Если хватит шагов

[глава 8 | от лица Дрима ] Утро наступает не по свету, а по списку задач в голове. Подъём, кухня, чайник. Завтрак на троих. На четверых, если Даст спустится раньше. Плита трещит. Молоко убегает. Я успеваю словить, не пролив ни капли. Как всегда. Позади слышны шаги. Паперджем — первый. Ждёт что-то на ходу, рюкзак уже на спине. — Завтрак на столе, — говорю ему тихо. — А, спасибо, — рассеянно. Сел, листает телефон, бросает взгляд на часы. Градиент — второй. Всегда вежливый, почти извиняющийся за своё существование. — Доброе утро… э-эм… тебе. — Он немного смущается, даже теперь, спустя годы. Наверное, я слишком много молчал, когда он был маленьким. Или слишком часто прятал ссадины. — Ты всё ещё рисуешь ночью? — спрашиваю. Он кивает. — Курсовой. Интерьер для кафе. Преподаватель сказал: «Слишком чувственно». А мне нравится. Я улыбаюсь. Мысли на секунду возвращают к его детству. Крошечные руки, держат карандаш так крепко, будто он — якорь. Тогда он всё ещё звал меня "Дри". По-семейному. Блупринт спускается последним. Холодный, как и всегда, безупречный до мелочей. Одежда отглажена, в руках планшет. Садится за стол и тут же открывает эскиз — архитектурный чертёж, почти идеальный. — Не завтракал бы ты с планшетом, — произношу я осторожно. Он смотрит поверх очков: — Не вмешивайся, пожалуйста. Голос — точная копия Инка. Чёткий, отрезающий. Инк научил его быть лучшим. И он стал. Порой мне кажется, что даже выражения лица они делят. Но в Блупринте всё же есть отголосок Блу — спокойствие, которое не требует слов. Только в минуты усталости, в тишине, когда он задерживается на кухне дольше остальных. Блу в это время всё ещё наверху. Он редко появляется утром. Не любит суету. Говорит, «не моё». Раньше он был стражем. Сейчас — только наблюдатель. По дому он почти не помогает. Лишь изредка, если совсем некуда деваться, может принести полотенце. Но это исключение. В основном — я. Готовка. Уборка. Стирка. Проверить, есть ли мыло в ванной. Сменить постель у Градиента. Заштопать рубашку Паперджема. Проверить температуру на кухне, чтобы Блупринт не жаловался. Я — невидимая нить, связывающая дом. И каждый из них будто тянет за свой конец, не видя, что в центре — я. Позже, когда дети ушли, Блу всё же спускается. Садится, наливает себе чай. Не благодарит. Смотрит в окно. — Всё ещё делаешь всё сам? — спрашивает, не оборачиваясь. — Да, — просто отвечаю. Бесполезно напоминать. — Хочешь, могу полить цветы… позже. — Он даже не слышит себя. Он — как старая фотография: красивый, но уже не живой. И когда Даст появляется, поздно, тихо, я замечаю, как он смотрит. Словно что-то заметил. Или понял. И снова молчит. Мы не говорим. Но я чувствую: он один из немногих, кто действительно видит.