"Портрет перед преведущим"
5 июня 2025 г., 15:55
[глава 12 | от лица Дрима]
В мастерской пахло терпко — чем-то между растворителем и засохшей кожей.
Я зашёл, как обычно, без звука.
Инк не обернулся.
Он стоял перед полотном.
Движения — плавные, точные.
Он работал кистью, будто хирург: каждый мазок как надрез.
На холсте — лицо. Я сразу узнал.
Даст.
Слишком живой.
Слишком настоящий.
Пойманный в момент между болью и покорностью.
— Ты видишь? — сказал Инк. Не оборачиваясь.
Я кивнул.
Он знал, что я здесь. Знал с того момента, как я подошёл к двери.
— Его трудно было удержать, — спокойно продолжил он. — Умный. Осторожный. Долго сопротивлялся.
Но всё равно остался.
Потому что я — последняя точка, куда он может упасть.
Я молчал.
У меня не было слов.
Инк не просил ответов.
Он водил кистью по контуру плеча — медленно, почти нежно.
— У него кожа другая. Чувствительная.
Но не такая ломкая, как у тебя.
Я опустил взгляд.
Пальцы сжались.
Он говорил, как будто сравнивал сломанные куклы на полке.
Но это было нормально.
Я привык.
В мастерскую вошёл Эррор.
Шаг — громче обычного. Спина — напряжена.
Тихо.
Но в этом было что-то ломающее воздух.
Инк продолжал писать, не отрываясь.
На холсте — лицо Даста. Покойное, почти священное.
Мягкие линии, тёплый фон.
Портрет, которым запечатывают.
Эррор подошёл ближе. Замер.
— Уже? — голос его был сух, как пепел. —
Он у тебя на холсте?
Инк не обернулся.
— Да.
Молчание.
— И сколько тебе понадобилось на меня? —
Слова — словно рвутся изнутри. —
Ты хоть помнишь, сколько прошло, прежде чем ты решил, что я — достойный?
Инк:
— Это не было решением.
Эррор усмехается. Рвано, горько.
— Конечно. У тебя никогда не решения.
Ты просто берёшь. Молча.
До тех пор, пока не надоедает.
Он смотрит на полотно — в эти неживые, нарисованные глаза, где от Даста уже почти ничего не осталось, кроме образа.
— Я был последним, — шепчет. —
Последним, кого ты выбрал.
А теперь — я просто предыдущий.
Инк чуть оборачивается, смотрит поверх плеча.
— Это не гонка, Эррор.
— Нет, — кивает он. —
Это убойный цех.
Он делает шаг ближе, голос становится колючим, как стекло:
— Ты ломаешь.
Ты заполняешь, пока изнутри не становится пусто.
А потом — рисуешь.
Чтобы больше не слышать, как они умирают в тишине.
Я чувствую, как воздух дрожит.
Инк всё ещё держит кисть.
— Боишься быть следующим? — тихо.
Эррор отвечает не сразу.
Когда говорит — голос в нём натянут, как струна, на грани срыва:
— Нет.
Я боюсь быть никем.
Ты дал мне роль. Ласку. Смысл.
А теперь он — новый сосуд.
Ты пишешь его, пока я гнию на полке.
Инк отворачивается к холсту.
— Если ты не хочешь, чтобы я рисовал...
— Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда рядом кто-то другой.
Я хочу, чтобы ты помнил, кому ты прикасался, когда забывал, кто ты.
Пауза.
— Я — не один из твоих старых.
Не позволю быть стёртым.
Ты не сотрёшь меня краской. Я останусь. Даже если мне придётся царапать себя на твоей коже изнутри.
Он поворачивается к двери.
И уходит — не хлопая, не бросая взгляда.
Но в каждом шаге слышно: он умирает от страха быть забытой вещью.
