не было настоящей злобы. Была лишь усталая, грубая забота. Кадзуха отстранился, его щёки слегка порозовели, но он не отпустил Дзуши, просто положил голову ему на грудь, слушая его сердцебиение. Они лежали так, в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и ворчанием адмирала. Тишину комнаты разорвал резкий, судорожный вздох, похожий на вопль, заглушённый в горле. Томо вскинулся на кушетке, как будто его ударило током. Его тело, забинтованное в десятках мест, напряглось в неестественной, болезненной дуге. Единственный уцелевший глаз дико забегал по комнате, не видя, не узнавая. В нём горел тот же огонь безумия и триумфа, что и в последние секунды боя. Кадзуха инстинктивно прикрыл Дзуши своим телом, а Кагэмицу лишь хмыкнул. Леон даже не пошевелился — его сон был слишком глубоким, слишком тяжёлым, пропитанным болью и истощением. — А-а-а… — вырвалось у Томо хриплое, бессвязное. Он попытался встать, но его ноги подкосились, и он рухнул на пол с глухим стуком. Но даже на коленях он трясся от невыплеснутой энергии, от эха битвы. — Мы… мы её… я… И тут его безумный взгляд упал на Леона. Всё возбуждение, весь послебоевой экстаз победителя вылетел из Томо, словно воздух из проколотого шара. Его лицо, искажённое гримасой боли и восторга, вдруг стало пустым. Потом — остекленевшим от ужаса. Он видел Леона раньше. Видел его в бою, окровавленного, но яростного. Но так… Томо не видел никогда. Леон казался хрупким. Его лицо, обычно такое живое и язвительное, было серым, измождённым. Правый глаз был забинтован, но толку от этого было мало, ведь повязка насквозь пропиталась кровью и та начала стекать по щеке. Все тело Леона была в синяках самого разного цвета. Его торс был тоже был почти весь в бинтах и, судя по количеству пятен крови, раны были критическими. Поверх всего этого были ожоги разной степени тяжести. Томо замер. Его собственное, исколотое и обожжённое тело перестало существовать. Весь мир сузился до этой изуродованной фигуры. Он медленно, будто против воли, поднял руки и прикрыл ими рот. Из его горла вырвался тихий, сдавленный звук, не то стон, не то начало рыдания. Его плечи задрожали. Он видел, как тяжело дышит Леон, как каждое дыхание даётся ему с усилием. — Он умирает... Слова прозвучали с леденящей ясностью. Он при смерти. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз, смешиваясь с кровью и грязью на лице. Он не мог вымолвить ни слова. Он мог только смотреть и задыхаться от чувства вины, такой всепоглощающей, что она грозила раздавить его целиком. — Ну вот, распсиховался, — раздался спокойный, хриплый голос. Кагэмицу, не торопясь, подошёл к Томо. Он не стал его утешать. Он просто с размаху, без лишних церемоний, дал ему оплеуху. Не самую сильную, но звонкую и отрезвляющую. Томо аж качнуло в сторону. — Это, — процедил адмирал, потирая ладонь, — облегченная версия "кулака любви", балбес. Поздно сопли распускать. Раньше надо было головой думать. — Он присел на корточки перед Томо, его глаза буравили пирата. — Ты его не ценил. Гонялся за славой, за дракой, ни одного борделя не пропускал, а у него, поди, каждый раз сердце в пятки уходило, глядя, как ты лезешь на рожон. А теперь, когда почти потерял, ревёшь. Дешёвая драма. Слова били точнее любого удара. Томо смотрел на него, и в его потухшем взгляде не было возмущения, только признание этой горькой правды. — Теперь слушай и не перечь, — Кагэмицу говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Вы оба отвоевали. Особенно он. Ему нужно лечение, а не эта демоническая мясорубка. Как только появится хоть какая-то возможность, хоть щель в этой чёртовой крепости — вы оба уходите. Вон отсюда. Прямо, не оглядываясь. Война для вас окончена. Томо медленно опустил руки. Он посмотрел на Леона, потом на свои дрожащие, перебинтованные ладони, потом снова на Кагэмицу. В его взгляде не осталось ни безумия, ни восторга. Только усталая, бесконечная решимость и смирение. Он кивнул. Один раз, коротко и твёрдо. — Хорошо, — прошептал он, его голос был сорванным и хриплым, но в нём не было сомнений. — Уходим. Как только… как только сможем. Он больше не был неистовым самураем-пиратом, жаждущим битвы. Он был просто человеком, который наконец-то понял, что самое важное сражение — не за славу, а за жизнь того, кто дороже всей славы на свете.