Шаг во тьму

Натаниэль ступил в ту часть замка, где царила атмосфера извращённой игры. Здесь клинчатые стены и своды уступили место чему-то странному: платформа, напоминающая гигантскую тактическую карту, выложенную из перламутровых плиток, подсвеченных изнутри. В воздухе витал запах старого пергамента, воска и чего-то сладковато-цветочного. Это была территория Барбатоса. Натаниэль спотыкаясь о невидимые неровности поля. Его рыжие волосы слиплись от пота, розовые глаза, обычно полные саркастического огонька, сейчас горели чистой, животной яростью. В левой руке он сжимал старый, но отлично сбалансированный револьвер. В правой — особую катану, клинок которой переливался всеми цветами радуги, будто покрытый нефтяной плёнкой. Это был яд. Но главное оружие Натаниэля — его глаз Бога. Против Барбатоса он был практически бесполезен. Его противник выглядел так, будто зашёл на вечеринку, а не на дуэль. Барбатос, принявший облик стройного, миловидного юноши с тёмными волосами, заплетёнными в две аккуратные бирюзовые косички, парил в воздухе на несколько сантиметров выше плиток. В его бирюзовых глазах светилось озорное, почти детское веселье. В руках он держал лук, казавшийся сделанным из тёмного дерева и перламутра, без тетивы. Она ему была не нужна. — Ой, а куда целишься, рыжик? — тоненьким, певучим голосом спросил Барбатос, легко уклоняясь от выстрела Натаниэля. Пуля, вместо того чтобы пробить его, зависла в воздухе и рассыпалась на блёстки, которые тут же превратились в стайку порхающих бабочек из света. — Твои игрушки такие милые! Особенно эта сабелька. Она же меняет цвет! Как настроение у девчонки. Натаниэль рычал в ответ, делая резкий выпад. Его катана прочертила в воздухе ядовитую дугу. Барбатос не стал уклоняться. Он щёлкнул пальцами, и между ним и клинком возник порыв ветра такой плотности, что тот отклонился в сторону, вонзившись в перламутровую плитку, которая тут же почернела и потрескалась. — Видишь? — демон сделал кукольное грустное лицо. — Испортил пол. Это же нечестно. Мы же играем! — Играй в догонялки с адом, ублюдок! — Натаниэль выстрелил ещё раз, на этот раз целясь не в демона, а в пространство над его головой. Пуля взорвалась разрядом Электро, создав паутину молний, которая должна была опутать Барбатоса. Тот засмеялся — звонко, как колокольчик. Он поднял руку, и молнии, вместо того чтобы ударить его, обернулись вокруг его пальцев, как послушные змейки, и растворились. — Электричество? Мило! Но ветер, милый мой, развеивает тучи и гасит искры. Натаниэль чувствовал, как силы покидают его. Он дрался на износ уже который час, с тех пор как этот сладкоголосый урод заманил его в свою игровую. Барбатос не пытался его убить. Он дразнил. Каждая неудачная атака Натаниэля встречалась насмешкой, каждый его промах — издевательским комментарием. Это было хуже любого прямого боя. Это медленное, унизительное изматывание. — Знаешь, — Барбатос спикировал ниже, приблизившись к Натаниэлю, который отшатнулся, вскинув катану. — Мне нравится твоя злость. Она такая… яркая. Горячая. Совсем не такая скучная, как у других. — Демон причмокнул губами, явно наслаждаясь реакцией. — У тебя… вкус грозы и обиды. Интересное сочетание. Натаниэль совершил молниеносный выпад, надеясь пронзить демона. Барбатос улыбнулся, как кот, подпустивший мышку совсем близко. Он не стал уклоняться. Он встретил атаку. Его лук превратился не в оружие дальнего боя, а в изящный, острый клинок. Движением, слишком быстрым для глаза, он парировал катану Натаниэля, отведя её в сторону, и тут же нанёс ответный удар — не лезвием, а плоской стороной лука, по виску. Удар был не смертельным, но оглушающим. Натаниэль пошатнулся, мир поплыл перед глазами. Он услышал весёлый смех Барбатоса прямо у уха. — Попался! — пропел демон. — А теперь давай сыграем в мою любимую игру. Она называется "Сколько времени нужно человеческому духу, чтобы развеяться на ветру?" Барбатос отпрыгнул назад, поднял лук, и на месте отсутствующей тетивы сгустился вихрь из бирюзового света и сконцентрированного воздуха. Он целился прямо в сбитого с толку Натаниэля. Натаниэль, шатаясь, поднял голову. В его помутневшем сознании мелькнула мысль о Дзуши, о Кае, о всей этой проклятой охоте. Он не боялся смерти. Он боялся умереть здесь, в этой пародии на битву, став развлечением для скучающего демона. Он собрал последние силы, чтобы хоть как-то уклониться, зная, что это бесполезно. Ветер уже выл, готовый сорваться с тетивы. И в этот момент где-то глубоко в структуре крепости грохотнуло так, что дрогнули даже перламутровые плитки. Послышался отдалённый, приглушённый рёв. Барбатос на мгновение отвлёкся, его игривое выражение лица сменилось лёгким недоумением, затем — заинтересованностью. Его взгляд скользнул в сторону источника шума, а затем вернулся к Натаниэлю. — О-о-о! — протянул он с искренним восторгом. — Похоже, Хаборим тоже решил поиграть! Как интересно! — Он опустил лук, вихрь на его конце медленно рассеялся. — Он кстати тоже рыженький, как и ты! Далее бой принял новый, ещё более извращённый оборот. Барбатос, словно учёный, уставший от простых опытов, решил углубиться в исследования. Он перестал просто парировать и насмехаться. Теперь он подставлялся. — Ну же, рыжик, быстрее! — пел он, нарочито медленно отводя лук в сторону, оставляя открытой левую часть груди. — Покажи, на что способен! Натаниэль, стиснув зубы до хруста, ринулся вперёд. Его Глаз Бога пылал, ускоряя его до немыслимой скорости. Он стал размытым пятном, и его катана вонзилась точно в цель — в ребро демона. Лезвие вошло с глухим, неприятным хрустом, но не похожим на удар по плоти. Барбатос даже не вздрогнул. Он замер, его бирюзовые глаза расширились от любопытства, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. — М-да, — произнёс он задумчиво, глядя на рукоять катаны, торчащую из своего бока. — Скорость приличная. Почти дозвуковая на короткой дистанции. Но импульс слабоват... Интересный дисбаланс. С отвратительным влажным звуком он вытащил клинок из себя, оттолкнул Ната, осмотрел залитый переливающимся ядом кончик и… лизнул его. — А яд — очарователен! — объявил он с искренним восхищением. — Меняющий свойства… Чувствую, как он пытается подстроиться под меня. Сначала некроз, потом… паралич нервных центров? Остроумно! Натаниэль отпрыгнул назад, лицо его исказилось от омерзения и бессильной ярости. Он видел, как порез на теле демона начал меняться. Края раны почернели, потом покрылись жёлто-зелёной гнилью, от которой потянулся смрад гниющей плоти. Кожа вокруг начала пузыриться и сползать лохмотьями. Барбатос посмотрел на свою гниющую плоть с тем же научным интересом, с каким ребёнок рассматривает лужицу. — Ага, началось, — констатировал он. И вдруг его лицо исказила гримаса нечеловеческой агонии. Он схватился за голову, его тело скрючилось, из горла вырвался хриплый, булькающий стон. Он рухнул на колени, и казалось, вот-вот рассыплется в зловонную жижу. Натаниэль замер, не веря своим глазам. Неужели… сработало? Но агония длилась всего несколько секунд. Странные, щелкающие звуки пошли изнутри гниющего тела. Гниль вдруг вспыхнула бирюзовым светом и рассыпалась пылью. Плоть начала стягиваться, новая кожа нарастала со скоростью, которую невозможно было отследить глазом. Через мгновение Барбатос стоял перед ним снова — целый, невредимый и сияющий ещё большим весельем. На его щеке даже появился здоровый румянец. — Вот это да! — воскликнул он, хлопая в ладоши. — Какой восхитительный коктейль! Настоящий вызов для иммунной системы! Но, увы, недостаточный. — Он сделал грустное лицо. — Видишь ли, милый, я — довольно силён. Смекаешь? В этот момент вся крепость — и перламутровые плитки под ногами, и клинчатые стены вдали, и сам воздух — встрепенулась. Это был не просто грохот. Это было глубокое, резонансное сотрясение самой реальности этого места, будто гигантский колокол ударили где-то в самом сердце творения Люцифера. Свет на мгновение померк, тени дернулись и поползли в неправильных направлениях. Барбатос замер, прислушиваясь. Его игривое выражение сменилось на мгновение чем-то более острым, более… заинтригованным. А потом он засмеялся. Но это был уже не звонкий, беззаботный смех. Это был низкий, довольный смешок знатока, наблюдающего, как его коллега наконец-то вышел из себя. — О-хо-хо, — прошипел он, и его бирюзовые глаза сверкнули алым отсветом откуда-то издалека. — Чувствуешь, рыбка? Это гнев. Чистый, неразбавленный, первобытный гнев. — Он облизнул губы. — Хаборим. Похоже, наш милый братец где-то там… действительно разозлился. Кто бы мог подумать, что эти жалкие человечки способны на такое? Он повернулся к Натаниэлю, но его взгляд был уже далеко, словно он видел сквозь стены, в ту самую точку, откуда пришла эта волна ярости. — Знаешь, — сказал Барбатос почти мечтательно, — когда Хаборим впадает в настоящую ярость… это прекрасно. Это как смотреть, как извергается вулкан. Грязно, разрушительно и… бесконечно вдохновляюще. Меняет правила игры для всех. Время в "игровой комнате" Барбатоса текло по своим, извращённым законам. Каждая неудачная атака Натаниэля, каждый мимолётный успех лишь подливали масла в огонь странной, извращённой игры демона. Натаниэль, движимый отчаянием и яростью, уже несколько раз сумел дотянуться до своего мучителя. Его катана оставляла на безупречной коже демона то глубокий порез на плече, то рваную рану на бедре. Яд каждый раз реагировал по-новому: в одном случае вызывал быстротечную гангрену, в другом — судорожные сокращения мышц, в третьем — жар, от которого воздух вокруг раны дрожал. Но эффект был всегда одинаковым: недолгим. Барбатос сгорал, гнил, корчился в муках, а затем — щелчок, вспышка бирюзового света, и его тело собиралось заново, будто перематывалась плёнка. Он встречал каждую новую вариацию яда аплодисментами и подробным, почти поэтическим разбором её "вкуса" и "послевкусия". — Неудача, — прошептал себе под нос Натаниэль, отступая и чувствуем, как силы тают. Пистолет был давно пуст, а Глаз Бога пылал, перегреваясь от постоянного использования. — Поверхностные раны... Ему нужен удар в самое сердце. Концентрация яда прямо в ядро. Может, тогда... может, тогда этот кошмар закончится. Мысль была отчаянной, почти самоубийственной. Подобраться так близко к Барбатосу, когда тот был в полном сознании и наслаждался процессом, казалось невозможным. Именно в этот момент демон, казалось, прочитал его мысли. Или, что более вероятно, уловил всплеск решимости в его истощённой ауре. Игривый свет в его бирюзовых глазах сменился на более тёмный, более... жаждущий. — О, я вижу новую искорку в твоих глазах, рыженький, — пропел Барбатос, плавно приближаясь, не как охотник, а как соблазнитель. Его голос стал гуще, в нём появились томные, вкрадчивые нотки. — Ты задумал что-то опасное? Что-то... интимное? Подобраться ко мне поближе? — Он облизнул губы. — Мне нравится эта идея. Ты знаешь, ты мог бы быть таким... впечатляющим. С твоей яростью, с твоим упрямством. Зачем терять всё это в тлене смертной оболочки? Натаниэль, собираясь с силами для нового рывка, нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. — Представь, — продолжал Барбатос, его голос теперь звучал прямо в сознании Натаниэля, обволакивающим шёпотом. — Силу, которая не кончается. Свободу, чтобы преследовать любые свои желания, какими бы извращёнными они ни были. Мы могли бы устроить такие... празднества. Оргии плоти и духа, где границы боли и наслаждения стираются, где можно играть с душами, как с воском... Ты мог бы стать князем новой забавы. Моим... партнёром по игре. Вечным. Картина, которую нарисовал демон, была отвратительна и гипнотична одновременно. В ней было обещание покоя от этой бесконечной погони, обещание силы, чтобы отомстить за всё, что было отнято. И в этой картине не было места боли, страху, человеческой хрупкости. Натаниэля стошнило. Буквально. Он согнулся пополам, его тело отвергло саму идею с физическим насилием. Когда он выпрямился, его розовые глаза горели не просто ненавистью, а ледяным, абсолютным презрением. — Я предпочитаю гнить в аду как человек, — прохрипел он, слюна и желчь жгли ему горло, — чем сиять в твоей выгребной яме как демон. Заткнись и сражайся, тварь. Разочарование мелькнуло на лице Барбатоса, но тут же сменилось ещё большим, почти лихорадочным возбуждением. Отказ, чистое, неразбавленное отторжение — это была тоже форма игры! Интересная форма! — Как грубо! — фальшиво надул он губки, но его глаза смеялись. — Ну что ж, если ты настаиваешь на насилии... давай посмотрим, на что способен твой новый яд. Натаниэль не стал ждать. Пока демон был увлечён своим спектаклем, он сделал то, на что у него оставалось последние силы. Он резким движением вогнал катану в ножны — не до конца, а лишь на треть, и тут же выхватил снова. Металл проскрежетал, и на лезвии, ещё не полностью вытащенном, химический состав яда совершил мгновенный, насильственный переход. Цвета слились воедино, превратившись в густой, почти чёрный фиолет с мерцающими золотыми прожилками. От клинка потянулся запах озона и горького миндаля. Это была последняя, самая опасная и нестабильная форма яда. И удерживать её в клинке можно было лишь несколько секунд. С криком, в который вложил всю свою ненависть, всю боль от насмешек и всё отчаяние, Натаниэль рванул вперёд. На этот раз он не целился в конечности или торс. Он метил прямо в грудь, туда, где у существа вроде Барбатоса должно было пульсировать нечто вроде сердца — сосредоточие его сущности. Барбатос, увидев новый цвет яда и почувствовав исходящую от него угрозу другого порядка, наконец перестал улыбаться. В его глазах вспыхнул не страх, а азарт игрока, поставившего на кон больше, чем планировал. Он даже не попытался увернуться по-настоящему. Он лишь слегка сместился, подставив под удар не центр груди, а область чуть левее. Клинок вонзился. Натаниэль стоял, опираясь на дрожащие руки, и смотрел, как тело Барбатоса разваливается на части. На этот раз это было не театральное сгорание или гниение. Это был фундаментальный распад. Плоть отслаивалась, превращаясь в пыль, которая тут же рассыпалась, не оставляя следов. Кости трескались и таяли, как лёд под паяльной лампой. От демона исходил тихий, высокий писк — звук разрывающихся связей реальности. Глаза Барбатоса, полные изумления, смотрели на Натаниэля до самого последнего момента, пока и они не растворились в пустоте. Тишина. Глухая, давящая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Натаниэля и шипением яда на его клинке. Он упал на колени, чувствуя, как адреналин покидает тело, оставляя после себя леденящую пустоту и... надежду? Неужели? Неужели он... — Прекрасно. Просто восхитительно. Голос раздался не извне. Он прозвучал внутри Натаниэля, в самой глубине его черепа. Мягкий, восхищённый, как аплодисменты на концерте. Натаниэль поднял голову. Там, где секунду назад было пустое место, уже стоял Барбатос. Целый. Невредимый. Даже его одежда была безупречна. Он смотрел на охотника с выражением неподдельной, почти отеческой гордости. — Я искренне впечатлён, — сказал демон, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Не многие смертные даже способны представить себе такой вектор атаки. Ты — милый мой, сумел собрать из кубиков не домик, а маленькую, жалкую, но всё же бомбу. Это достойно уважения. Натаниэль не мог издать ни звука. Его горло сжалось. Внутри всё оборвалось. Не страх. Не ужас. Гораздо хуже — абсолютное, всепоглощающее отчаяние. Если даже это не сработало... если даже распад на уровне идеи был для этой твари лишь временным неудобством... тогда не было ничего. Никакого оружия. Никакой надежды. — Но, увы, рыжик, — продолжал Барбатос, его голос стал ласковым, как у врача, сообщающего плохие новости. — Ты всё ещё мыслишь категориями "уничтожить". А я — не вещь, которую можно уничтожить. Я — правило игры. А правила... их можно только изменить. Или принять. Он щёлкнул пальцами. И мир перевернулся. Не метафорически. Перламутровые плитки под ногами Натаниэля вздыбились, превратившись в зубастые пасти, жадно щёлкающие в пустоте. Стены поползли, сливаясь в бесконечный, бьющийся в конвульсиях лабиринт из окровавленных внутренностей и битого стекла. Воздух загустел, превратившись в сироп из страха и безумия, которым невозможно было дышать. В уши Натаниэля ворвался хор шёпотов — миллионы голосов, рассказывающих ему на языке, которого он не знал, о каждой его неудаче, каждом провале, каждой тёмной мысли, которую он когда-либо лелеял. Он видел лица умерших друзей, искажённые укором. Видел Дзуши, поворачивающегося к нему спиной. Видел себя, стареющего, одинокого, бесполезного. Это длилось не более трёх секунд. Потом комната снова стала прежней. Барбатос стоял на том же месте, улыбаясь. Но для Натаниэля эти три секунды растянулись в вечность. Его разум, и без того измотанный до предела, получил удар, от которого не было защиты. Воля к сопротивлению, последний огонёк ярости, который горел в нём, — погас. Он просто стоял, опустив руки, с пустым, ничего не видящим взглядом. Катана выскользнула из его ослабевших пальцев и со звоном упала на плитки. Барбатос медленно, как хищник, уверенный в своей добыче, приблизился. Он не нападал. Он обнял Натаниэля за шею — жест странно интимный, почти нежный. Его пальцы впились в рыжие волосы охотника, притягивая его лицо к своему. — Ты устал, — прошептал демон, его губы были в сантиметре от губ Натаниэля. — Пора отдохнуть. И он поцеловал его. Это не был поцелуй страсти или даже жестокости. Это было вторжение. Холодные, сладкие губы прижались к его рту, и Натаниэль почувствовал, как что-то вязкое и тёмное просачивается сквозь его губы, заполняет рот, стекает по горлу. С каждой долей секунды сознание Натаниэля тускнело, как свеча под стеклянным колпаком. Зрение поплыло, звуки стали приглушёнными, далёкими. Последнее, что он осознал, прежде чем тьма поглотила его полностью, — это бирюзовые, светящиеся в полумраке глаза Барбатоса, в которых отражалось его собственное, опустошённое лицо. Его тело обмякло. Барбатос поймал его, прежде чем тот рухнул на пол, и аккуратно, почти с почтением, опустил на перламутровую плитку. Он поправил сбившиеся пряди рыжих волос на лбу Натаниэля, это движение было поразительно бережным.

***

Тяжёлые, мерные шаги Кагэхару глухо отдавались в перламутровой тишине комнаты. Он вошёл не как охотник, крадущийся по следу, а как стихия, пришедшая по вызову. Его плащ, пропитанный гарью и запахом священных масел, тянулся за ним, как шлейф грозовой тучи. Его лицо было гранитной маской, но в глубине выцветших от ярости глаз тлели угли, готовые вспыхнуть в любой миг. И он увидел то, от чего захватило дух, а сердце замерло. Барбатос сидел верхом на гигантском игральном дайсе из тёмного, полированного дерева, подпирая щёку кулаком. Он качал ногой, как скучающий ребёнок. Но его бирюзовые глаза, обычно полные весёлого огня, сейчас были плоскими, холодными, как озёрный лёд в бессолнечный день. А у его ног, на холодных перламутровых плитках, лежало тело Натаниэля. Раздетое, бледное, в синяках и ссадинах, которые говорили не о битве, а о чём-то куда более гнусном. Голова рыжеволосого юноши была неестественно запрокинута, пустые розовые глаза смотрели в потолок. Кагэхару был наслышан о любви Барбатоса к похотливым играм. Одно время он развлекался с Азазелем. Но увидеть результат этого кошмара воочию... Кагэхару не был к этому готов. Кагэхару остановился. Воздух вокруг него заколебался, нагреваясь. От его сжатых кулаков потянулись лёгкие струйки дыма. Запах озона и священного гнева смешался со сладковатой, приторной вонью, исходившей от демона. Барбатос заметил его. Он не вздрогнул, не улыбнулся. Он просто скривил губы в брезгливой гримасе, как будто увидел на своём пороге бродячую, грязную собаку. — О, — произнёс он, и его голос был лишён всех игривых интонаций. Он звучал высоко, холодно, презрительно. — Смотри-ка кто пришёл. Старый пёс. Вонючий, заросший шрамами цербер. Ты зачем приперся? Кагэхару не ответил. Его взгляд медленно, с нечеловеческим усилием, оторвался от тела Натаниэля и уставился на демона. В этом взгляде не было вызова. Была тихая, беспощадная констатация факта: ты уже мёртв. — Что, слова кончились? — Барбатос фыркнул, соскальзывая с дайса. Он потянулся, изображая скуку, но каждое его движение было отточено, как лезвие. — Пришёл спасать рыженького? Опоздал. Он уже всё. Ну, почти всё. Ещё тёпленький. — Он лениво пнул ногой бесчувственную руку Натаниэля. — Прикольный, кстати. Мне понравился. Хочешь попробовать? Кагэхару медленно поднял правую руку и зажёг на ней яркое пламя. — Ух-ты, — скривился Барбатос, но в его глазах промелькнула осторожность. Он знал Кагэхару. Знавал его ещё тогда, когда этот человек был моложе, быстрее и ещё более безрассудным. Знавал цену, которую тот умел брать. — Мило. Я с уродами не играю. — Он скрестил руки на груди, принимая позу капризного ребенка. — Не хочу! Не буду! Убирайся, старик, ты мне не интересен. Ты… тупой, скучный, предсказуемый кусок мяса. Ты даже по-настоящему разозлить меня не смог бы, если бы старался. Но его слова были пусты. Он не отступал. Его бирюзовые косички слегка шевелились, будто улавливая невидимые токи воздуха, которые начинал гнать перед собой разгорающийся гнев Кагэхару. Он называл его "скучным", но его собственное тело было напряжено, как тетива лука. Кагэхару наконец заговорил. Его голос был тихим, хриплым, как скрежет камня о камень. В нём не было ни ярости, ни угрозы. Только холодная, абсолютная уверенность. — Я тебя убью, — наконец сказал Кагэхару. Он сделал шаг вперёд. Плитка под его ногой не выдержала, потрескалась, и из трещины вырвался язычок настоящего, алого пламени. Барбатос перестал притворяться скучающим. Его лицо исказила гримаса чистой, незамутнённой ненависти. Не игривой, не насмешливой. Животной. Он ненавидел Кагэхару не за силу, а за его несгибаемость. За то, что этот человек, в отличие от Натаниэля, никогда не станет игрушкой. Его можно было только сломать. И Барбатос очень, очень хотел его сломать. — Попробуй, падаль, — прошипел он, и его голос стал низким, звериным. Вокруг его рук закрутились вихри сгущённого воздуха, принявшие форму кривых, как улыбка, бритвенно-острых клинков. — Посмотрим, что останется от твоей праведности, когда я вырежу её из тебя по кусочкам. Комната, эта кошмарная игровая, замерла в ожидании. С одной стороны — воплощение игровой, извращённой жестокости, для которой всё было забавой. С другой — тихий, беспощадный огонь возмездия, для которого эта встреча была не игрой, а экзекуцией. И между ними лежало бесчувственное тело того, кто стал разменной монетой в их древней, смертельной вражде. Кагэхару исчез с места, оставив после себя лишь расплывчатый след теплового марева и треск горящего воздуха. Его первое движение было не атакой, а сдвигом. Он оказался между Барбатосом и телом Натаниэля, заслонив юношу широкой спиной. Барбатос, уже не притворяясь, ответил мгновенно. Его рука описала в воздухе изящную дугу, и пространство перед ним сложилось, выплеснув в сторону Кагэхару сгусток невидимого, но слышимого по вою давления. Это был не просто ветер. Это была стена сжатого воздуха, способная размозжить кости и сплющить сталь. Кагэхару не ушёл в сторону. Он встретил удар. Его левая рука взметнулась вперёд. Из его ладони вырвался не огненный шар, а конус чистого плазменного жара. Он был узким, сконцентрированным, как резак. Бело-голубое пламя с рёвом столкнулось с ураганной стеной. Воздух завизжал. Стык двух стихий породил миниатюрный ад: плазма пожирала кислород, ветер пытался её рассеять, и всё это выливалось в вихрь ослепительных искр и обжигающих вихрей. Пол под Кагэхару начал плавиться, образуя лужицу раскалённого перламутра. В этот миг правая рука охотника уже была в движении. "Дезерт Игл", модифицированный под патроны с освящённым серебром и закалённый в пепле очищенных костей, выплюнул первую очередь. Он не целился в голову или сердце. Он стрелял через ещё не рассеявшийся огненный заслон, в те точки, где по его опыту у подобных сущностей проходили узлы концентрации энергии. БАМ-БАМ-БАМ! Три пули, каждая с низким свистом, прошили клубящийся жар и нашли свои цели. Одна разорвала плечо Барбатоса, вырвав кусок плоти, который тут же обуглился. Вторая вошла в живот, и из раны брызнула не кровь, а сгусток бирюзового сияния, рассыпавшийся на искры. Третья чиркнула по бедру. Барбатос даже не пошатнулся. Его лицо лишь на миг исказила гримаса раздражения, как от укуса назойливого насекомого. Разрывы на его теле начали стягиваться с пугающей скоростью, плоть пульсировала и нарастала, будто её лепили из глины невидимые руки. Но Кагэхару уже не было на месте. Он отпрыгнул вбок, продолжая держать себя между демоном и Натаниэлем. Его глаза, суженные до щелей, безошибочно считывали рисунок регенерации. Быстро, но не мгновенно. Есть доли секунды уязвимости при восстановлении сложных структур. — Надоел, гнилой пес! — взвизгнул Барбатос, и его голос прозвучал сразу из трёх точек комнаты. Он махнул обеими руками, и воздух вокруг Кагэхару ожил. Он превратился в десятки невидимых лезвий, которые нацелились на охотника со всех сторон — тонкие, смертоносные потоки, способные разрезать на ломтики. Кагэхару присел, вжавшись в пол. Его пиро Глаз ударил с новой силой, но теперь не лучем, а взрывной волной. Кольцо алого огня, раскалённого до синевы, разошлось от него во все стороны. Это была не атака, а защита. Огненная сфера на микросекунды испарила воздух вокруг, лишив лезвия ветра их среды. Они рассеялись, как рисунок на воде. Но Барбатос уже был в движении. Он не атаковал Кагэхару в лоб. Он метнулся в сторону — к неподвижному Натаниэлю. Его пальцы вытянулись, превратившись в острые, как иглы, щупальца из сгущённого воздуха, целясь в горло рыжеволосого юноши. Удар был рассчитан на то, чтобы заставить Кагэхару броситься на защиту и открыться. Расчёт был верен. Кагэхару рванул вперед. Но не туда, куда ожидал демон. Он не кинулся перехватывать щупальца. Он выстрелил. Не в Барбатоса. Он выстрелил в пол перед самым лицом Натаниэля. БАМ! Освящённая пуля ударила в перламутр, и от точки удара по полу побежала мгновенная паутина трещин, заполненных священным огнём. Взрывная волна и столб пламени, пусть и небольшого, встали щитом перед Натаниэлем. Воздушные щупальца, вонзившись в этот импровизированный барьер, шипя, испарились. В этот миг, когда внимание Барбатоса на долю секунды было приковано к неудаче, Кагэхару нанёс свой удар. Он не стал использовать пистолет. Он бросился вперёд, наруч с Пиро Глазом впереди, как таран. Плазменный резак снова вспыхнул, но теперь он был коротким, сконцентрированным на кончиках его пальцев. Его удар был не изящным. Это был удар мясника, рубящего тушу. Он вонзил раскалённую докрасна руку прямо в только что зажившее плечо Барбатоса. Не просто проткнул. Он разорвал. С хрустом ломающейся кости и шипением испаряющейся демонической плоти, он вырвал клок бирюзовой, дымящейся субстанции. Барбатос впервые издал звук, не похожий ни на смех, ни на насмешку. Короткий, хриплый выдох боли и ярости. Его тело дёрнулось, и он отлетел назад, его регенерация судорожно заработала, затягивая чудовищную рану, но уже медленнее, с видимым усилием. Кагэхару, не дав ему опомниться, продолжил давление. Он стал двигаться по странной, ломаной траектории, постоянно меняя позицию, но всегда, всегда оставаясь в секторе между демоном и распростёртым телом Натаниэля. Каждый его выстрел, каждый взрыв пламени, каждый разрыв плоти — всё это было не просто атакой. Это была тактика защиты через абсолютное подавление. Он не давал Барбатосу ни миллисекунды, ни сантиметра пространства, чтобы снова нацелиться на беззащитную жертву. А позади него, на опалённом, залитом расплавленным перламутром полу, Натаниэль пошевелился. Сознание возвращалось к нему сквозь густой туп боли и унижения. Он застонал, пытаясь приподнять голову. Его глаза, затуманенные, уловили мелькающую в огне и дыму могучую спину Кагэхару, непоколебимую стену между ним и кошмаром. Он увидел, как тот, не оглядываясь, левой ногой отпихнул его ещё на полметра дальше от эпицентра боя, в чуть более безопасный угол, уже успевший остыть. В этом жесте, в этой абсолютной, не требующей благодарности защите, было что-то, что заставило сжаться сердце Натаниэля. Не надежда. Пока ещё нет. Но тень чего-то, что было сильнее отчаяния. Барбатос только что собрался после очередного разрыва, его бирюзовые глаза, полные раздражённой ярости, уже искали новую слабину в обороне Кагэхару. И вдруг... он замер. Не от боли. От странного, непонятного щекотания под кожей. На его идеально восстановленном запястье, там, где секунду назад была лишь гладкая кожа, появилось крошечное, тёмное пятнышко. Оно выглядело как плесень на фрукте. Барбатос нахмурился, провёл по нему пальцем. Пятно не стёрлось. Оно расползлось. — Что... — он не успел договорить. Тёмные пятна полезли по его телу с чудовищной скоростью. Не просто пятна — это было разложение. Кожа, только что сиявшая неестественной свежестью, сморщилась, почернела и начала отслаиваться лохмотьями, обнажая под собой не мышцы, а чёрную, зловонную труху. Его бирюзовые косички потускнели и стали ломкими, как сухая солома. От него потянулся запах — не демонической серы, а сладковато-приторный запах гниющей плоти, смешанный с химической горечью. — Нет, — прошептал Барбатос, глядя на свои руки, которые буквально таяли у него на глазах. — Это не... я проверил... я всё проверил... — Его голос, обычно такой звонкий, стал хриплым, булькающим. Он попытался сконцентрировать волю, чтобы изгнать яд, регенерировать, как делал это сотни раз за этот бой. Но ничего не происходило. Регенерация не просто замедлилась — она пошла назад. Свежая плоть, пытающаяся нарасти, тут же чернела и рассыпалась в пыль. — КАК?! — проревел он, и в его крике была уже не ярость, а паника. Паника существа, впервые столкнувшегося с собственной неотвратимой конечностью. Он посмотрел на Кагэхару, ища в его гладах ответ, виня его в этом невозможном колдовстве. Но Кагэхару стоял неподвижно, его "Дезерт Игл" опущен, пламя на наруче погасло. На его изборождённом шрамами лице было не торжество, а глубокая, ошеломлённая настороженность. Он тоже не понимал. Такого мощного яда не существовало. Ни в арсенале Ордо Фавониус, ни в древних гримуарах Яэ Мико. Это было... что-то новое. И тогда его взгляд, следуя за взглядом агонизирующего демона, упал на то, что происходило за его спиной. Натаниэль уже не лежал. Он сидел, прислонившись к обгоревшей стене. Его лицо было бледным как полотно, под глазами — тёмные круги, губы запеклись кровью. Но его розовые глаза... Они не были пустыми. Они горели. Горели холодным, маниакальным наслаждением. Он смотрел на Барбатоса не как жертва на мучителя. Он смотрел как учёный на удавшийся эксперимент. Как садовник на ядовитый цветок, который наконец-то расцвёл именно так, как было задумано. Он ловил каждый момент агонии. Каждый клочок отпавшей плоти, каждый хриплый, недоумевающий стон демона. На его губах играла не улыбка, а оскал. Оскал абсолютного, безраздельного торжества. — Что... что ты сделал? — хрипло спросил Кагэхару, не отрывая глаз от рыжего. Натаниэль медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни радости от спасения, ни благодарности. Было лишь ледяное, расчётливое удовлетворение. — Страховка, — его голос был тихим, срывающимся, но каждое слово било, как молот. — Я иногда игрался с ядами. Ну и вывел вот этот. Для людей он безвреден, но вот для демонов в больших дозах смертелен. Когда я узнал, что нас отправляют охотиться на Барбатоса, я выпил очень много яда. Так, на всякий случай. Это было на случай, если он меня съест. Но он пошел другим путем... В него попало меньше яда, но результат впечатляет! Кагэхару смотрел на него, и внутри у него всё похолодело. Это не была отчаянная ловушка. Это был план. Хладнокровный, самоубийственный план на случай самого унизительного исхода. Мальчишка травил себя, превращая своё тело в ходячую, живую мину замедленного действия, нацеленную на того, кто посмеет его поглотить или... осквернить. Барбатос, тем временем, уже не мог стоять. Его ноги превратились в бесформенные, гниющие культи. Он рухнул на колени, его тело теперь было больше похоже на груду быстро разлагающихся отходов, чем на что-либо одушевлённое. От него оставались только глаза — те самые бирюзовые, прекрасные глаза, полые ужаса и непонимания. Он смотрел на Натаниэля. — Ты... — булькнуло из клубка гнили, что когда-то было его ртом. — Ты... стоишь этого... Это были его последние слова. Его голова отвалилась и с глухим шлепком упала на пол, где тут же расползлась в чёрную лужу. Кагэхару медленно опустил пистолет. Он смотрел на Натаниэля, на это бледное, искажённое гримасой торжества лицо. В нём не было радости от победы. Была тяжесть. Тяжесть от понимания, до какой бездны отчаяния и расчёта нужно было опуститься, чтобы выковать такое оружие из собственной плоти. Он подошёл, на ходу срывая с себя прогоревший плащ. Молча, без слов, он накрыл им дрожащие плечи Натаниэля, скрывая синяки и следы насилия. Его движение было грубым, но в нём не было ни отвращения, ни жалости. Было что-то вроде... признания. Признания цены, которую этот юноша заплатил, и той тьмы, которую он в себе нёс. Натаниэль вздрогнул от прикосновения ткани, но не оттолкнул её. Его маниакальный блеск в глазах понемногу угасал, сменяясь пустой, леденящей усталостью. Он выиграл. Он уничтожил одного из высших демонов самым унизительным для него способом. Тишина в разрушенной игровой комнате была густой, как сироп, и звонкой, как надтреснутый колокол. Запах горелого перламутра, демонического тлена и собственной крови стоял в воздухе, смешиваясь в тошнотворный коктейль. Кагэхару стоял над бездыханным прахом Барбатоса, его лицо оставалось гранитной маской, но в глубине глаз, привыкших видеть смерть во всех её обличьях, плескалось нечто сложное — не торжество, а тяжелое, усталое понимание. Понимание того, что только что они сломали не просто могучее существо, а одну из незыблемых осей этого проклятого места. Его взгляд скользнул к Натаниэлю. Юноша сидел, закутанный в его, Кагэхару, прогоревший плащ, и дрожал — мелкой, неконтролируемой дрожью истощения и шока после адреналина. Но в его опущенных глазах уже не было маниакального блеска. Была пустота, холодная и бездонная, куда более страшная, чем любая ярость. Кагэхару что-то хрипло пробормотал себе под нос — возможно, ругательство, возможно, молитву, — и отвернулся. Он начал быстро, с привычной эффективностью, осматривать помещение, ища выходы, оценивая ущерб. Шорох заставил его обернуться. Натаниэль сбросил с себя грубый плащ. Он встал, пошатываясь, но твердо. Его взгляд упал не на оставленную на полу свою изодранную одежду, а на то, что осталось от Барбатоса. Вернее, не от самого демона — от его облачения. Костюм, странным образом не тронутый тлением и распадом, лежал аккуратно сложенным, будто только что снятым с вешалки. Тёмная, почти чёрная ткань с бирюзовым, едва уловимым отливом, тонкая и прочная на вид. Рубашка из странного, переливающегося шёлка. Натаниэль подошёл и, не колеблясь, поднял одежду. Кагэхару нахмурился, готовый что-то сказать, какое-то предостережение, рвущееся из его глотки. Но он промолчал. Медленно, с видимым усилием, игнорируя боль в каждом мускуле, Натаниэль стал одеваться. Тёмные брюки, странно идеально севшие по фигуре. Рубашка, мягкая и холодная, как кожа змеи. Жилет. Он делал это с ледяной, почти церемониальной точностью, как рыцарь, облачающийся в доспехи перед последним походом. Каждое движение было вызовом. Каждый кусок ткани, коснувшийся его кожи, — напоминанием и трофеем одновременно. Одевая это, он не просто прикрывал наготу. Он присваивал себе часть победы. Часть власти. И, возможно, часть проклятия. Когда он закончил, он предстал совершенно другим. Не избитой жертвой, не обезумевшим мстителем. Он стал призраком. Тёмным, элегантным, с нездоровым блеском в глазах, контрастирующих с тёмной тканью. Одежда Барбатоса сидела на нём с жутковатой естественностью, будто всегда была его. Он повернулся к Кагэхару. Не сказал ни слова. Просто кивнул в сторону одного из проходов, ведущих вглубь крепости — того, откуда доносились отголоски далёких битв, грохот чьей-то ярости и стоны ломающейся реальности. Его поза говорила сама за себя: Я готов. Мы идём дальше. Кагэхару смерил его долгим, оценивающим взглядом. Он видел опасность в этом. Видел безумие. Видел новую, непредсказуемую переменную. Но он также видел железную волю, которая только что уничтожила высшего демона. И в этой крепости, где правила писал Люцифер, любая переменная была лучше предопределённого поражения. Молча, с почти незаметным кивком, старый охотник повернулся и сделал шаг вперёд, указывая путь своим телом. Натаниэль последовал за ним. Его шаги в непривычной обуви были твёрдыми. Тёмная ткань жилета сливалась с тенями разрушенной комнаты. Он шёл, не оглядываясь на прах демона, не глядя на свои старые, окровавленные вещи. Он шёл вглубь кошмара, облачённый в трофей, превратив свою боль и унижение в странную, зловещую униформу.

***

Это было давно. Так давно, что от того Мондштадта остались лишь сказки, да камни в фундаменте нынешнего города. Тогда не было Ордо Фавониус, не было рыцарей-защитников. Была только серая башня тирана, отбрасывающая длинную тень на улочки, где люди боялись петь громче шепота. А он пел. Его звали Венти. Ещё не князем тьмы — просто мальчишкой с лирой, чьи пальцы рождали такие мелодии, что даже угрюмые горожане замедляли шаг, а дети забывали о голоде. Его песни были о ветре, которого все жаждали, но никто не смел назвать по имени. О свободе, что парила высоко-высоко, за горами, куда не доставал взгляд каменного исполина на холме. Народ шептался на площадях. Шепот крепчал, превращался в ропот, а ропот — в немую мольбу, обращенную к небесам, которые оставались глухи. Они смотрели на мальчика-барда. В его песнях была их тоска. В его глазах — их надежда. Они просили не словами. Они просили взглядами, полными отчаяния. И однажды, когда солнце скрылось за башней тирана, а тень накрыла город целиком, Венти сидел у старого колодца, перебирая струны. Ветер, обычно игравший его волосами, затих. И в этой тишине прозвучал Голос. Не с небес. Из самой тьмы, что копилась в сердцах людей веками. "Они хотят ветра, мальчик. Но ветер не приходит по зову рабов. Ветер рождается в разрыве. В буре. В хаосе. Дай им не песню. Дай им нож. Мелодию разрушения. И я наполню её такой силой, что она снесёт стены и башни". Это был Люцифер. Он не предлагал богатств или власти. Он предлагал осуществление мечты. Он видел в мальчике не душу для порабощения, а идеальный инструмент. Чистый талант, отчаяние толпы и жажду перемен можно было сплести в единую, неудержимую силу. Венти… согласился. Не из страха. Из пьянящей, всепоглощающей жалости к своему народу и из гордыни творца, которому предлагают создать не песню, а саму историю. Он протянул руку в тень. Сделка была заключена. Его музыка, его душа, его судьба — всё это стало монетой в игре, о правилах которой он не догадывался. На следующий день он вышел на главную площадь не с лирой. Он запел. Но это была не песня. Это был призыв. Звук, вышедший из его горла, был виден — вихревая, ревущая волна, в которую Люцифер вдохнул силу древних бурь. Окна задребезжали, камни мостовой загудели. А в сердца людей влилась не надежда, а слепая, яростная отвага, выкованная из их же подавленной ненависти. Восстание вспыхнуло, как порох. Оно было стремительным и безжалостным. Веети шёл в его центре, живое знамя, источник этой странной, мелодичной ярости. Его песня направляла толпу, ломала ворота, оглушала стражу. Он видел, как падает тиран. Видел, как лица земляков светлеют от первого чувства настоящей свободы. И в этот миг торжества, когда его песня должна была смениться на гимн победы, стрела, выпущенная из последней щели падающей башни, нашла его сердце. Он упал на окровавленные камни площади, которую только что освободил. Последнее, что он услышал, — не плач народа, а тихий, удовлетворённый смешок в самой глубине своего существа. Смешок Люцифера. Сделка была исполнена. Народ получил свою свободу. Венти отдал свою жизнь. Но его душа… его душа не ушла ни в свет, ни в покой. Она была конфискована. Люцифер, коллекционер падших талантов и извращённых надежд, подобрал её. Он взял музыку юноши, его жажду дарить эмоции, его трагическую жалость, его гордыню творца — и переплавил. Свободный ветер Мондштадта стал игривым, капризным вихрем, несущим не вдохновение, а хаос. Жалость превратилась в насмешку над слабостью. Дар нести эмоции стал потребностью играть с ними, как с куклами, доводя до предела, до разрыва, до гибели — только чтобы увидеть, какую ноту издаст душа в последний миг. Так родился Барбатос. Не злой по намерению. Он стал абстракцией. Олицетворением той опасной грани, где вдохновение становится одержимостью, жажда свободы — жаждой разрушения всех уз, а любовь к игре — безразличием к её последствиям. Он навсегда остался тем мальчиком с лирой, который хотел подарить миру песню. Просто песня эта теперь была написана на нотоносце из ломающихся судеб, а вместо струн лиры дрожали нервы его жертв. И в глубине его бирюзовых глаз, где когда-то горел огонь веры в свободу, навсегда поселилась холодная, одинокая пустота сделкой, которая обменяла короткий миг величия на вечность в роли паяца в цирке князя тьмы. Его трагедия была не в падении, а в том, что он так и не понял, что его величайшее творение — восстание — было с самого начала не его оперой, а всего лишь одной, жестокой партией в бесконечной симфонии Люцифера.

***

Воздух в зале, прозванном Кровавыми Догмами, был густым от запаха озона, горелой плоти и расплавленного камня. Здесь не было изящных лезвий или игривого поля. Здесь была грубая, сокрушительная мощь, оставившая после себя только руины и пепел. Стены, высеченные из чёрного базальта, были испещрены свежими трещинами и залиты золотисто-чёрной кровью, которая медленно испарялась, шипя. Посреди этого хаоса, опираясь на дымящийся клинок своего огромного двуручного меча, стоял Каэдэхара Кай. Высокий, с плечами кузнеца и короткими чёрными волосами, торчащими во все стороны. Рядом, сидя на обломке колонны и спокойно набивая свою старую трубку, восседал Дзиро Мусаси. Старый мечник, учитель Кая, лицо которого напоминало потрескавшуюся от времени скалу, не владел Глазом Бога. Его сила заключалась не в божественных дарах, а в чём-то более древнем и незыблемом — в абсолютном мастерстве, доведённом до уровня природного закона. Его меч, простой и невзрачный на вид, лежал рядом, его лезвие было чисто, будто он только что вышел на прогулку, а не участвовал в убийстве высшего демона. У их ног дымилось то, что осталось от Мефистофеля. Не тело — обугленный скелет из чёрного хрусталя, медленно рассыпающийся в прах. Его череп с пустыми глазницами был расколот пополам — работа финального удара Кая, направленного точным указанием Дзиро. — Уф, — выдохнул Кай, вытирая тыльной стороной ладони кровь с подбородка. — Думал, он никогда не перестанет сыпать этими проклятыми парадоксами и иллюзиями. — Слова — ветер, — хрипло процедил Дзиро, затягиваясь трубкой. Дым смешался с гарью. — Меч — аргумент. Ты хорошо справился, щенок. Не поддался на его логические ловушки. Кай хотел что-то ответить, но в этот момент в прокопчённое пространство зала ворвались тени. Не вражеские — пернатые. Несколько сигнальных воронов, тех самых, что служили охотникам, влетели через разбитые своды. — Кар-кар, Хаборим повержен! Каэдэхара Кадзуха и Леоне де Кантиэлло одолели Хаборима! — Кар!!! Везельвул пала! Куникудзуши Райдэн и Томо Шиота одолели Везельвул! — Кар-кар! Убит Барбатос! Натаниэль Райдэн и Каэдэхара Кагэхару убили Барбатоса! Вороны смолкли, усевшись на уцелевшие выступы, их блестящие глазки наблюдали за людьми. Кай замер, переваривая информацию. Углы его рта дрогнули, пытаясь сложиться в ухмылку, но не вышло. Слишком дорогой ценой дались эти победы. Он был искренне рад за Натаниэля, но битва ещё не была окончена Дзиро медленно выпустил клуб дыма. Его глаза, казалось, видели не образы, а саму нить судьбы, натянутую до предела. — Четверо пали, — произнёс старик, его голос был спокоен, как глубина океана. — Остаётся двое. А точнее один... Кай взглянул на него, и по спине у охотника пробежал холодок, не связанный с усталостью. Он знал, о ком речь. Все знали. Буэр не была врагом. Это очевидно. Иначе крепость бы уже давно перебила всех — Моракс, — прошептал Кай, и имя это прозвучало в зале, как удар погребального колокола. Моракс. Самый древний, самый сильный, самый... непредсказуемый в своей прямолинейности. Если другие демоны были извращёнными эмоциями или концепциями, то Моракс был законом. Жестоким, неумолимым, но законом. Он не играл. Он не бесновался. Он заключал сделки и обеспечивал их исполнение с титанической, неостановимой силой. И если Люцифер был хозяином этой крепости, то Моракс был её фундаментом и несущими колоннами. Вдалеке, глубоко в недрах замка, раздался новый звук. Не грохот, не вой. Глухой, мерный, ритмичный стук. Как будто гигантский молот бил по наковальне мира. Каждый удар отдавался вибрацией в камне под ногами, в воздухе, в самых костях. Это был не вызов. Это было заявление. Заявление о том, что игра в кошки-мышки окончена. Что пора выполнять условия. Кай инстинктивно сжал рукоять своего меча, чувствуя, как его пиро Глаз в ответ на эту вибрацию вспыхивает ярче. Дзиро поднялся с обломка, потушил трубку о камень. Его движения были неторопливыми, но в них не было и тени усталости или неуверенности. — Щенок, — сказал старик, глядя в ту сторону, откуда доносился стук. — Запомни: против силы можно выстоять. Против хитрости — вычислить. Против голода — насытиться. Но как сражаться с тем, что является самим понятием "непоколебимость"? Кай не знал ответа. Но он видел, как Дзиро поднимает свой простой меч, и в глазах старого мастера вспыхивает не азарт, а нечто вроде... профессионального интереса. Как у каменотёса, которому принесли глыбу несокрушимого алмаза.