Если хватит шагов

[ от лица Дрима] Я просыпаюсь не потому, что выспался. Не потому, что солнце. Потому что нужно. Каждая клеточка тела ноет, но я знаю — если не встану, кто-то останется голодным. Кто-то опоздает. А значит — я плохой питомец. Сначала — ванная. Мокрое полотенце с пола, холодный кафель под стопами, запах дешёвого мыла. Я смотрю в зеркало, не фокусируя взгляд — я словно привидение в собственном доме. Полотенце скользит по следам, оставленным ночью. Быстрее. Быстрее забыть. Забыть, как он уходил, даже не обернувшись. Как будто я — пустой контейнер. Как будто я — ничто. Моя комната — тишина. Полупустые стены, один матрас, старая тумбочка. Ни фотографий. Ни книг. Ни запаха жизни. Я здесь живу, но не существую. Когда я открываю дверь на кухню, всё ещё темно. Я ставлю воду, достаю продукты. Готовка — механика, в которой я больше не думаю. Я просто делаю. Масло шипит. Тосты жарятся. Плиту давно пора почистить, но времени не будет. Я слышу, как Градиент выходит из своей комнаты. Тихо, почти неслышно, как всегда. Он заходит в кухню, и, встретившись со мной взглядом, кивает. — Доброе утро, — шепчет. Он садится за стол, открывает ноутбук. Его движения спокойны, не суетливы. Он ничего не спрашивает, ничего не требует. Только смотрит. Иногда, мимолётно, и этого достаточно, чтобы во мне что-то дрогнуло. Он помнит. Он помнит, кем я был. И он — единственный, кто не смотрит на меня сверху вниз. Время проходит быстро. Я раскладываю еду на тарелки: по привычке помню, кто что любит. Грей любит хрустящие тосты. Паперджем — кофе сладкий до тошноты. Блупринт — омлет без соли. — Паперджем! Грей! Время! — кричу в коридор, но голос слабый. Из комнат доносится гул: кто-то бурчит, кто-то топает по полу. Через пять минут кухня наполняется звуками — торопливая болтовня, чашки, хлопанье дверей. Паперджем влетает первым — в толстовке с капюшоном, с наушниками в ушах. Он кидает на стол рюкзак, хватает кофе. Градиент всё так же спокоен. Сидит, ест. Его взгляд скользит по мне — коротко, но тепло. Блупринт приходит последним, как всегда. Волосы растрёпаны, под глазами тени. Он садится молча. Ест быстро, будто не замечает моего присутствия. Он вырос, и теперь в нём — всё от Инка. Дети выходят один за другим. Я убираю посуду, вытираю крошки, открываю окна. Дом — как сцена. Я — её тень. И вот, он приходит. Инк. Одет безупречно, пахнет мятой и чернилами. Его глаза не задерживаются на мне. Он говорит что-то мимоходом, берёт из холодильника что-то, хлопает дверью. Он не спрашивает, как я спал. Он не смотрит, болит ли у меня тело. Он уже не играет в ласку. Он уходит, и дом становится легче. А потом — появляется Даст. Он идёт в кухню уверенно, но не шумно. Его взгляд — иной. Он задерживается. Не пронзает, как у Блу, не скользит, как у Эррора. Он останавливается. На мне. — Могу помочь, — говорит он просто. Я вздрагиваю. — Всё уже почти готово, — шепчу, — но... спасибо. Он подходит ближе, берёт в руки нож, начинает нарезать хлеб. Его движения ловкие, сдержанные. И вдруг всё в комнате меняется: впервые за долгое время рядом — кто-то, кто не требует, не оценивает, не использует. — Ты не обязан, — говорю. — Но я хочу, — отвечает он. И это звучит не как ловушка. Не как попытка выслужиться. А просто... как правда. Я отвожу взгляд, чувствуя, как под кожей шевелится нечто забытое. Что-то, что я выжег из себя. Надежда. Но я давлю её. Этого больше не будет. Никогда. Я — их вещь. И вещи не надеются.