Шаг во тьму

На следующее утро посыльный с бесстрастным лицом пригласил Наоми в кабинет Насаджуро. В груди у Наоми похолодело, но лицо его оставалось каменным. Он приготовился к отчёту, к новым требованиям, к продолжению игры в покорного внука. Он уже двести раз пожалел, что вообще приехал сюда. Как вообще так получилось, что он попал в собственность этой семьи? Он вошёл в просторный, аскетичный кабинет. Но за столом сидел не Насаджуро. Там, занимая почти всё кресло, восседал мужчина. Исполинского роста, с плечами, на которых могли бы уместиться два обычных человека. Его лицо было грубым, изборождённым шрамами, а маленькие, свиные глазки смотрели на Наоми с тупым, животным интересом. От него исходил запах пота, металла и чего-то ещё, неприятного и звериного. За спиной Каэдэхары прозвучал щелчок замка. Наоми замер, его инстинкты кричали об опасности. Он огляделся — в комнате не было никого, кроме них двоих. И тогда из тени за высокой этажеркой вышел сам Насаджуро. Его лицо было холодным и нечитаемым. — Я не дурак, внук, — тихо произнёс старик. — Я слышал, что ты сказал вчера. — Он покачал головой с видом разочарованного учителя. — Это неприемлемо. Мятежные мысли нужно выжигать. А лучше всего — заменить их на более... подходящие ощущения. Он кивнул в сторону великана. — Вчера Хината исполнила свой долг перед кланом. Сегодня — твоя очередь понять, что значит быть не тем, кто решает свою судьбу, а... материалом. Инструментом. — Его голос стал ледяным. — Никакой пользы клану ты больше принести не можешь, поэтому я решил подарить тебя низшим членам клана. — Чего? — нервно усмехнувшись, произнёс Наоми. — Как это подарить? Так нельзя! Я не твоя собственность! — Мне принадлежит все, что находится в этом доме. Великан медленно поднялся. Его движения были медленными, но гнетущими. Наоми отпрыгнул назад, приняв боевую стойку, его руки сжались в кулаки. Но он был без оружия, а противник был в два раза шире и, вероятно, втрое сильнее. — Не сопротивляйся, — сказал Насаджуро. — Это только сделает процесс более болезненным для тебя. Великан набросился. Наоми попытался уйти в сторону, нанести удар по ребрам, но его запястье было перехвачено железной хваткой. Второй рукой бугай схватил его за шею и с силой швырнул на пол. Воздух вырвался из лёгких Наоми с хрипом. Он попытался подняться, но колено, весом в полцентнера, впилось ему в спину, пригвоздив к полу. Наоми дернулся, пытаясь вывернуться, но его руки были грубо скручены за спину и связаны чем-то жёстким — может, ремнём, может, проволокой. Боль в плечах была острой, буквально одно неосторожное движение могло привести к перелому. Потом его брюки были резко стащены вниз. Он замер, понимая, что сейчас произойдёт. Ледяной ужас, смешанный с яростью, парализовал его на секунду. Этого он боялся больше всего. Только не снова... Он, разумеется, не был девственником. Но это... это было куда больнее, чем в первый раз, когда подобное произошло с ним в Рейнфилде. Это было насилие в чистом, примитивном виде. Великан не церемонился. Не было смазки, не было подготовки. Сначала было только грубое, болезненное давление, а затем последовала разрывающая, жгучая боль, когда в него вошли одним грубым рывком. Наоми вскрикнул — коротко, сдавленно, прежде чем стиснуть зубы, пытаясь заглушить звук. Он чувствовал, как что-то внутри рвётся. Тёплая, липкая струйка крови потекла по его внутренней стороне бедра. Насаджуро стоял рядом, наблюдая с тем же холодным выражением, что и прежде. Процесс казался бесконечным. Каждое движение было пыткой. Воздух в комнате был густ от запахов пота и крови. Наоми упёрся лбом в холодный деревянный пол, его сознание пыталось отстраниться, уйти куда-то далеко, но каждый новый толчок возвращал его в ад настоящего. Великан закончил так же грубо, как и начал — с низким рыком, извергая семя глубоко внутрь Наоми. Чувство осквернения, горячее и более отвратительное, чем сама боль, обожгло его изнутри. Потом давление ослабло. Великан встал, отряхиваясь, как после тяжёлой работы. Наоми лежал неподвижно, его тело сотрясала мелкая дрожь. Он чувствовал липкую смесь крови и семени внутри себя. Боль была тупой, невыносимой. Насаджуро подошёл и наклонился над ним. — Запомни это ощущение, Наоми. Это — твоё место. Не воителя. Не стратега. А использованного материала. Хотя нет, уже не важно... Насаджуро открыл дверь и в помещение завалилось около десяти человек. От этого зрелища у Наоми замерло сердце, но сил сопротивляться или хотя бы что-нибудь сказать у него не было. — С ним... — сказал Насаджуро, уходя, — ...делайте, что хотите. А потом убейте. Дверь закрылась. И наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Наоми и шагами приближающихся мужчин. Следующие несколько часов Наоми помнил очень смутно. Его психика не выдержала этого и предпочла отключить его сознание. А потом наступила тишина. Грубая, давящая, после долгих часов кошмара. Шаги последних насильников затихли в коридоре, дверь захлопнулась. Наоми лежал в центре комнаты, которая теперь больше походила на скотобойню. Воздух был густым и тяжёлым от запахов крови, пота и спермы. Он умирал. Он был в этом уверен. Он чувствовал привкус крови во рту, где его горло стёрлось до мяса. Чувствовал растущую лужу крови и семени под собой. Вероятно, внутри него все разорвано. Хуже смерти и не придумать. Наоми было страшно умирать. Он никогда этого и не хотел, его жизнь не настолько плоха. А умирать вот так ему было плохо вдвойне. Эх, если бы он был сильнее... Если бы у него был сильный Глаз Бога, как у Кадзухи и Эйса, а не слабый поток водички, который полностью бесполезен в бою. Или боевой дух как у отца и магистра Варки, коим он сам обделён абсолютно. Он чувствовал всё. Липкую, тёплую сперму, застывавшую на его коже, смешанную с его собственной кровью. Её вязкую, противную тяжесть внутри, где она смешалась с ещё более тёплыми потоками крови из внутренних разрывов. Солоновато-горький, тошнотворный вкус во рту и в горле, где ткани были стёрты до мяса. Боль ощущалась как огромный, пульсирующий синяк на всём теле и внутри него. Он чувствовал, как жизнь сочится из него вместе с кровью. Смерть была не тенью на горизонте, а уже в комнате, присевшей в углу и терпеливо ожидавшей, когда он сделает последний вздох. Но Наоми не собирался умирать. Не здесь. Не так. Где-то в глубине его сознания, под грудой боли и унижения, ещё теплился уголёк воли. И этот уголёк нашёл то, за что можно было зацепиться. Его Глаз Бога. Вещь, которую он всегда считал бесполезной. Он никогда не использовал его для чего-то столь масштабного. Пару раз — чтобы зашить неглубокий порез, чтобы сбить температуру, чтобы очистить воду. Но теперь... теперь это был вопрос выживания. Он закрыл глаза. Сконцентрировался. Не на боли. На ощущении влаги. На собственной крови, на слюне, на слёзах. На той влаге, что ещё была внутри его тела. Он почувствовал, как откликается его Глаз Бога — слабо, как далёкий родник под толщей земли. Он не пытался создать воду. Он попытался направить её. Заставить те крошечные потоки жизненной силы, которые ещё текли в нём, сконцентрироваться на разрывах, на ранах, на ушибах. Он представлял, как прохладная, чистая вода омывает каждую рану, смывая грязь, зашивая разорванные ткани, успокаивая воспаление. Это было мучительно медленно. Каждое движение внутренней энергии отзывалось новой вспышкой боли. Но он продолжал. Стиснув зубы, он заставлял гидро-энергию циркулировать. Сначала изменения были почти незаметны. Потом он почувствовал, как зуд и стянутость сменили острую боль в некоторых мелких разрывах. Как поток крови из самых страшных ран стал слабеть, затем остановился. Мышцы, вывернутые и растянутые, начали понемногу возвращаться на место, скрепляясь свежей, молодой тканью. Это было странное ощущение. Процесс занял, казалось, целую вечность. Закончив, Наоми лежал неподвижно, покрытый холодным потом, дрожа от колоссального напряжения и остаточной боли. Но он был цел. Кровотечение остановилось. Внутренние органы, хоть и болели, были на своих местах и функционировали. Горло было воспалено и болело, но не было изранено. И тогда его тело, наконец осознав весь масштаб перенесённого кошмара, взбунтовалось. Его вырвало на полированный деревянный пол. Потом ещё раз и ещё... Он лежал, обнимая себя за живот, его тело сотрясала мелкая дрожь. Физически он был жив. Цел. Но внутри, в душе, он был при смерти. Он медленно поднялся на колени. Его движения были скованными, но уверенными. Он посмотрел на свои руки — чистые теперь, без следов крови, но в его памяти они были покрыты ею. Его месть не будет быстрой. Не будет чистой. Не будет благородной. Она будет жестокой. Он не просто убьёт Насаджуро. Он уничтожит всё, что старик ценит. Он разорит клан Наофуми до основания. Он найдёт каждого из тех мужчин. И он убьёт их. Медленно и с наслаждением. Он встал на ноги. Его тело болело, но держало его. Он стёр с лица последние следы слёз. Больше он плакать не будет. У него нет права на подобную слабость.

***

Хината, обычно спавшая до полудня, проснулась от резкого, животного чувства тревоги. В воздухе витал странный запах — сладковатый, металлический, знакомый до тошноты. Запах крови. И ещё... тишина. В огромном доме это было редкостью. Осторожно, босиком, она вышла в коридор. И замерла. Картина, открывшаяся ей, была до жути жестокой. Тела. Повсюду. Они лежали в неестественных позах у дверей, у лестницы, в дверных проёмах. Кровь запеклась на полированных деревянных полах, брызгами украшала стены с изысканными свитками. Они были... изувечены. У многих были вырваны глаза, перерезаны горла так, что головы едва держались, разворочены животы. И Хинате... было плевать. Не в смысле равнодушия, а в смысле полного отсутствия сожаления. Она узнавала лица. Дядя, который всегда смотрел на неё с неприкрытым сладострастием. Двоюродный брат, который однажды "случайно" уронил её в пруд и смеялся, пока она тонула. Ассасины, которые выполняли самые грязные приказы Насаджуро. Уроды. Все до единого. Мир стал чище от их смерти. Потом она услышала звук. Приглушённый, похожий на рычание, смешанный с всхлипами. Он шёл из главного зала. Она подошла к раздвижным дверям и заглянула внутрь. Наоми стоял на коленях посреди комнаты. Он был залит кровью с головы до ног, но он, казалось, этого не замечал. В его руке был окровавленный короткий меч, который он выхватил, наверное, у одного из убитых. Перед ним, на коленях и рыдая, стоял её дядя — последний из взрослых мужчин клана в доме. — Пожалуйста... — хрипел мужчина. — Я ничего тебе не сделал... У меня дети! — Да позер мне, — прошипел Наоми. Его голос был хриплым, надтреснутым, и в нём не было ничего человеческого. — В детдоме им будет лучше чем с тобой. И он вонзил меч ему в горло, медленно, с нажимом, наблюдая, как жизнь покидает глаза дяди. Потом выдернул клинок и отшвырнул тело в сторону. И тогда он заметил Хинату. Он повернул к ней голову. Его лицо было бледным, как мел, глаза — дикими, расширенными, полными такого хаоса, что она инстинктивно отступила на шаг. — Хина... — его голос сорвался. Он попытался улыбнуться, но получилась жуткая гримаса. — Все... почти все они мертвы... Только старик... уехал... ему повезло... Потом его тело дёрнулось. Меч выпал из ослабевших пальцев с грохотом. Наоми схватился за голову, его пальцы впились в волосы. Сначала он просто тяжело дышал, потом дыхание перешло в сдавленные всхлипы, а затем — в полномасштабную, неконтролируемую истерику. Он бился головой о пол, рыдал так, будто у него вырывали душу, смеялся тем же самым, надорванным смехом, потом снова рыдал. Психика, и без того надломленная образом жизни, а затем выдержавшая ад сегодняшнего утра и кровавую баню, наконец, сдалась. Хината, не раздумывая, бросилась к нему. Она обняла его, прижала к себе, не обращая внимания на кровь, которая запачкала её ночную рубашку. — Тише, тише, всё хорошо... — шептала она, качая его, как маленького ребёнка. — Они больше нас не обидят. Никто не обидит. Он обхватил её руками, вцепился в её одежду, и его рыдания стали тише, но от этого не менее разбитыми. — Они... они... — он не мог выговорить, захлёбываясь словами, слезами и смехом. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что они сделали со мной. Но тебе не стоило... — Нет! — выкрикнул он, оторвавшись и глядя на неё горящими глазами. — Не только... не только с тобой! — И тогда, прерывисто, захлёбываясь, он выпалил ей всю правду. О том, что случилось с ним в кабинете. Хината слушала, её собственное лицо становилось всё бледнее, а глаза наполнялись не только состраданием, но и новой, леденящей яростью. Она думала, что знает глубину жестокости своего клана. Но это... это было за гранью. Когда он закончил, он снова обмяк, уткнувшись лицом в её плечо, беззвучно плача. Она держала его, её пальцы осторожно гладили его грязные, спутанные волосы. И тут воздух в зале сдвинулся. И среди луж крови и безжизненных тел, появился ещё один человек. Белоснежные волосы, почти подростковая хрупкость фигуры, и глаза... глаза, в которых медленно, как масло в воде, переливались все цвета радуги, создавая жутковато-гипнотический эффект. Люцифер. Он стоял там, будто всегда был частью этого интерьера, его безупречная черная одежда контрастировала с окружающим хаосом. Наоми почувствовал его присутствие прежде, чем увидел. Его истерика мгновенно сменилась ледяной, натянутой как струна готовностью. Он оттолкнул Хинату за спину, встал между ней и демоном, его окровавленные руки сжались на рукояти клинка. Ненависть к клану на мгновение отступила, уступив место древнему, инстинктивному страху и ярости охотника, видящего свою извечную цель. — Спокойно, Наоми, — усмехнулся Люцифер, насмешливо подняв руки. — Я вообще-то посочувствовать пришел... Ты перешёл грань. Отныне ангел в тебе будет медленно умирать, но взамен ты получил иную силу, верно? Я почувствовал вспышку небесной энергии и пришел. — Люцифер остановился в паре шагов от Наоми. — Я видел такое всего пару раз. Человек, не имеющий боевого духа, на грани смерти получил резкое усиление своей силы и магии. В древности это называли Даром Небес, отличительной чертой святых. — Что тебе от меня нужно? — процедил Наоми. — Сделка, — сказал Люцифер. Он сделал лёгкий жест рукой, указывая на разбросанные трупы. — Вы уже отомстили. Впечатляюще кроваво, надо сказать. Насаджуро... он потерял всё. Своих людей, свою крепость, свой престиж. Он — сломленный старик, который потерял смысл жизни. Убивать его уже нет смысла. Это будет не месть, а милосердие. А разве он заслужил милосердие? Слова падали, как капли ледяной воды, гася огонь слепой ярости в Наоми. В них была своя, извращённая логика. Смерть Насаджуро сейчас казалась... слишком простой. Слишком быстрой. — Что ты предлагаешь? — спросил Наоми, всё ещё не доверяя, но уже слушая. — Сделку, — просто сказал Люцифер. — Я даю вам свою защиту. Полную и абсолютную. Никто — ни люди, ни демоны, ни сам Насаджуро, если он посмеет высунуть нос, — не тронут вас. Ваши жизни будут в безопасности. Вы сможете жить так, как захотите. Вместе. Без страха. — А цена? — Хината не была наивной. Демоны не делают подарков. — Цена... — Люцифер улыбнулся, и его улыбка была прекрасной и пугающей. — Проста. Ты, Наоми Каэдэхара, отныне и навсегда отказываешься от охоты на нечисть. Ты никогда больше не поднимешь оружия против демона. Твои навыки, твоя стратегия, твоя ярость... они будут направлены куда угодно, но не против моего народа. Ты вычёркиваешь их из списка своих врагов. Навсегда. Однако со мной ты можешь сразиться в любое время. Ты кажешься мне любопытным сопреником. Наоми посмотрел на сестру. На её бледное, испуганное, но полное решимости лицо. Она кивнула ему. Он перевёл взгляд на Люцифера. — Твоя защита распространяется и на неё? — На обоих и даже на Николаса, — подтвердил демон. — Вы — пакетное предложение. Наоми глубоко вздохнул. — Ладно, — выдохнул он. — Я согласен. Я больше не охотник. Ты даёшь нам защиту. Люцифер кивнул, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение. — Отлично. Считайте, что договор в силе. Теперь... — он окинул взглядом зал, — ...может, покинем это живописное местечко? Я бы предпочел пройтись по ресторанам. Но! Сначала переоденьтесь. Выглядите как жертвы инквизиции.

***

Наши дни

Переход из замка Гоэтии в холодный, залитый неестественным светом мрамор дворцовой площади Белобога был настолько резким, что у всех захватило дух. Это произошло настолько быстро и внезапно, что никто даже не успел сориентироваться. Они материализовались все вместе, как будто их выплюнуло само пространство: Кадзуха, поддерживающий едва стоящего на ногах Куникудзуши, магистр Варка, больше похожий на зомби чем на человека, Кагэхару, Натаниэль и Кай, прижавшиеся друг к другу спинами, Яэ Мико, её обычно безупречный вид был нарушен, волосы растрёпаны и адмирал Кагэмицу, который выглядел куда лучше чем все остальные. И перед ними, на широких ступенях Дворца Траниций, стоял Люцифер. Он выглядел не как повелитель ужаса, а как зритель, пришедший на финальный акт давно наскучившего спектакля. Его юношеское лицо было безмятежно, глаза лениво перебирали все цвета радуги, глядя на измождённую группу. — Ну вот и собрались, — произнёс он, и его голосок, чистый и звонкий, разнёсся по безмолвной площади. — Все главные герои. Немного потрёпанные, конечно. Поздравляю! Вы умрёте! Не все, конечно... один из вас будет жить. Я пообещал. Он принялся пространно рассуждать — о бренности их усилий, о неизбежности нового порядка, о тщетности сопротивления. Его слова были отточены, полны холодной, бесчеловечной логики и какого-то почти поэтичного отчаяния, которое он, казалось, находил в их поражении. — ...и поэтому, — закончил он, широко улыбаясь, — я предлагаю вам последний шанс проявить своё упрямство. Нападайте. Соберите все свои жалкие остатки сил и попробуйте достать меня. Это будет... красиво. Или, по крайней мере, забавно. Он стоял, беззащитный на вид, распахнув руки, будто приглашая в объятия. Надменность и абсолютная уверенность в своей победе излучались от него волнами. И тогда, к удивлению всех, первым двинулся Натаниэль. Слабый, вечно болеющий мальчишка, который, однако, смог одолеть не одного высшего демона. Он сделал шаг вперёд, оторвавшись от спины Кая. Его лицо было бледным, но спокойным. Отравленный клинок в его руке вспыхнул молниями. — Заткнись, — тихо, но очень чётко сказал Натаниэль, глядя прямо в глаза Люцифера. — Я устал слушать твою чушь. И он бросился в атаку. Его движение было быстрым, точным, смертельным. Ослепительный разряд электро энергии в клинке, сконцентрировавшись в тонкую, смертоносную иглу, был направлен прямо в грудь Люцифера. Расстояние было ничтожным. Увернуться казалось физически невозможно. Люцифер щёлкнул пальцами. И мир для Натаниэля перевернулся. Оглушительный грохот молний, крики товарищей, холодный воздух Белобога — всё это исчезло. Он стоял один. Под ногами — зеркально-гладкая, тёмно-алая поверхность, простирающаяся до самого горизонта. Море крови. Воздух был густым, тяжёлым и пах медью и озоном. А перед ним, на троне, сплетённом из костей и скрюченных теней, восседал Люцифер. Тот же, что и на площади, но теперь казавшийся здесь истинным владыкой. — Добро пожаловать, — сказал Люцифер, его голос эхом разносился по пустоте. — Это карманное измерение. Моё личное игровое поле. Я затащил тебя сюда, когда наши взгляды встретились. Мило, правда? И знаешь, что самое интересное? — Он сделал паузу для драматизма. — Время здесь течёт иначе. Целый час здесь — это всего лишь секунда в реальности. Так что у нас с тобой много времени, чтобы... поиграть. И я рассказываю тебе всё это потому, что уверен на все двести процентов — ты не выйдешь отсюда живым. Натаниэль не стал слушать дальше. Страх был ледяным комом в груди, но он загнал его глубоко внутрь. Он снова двинулся вперёд, Глаз Бога вспыхнул ярче, готовя новый заряд. И тогда он почувствовал вспышку боли внизу живота. Он замер, глядя вниз. Сквозь его куртку зияла огромная, рваная дыра. Кровь, тёмная и густая, как та, что была под ногами, хлынула потоком, окрашивая красное море в ещё более тёмный оттенок. Он медленно поднял голову. Люцифер всё так же сидел на троне. Но его рука теперь была по локоть в алой жидкости. Он с любопытством посмотрел на свою окровавленную конечность, а потом на Натаниэля. — Видишь? — сказал он почти ласково. — Ты проиграл. И он вновь щёлкнул пальцами. Натаниэль очнулся, падая на холодный мрамор дворцовой площади. Воздух снова ворвался в его лёгкие, принеся с собой боль — настоящую, дикую, разрывающую. Он рухнул на колени, хватая руками свой пробитый живот, из которого хлестала кровь, заливая белый камень. Его атака так и не достигла цели. Для всех остальных прошла лишь доля секунды: Натаниэль рванул вперёд и упал с дырой в животе — вот и все, что они увидели. — Не... не смотрите ему в глаза! — выдохнул Натаниэль, собрав последние силы, чтобы крикнуть. Люцифер, всё ещё стоявший на ступенях, слегка склонил голову набок, и миловидно улыбнулся. — О? Успел предупредить. Браво за скорость мысли. Жаль, что скорость тела подвела. Кадзуха замер, его лицо стало пепельно-серым. Он видел это. Видел в своих видениях смерть, но он не ожидал, что это произойдет настолько внезапно. Он даже не смог ни на что повлиять. Его взгляд метнулся от умирающего друга к бесчувственному лицу Люцифера, и в его душе что-то надломилось. Куникудзуши, до этого едва стоявший на ногах, издал звук, средний между рычанием и стоном. Его глаза, полные боли и усталости, загорелись дикой, животной яростью. А вот Кай... Кай взорвался. Его лицо, обычно такое спокойное, исказилось гримасой чистой, неконтролируемой ярости. Слезы гнева и горя текли по его щекам, но он их не замечал. Он зарычал, низко и страшно, и побежал вперёд, его меч уже был занесён для самоубийственного удара. — НЕТ, КАЙ! — проревел кто-то, но было уже поздно. Или нет. Перед Каем внезапно возникла исполинская фигура. Варка. Магистр, который минуту назад едва держался на ногах, чьё тело было изуродовано ранами, вдруг выпрямился во весь свой гигантский рост. Его движение было стремительным, как удар молнии. Он выхватил огромный двуручный меч из ослабевших рук Кая так легко, будто это была тростинка. А в другой руке он держал свой, не менее массивный клинок. Теперь он стоял, держа в каждой руке по гигантскому мечу, которые обычно требовали усилий двух мужчин. Его раны сочились кровью, лицо было искажено абсолютной, бездонной яростью отца, потерявшего сына. Пусть не родного по крови, но по духу — своего. От него волнами исходила аура боевого духа. Воздух вокруг него загудел, завихрился, наполнившись силой Анемо, которая была не контролируемым ветром Кадзухи, а слепой, разрушительной бурей. От этого напора даже его союзники — Кадзуха, Кагэмицу, Яэ Мико — невольно отпрянули, расчищая ему путь. Земля под его ногами трещала. Обычно добродушный великан, мудрый наставник, оплот спокойствия и силы... исчез. На его месте стоял монстр. Воплощение мести. Каждая капля его крови, каждая боль, каждое воспоминание о рыжем мальчишке, который стал ему сыном, — всё это сконцентрировалось в одну точку — в остриё двух мечей, направленных на Люцифера. Каждый его шаг был тяжёл. Буря, поднятая его яростью, сметала пыль и мелкие камни с площади, завывая ему в такт. Люцифер, до этого наблюдавший за всем с лёгким любопытством, наконец перестал улыбаться. Голос Варки прогремел, заглушая рёв собственной бури, но был адресован его союзникам: — Не мешайтесь под ногами! Люцифер вновь улыбнулся: — Трогательно. Но если вы будете драться по очереди, я просто перебью вас всех, одного за другим. Как скот на бойне. Но Варка уже пошел в атаку. Его мечи, движимые нечеловеческой силой и яростью, обрушились на демона градом ударов. Каждый удар рассекал плоть, разбивал кости, разрывал в клочья. Люцифера буквально кромсали на куски. Но он не умирал. Его тело регенерировало с пугающей, неестественной скоростью — плоть срасталась, кости вставали на место, даже разорванная одежда восстанавливалась, будто время для него текло вспять. И сквозь этот ад резни, сквозь хруст своих же костей и свист стали, Люцифер... смеялся. Громко, истерично, с надрывом, как сумасшедший на представлении клоунов. — Да! Да! Вот это сила! Вот это боль! — выкрикивал он, его голос, искажённый болью и безумием, нёсся по площади. — Но её не хватит! Никогда не хватит! Вы все — жалкие обезьяны! Вам никогда меня не одолеть! — Люцифер на секунду замолчал. — А единственные, кто могли бы... С одним мы заключили сделку, а другой... не знаю, возможно прямо сейчас он развлекает Дотторе. И тогда из тела Люцифера вырвалась вспышка. Багрово-алый, густой, как кровь, свет хлынул из самого его сердца. Эта энергия снесла Варку, словно таран. Гиганта отбросило, как щепку. Он пролетел добрых двадцать метров, врезался в стену соседнего здания, обрушив часть кладки, и рухнул на землю, выронив один из мечей. Его броня дымилась, на том месте, куда пришёлся удар, металл почернел и поплавился. А из клубов алой дымки и пыли на площади поднялся Люцифер. Но это был уже не просто юноша. Его спина была расправлена, а за ней, разрывая ткань его одежды, распахнулись два исполинских крыла. Они были не из перьев, а из чего-то, похожего на жидкий рубин, застывший в причудливых, изломанных формах. Они светились изнутри тем же алым светом, отбрасывая кровавые блики на разрушенный дворец и лица потрясённых охотников. — Мне надоело играть в кошки-мышки, — произнёс Люцифер, и его голос приобрёл новые, металлические обертоны, многоголосый, как хор проклятых душ. — Полюбуйтесь. Это моя истинная форма.