Если хватит шагов

[от лица Палета] В этом кафе никогда не звучит громкая музыка. Только легкий хруст фарфора, пар от чашек и настороженное молчание между встречами тех, кому нельзя драться прямо здесь. Я сижу у окна. Моя тень размазывается по столешнице, пока я стучу пальцами по фарфору — ритм тот же, которым мой сын стучит по игрушкам утром. Думаю о нём чаще, чем стоило бы хазяю. Гот остался дома. Отказался идти, как всегда — слишком шумно, слишком нейтрально. "Если кто-то тронет меня, я не смогу вырвать ему зубы, Палет. Зачем туда идти?" Я не спорил. Просто поцеловал его висок и сказал, что вернусь до заката. — …Ты пришёл. Принт сел напротив почти бесшумно. Я даже не заметил, как он вошёл. Сутулый. Руки в рукавах, глаза прячутся в чашке, как будто там ответы на все его вопросы. — Прости, — он не смотрит. — Я… опоздал? — Нет, — я откидываюсь назад. — Тебя давно не было. Всё в порядке? Ложь в его плечах. В его воротнике. В том, как он держит кружку двумя руками, будто она может его согреть — и защитить. — У тебя... семья? — осторожно спрашивает он. — Ты говорил в письме. — Да. Ребёнку три. Упрямый, как Гот. Иногда думаю — может, тоже станет хазяем. Хотя, знаешь… он чаще смеётся, чем ломает. Принт кивает. Всё так же не глядя. — А ты? — я делаю глоток. — Ты выглядишь… по-другому. Молчит. Ресницы дрожат. — Принт. — …У меня всё нормально. — Принт. — Я сказал, всё нормально! Чуть громче, чем стоило. Несколько взглядов скользнули по нам — но это нейтральная зона. Тут не задают вопросы. Я тихо выдыхаю. — Кто он? Он сжимается. — Это неважно. Он… — Принт сглатывает. — Он не причиняет мне боли. Почти. "Почти" режет хуже, чем признание. Я уже знаю, кто. У него слишком осторожные движения. Он садится так, чтобы спина всегда была к стене — и шрам на шее, которого не было полгода назад. — Рэйвен? — спрашиваю просто. Он вздрагивает. Это достаточно. — Он… он не как Инк. Он не ломает сразу. Он… он говорит, что я красивый, когда слушаюсь. — Голос становится тише. — Я не хотел быть питомцем, Палет. Но он сильнее. Он выиграл. Я... — Ты проиграл, — произношу я медленно. — А это значит, ты стал вещью. Принт кивает. На глазах выступает влага, но он не даст ей упасть. Он не такой. — Ты знал, что я тоже его брат? — киваю. — Как и Гот. Он снова смотрит вниз. Знал. Конечно, знал. — Он говорил, что ты не вмешаешься. Что ты не заберёшь меня. Потому что у тебя уже есть свой питомец. — Он прав, — я не поднимаю голоса. — У меня есть Гот. И он не вещь. Принт медленно поднимает на меня глаза. В них — тихое, мёртвое: — А я — вещь? Я хочу соврать. Но если совру — он всё равно не поверит. Я не говорю ничего. Только отпиваю кофе. — Инк узнает, — вдруг выдыхает Принт. — Он узнает, что я стал вещью. Что я… проиграл. И тогда… Он не продолжает. Но я знаю, что будет тогда. Инк убьёт. Не Рэйвена — Принта. За слабость. За то, что его сын оказался ниже чужих ботинок. — Я не расскажу, — говорю. — Но ты должен выбрать. Или останешься вещью — и придумаешь, как выжить. Или... — Или? — Или станешь кем-то, кого невозможно продать. Он долго молчит. Потом кивает — неуверенно, как будто внутри него что-то треснуло. А потом добавляет шёпотом: — А если я стану сильнее… он отпустит меня? Я смотрю на него долго. — Нет, — говорю честно. — Он сломает тебя раньше.