scary movies

      Чем больше копаешься в своей голове, тем более темным, холодным и мерзким местом она кажется. Любая случайная мысль, закрепившаяся в сознании, рискует пусть корни и начать отравлять своими парами остатки адекватности. Затем становится хуже, еще более противно от самого себя, появляется еще больше желания снять кожу голыми руками и выбросить окровавленный кусок мяса в мусорку. Эту простую истину Николас понял самостоятельно, пусть и совсем не безобидными путями, правда оказалось, что содержать свою бесполезную голову в чистоте – еще более сложная задача, чем раз за разом проигрывать надоевшую пластинку. И то, и другое его травило; и то, и другое причиняло боль; и то, и другое заставляло желать нанести увечья не только себе, но и кому-нибудь другому.       Жалким подобием выхода или, по крайней мере, лампочкой в беспроглядной тьме оказалась возможность загрузиться чем-нибудь другим; чем-нибудь чужим. За неимением людей вокруг себя или наличием идиотов, которых хотелось только лишить жизни, а не разбираться в их проблемах, Николас определил для себя нечто другое – истории мест, объектов, личностей, погибших давно. Разве что история его родного города была такой же мрачной, как и небо над ним.       Любой малый населенный пункт, что со временем превращается в небольшой городишко, развивается либо благодаря градообразующему предприятию, либо в силу природных ресурсов. И именно здесь было все: были шахты, были заводы, а значит были деньги, были горожане, были и те, кому казалось мало. Человеческая жадность разрушительна сама по себе, а потому город постигла та же участь, что и сотни тысяч других – со временем ресурсы иссякли, это повлекло за собой простои на шахтах, снижение выпуска готовой продукции на предприятиях, а затем и спешный отток населения в поисках лучшей жизни. Люди вместе с собой забирают только лишь то, что по-настоящему ценят, оставляя на произвол судьбы рабочие места, дома и объекты некогда кипящей жизнью инфраструктуры. Когда-то в цехах сотни людей выполняли свои рабочие часы, пока их дети грызли гранит науки в школьных классах, а затем вся семья собиралась за обеденным столом в маленьком, но уютном домишке. Сейчас все это лишь предоставлено медленному издевательству временем, и, минуя перекресток за перекрестком, улицу за улицей, глаза постоянно цепляются за заколоченные окна и двери, выцветшие объявления о продаже или сдаче в аренду торговых площадей, машины со спущенными колесами, наспех припаркованные. И на улице – ни души. Иногда Вану кажется, что он и вовсе остался в этом городе один, вот настолько он пуст.       Из-за непрекращающегося дождя стыки между брусчаткой под ногами превратились в крохотные спутанные реки, а в застоявшейся воде отражается свет из редких уличных фонарей. Дождь обильно смачивает волосы парня, и тот лишь изредка достает из кармана телефон, чтобы в очередной раз проверить время – 21:23, даже с запасом. Нечеловеческих усилий для Николаса стоит следовать чужому плану, принять то, что его выставляют пешкой и приманкой, и он убеждает себя, что в любой момент может прекратить. Заявить, что с него хватит, а затем схватить пулю в лоб – и тогда наконец-то наступит долгожданная тишина. Он в любом случае в выигрыше, так или иначе его настигнет смерть, а пока есть возможность доставить парочку неудобств какой-то фифе, убежденной, что весь честной мир готов начать танцевать по ее указке. Не рыться в собственной голове сложно, и сейчас он ненавидит, как крепко застрял в его сознании образ сквоттера. Николас как будто запомнил его в мельчайших подробностях, и если бы только он умел, то нарисовал бы его именно таким, как он выглядит в реальности – спутанные темные волосы, чуть вьющиеся на концах, тонкий нос с высокой переносицей, маленький рот и издевательски поднятые уголки губ. Отдельным холстом он мог бы выделить те глаза – нецелесообразно большие, черные, с крупной радужкой и маленькими юркими зрачками, с редкими ресницами, смотрящими вниз. И как-то одновременно хочется выбросить его из головы, как ненужный хлам, как всех тех людей, что Николас всегда принимал за бестолковых фоновых персонажей, а вместе с тем – крутить, крутить, и крутить его образ, пока он не станет таким явным, что претворится перед ним уже не в рамках той чертовой больницы.       Раньше площадь представляла из себя место встречи для нескольких тысяч людей. Если закрыть глаза, то можно представить, как между трехэтажных кирпичных зданий с резными крышами и причудливыми наличниками на окнах может встать сцена; как по обе стороны появляются маленькие палатки торговцев, которые продают карамелизованные яблоки, леденцы на палочке и прочую фестивальную чушь; как здесь толпятся люди, и они танцуют, разговаривают, смеются. Все это было раньше, все это было так давно, что Николас и не застал тех времен, да и его родители, вероятно, тогда были еще совсем детьми. Сейчас городская площадь – это лишь квадрат, зажатый между красными домами, превращенными в неинтересные бытовые магазины, а вокруг все еще ни души. Ван застывает на месте и глупо осматривается. Он не рассчитывает, что прямо по центру ему поставят красный флажок с растяжкой «Координаты здесь!», а значит он, вероятно, должен искать сам не знает что.       В кармане раздается вибрация, и парень сводит брови к переносице, когда видит на экране сообщение с незнакомого номера:       «Теплее»       Николас оглядывается вновь, стараясь найти своего преследователя. Ему не нужно становиться детективом, чтобы понять, что некто прямо сейчас наблюдает за тем, где он стоит и в каком направлении собирается двигаться, а потому он пытается высмотреть в окнах фигуру человека, но не находит ничего. Бездумно делает пару шагов вперед, появляется новое сообщение, но номер уже меняется:       «Холоднее»       Еще несколько метров вперед – снова сообщение, вновь меняются цифры отправителя:       «Очень холодно»       Парень замирает на месте, чувствует, как внутри него начинает закипать злость, как она своим жаром расходится по его телу и доходит от ступней до макушки, не упуская ни единого сантиметра тела. Николас Ван – чертов мальчик на побегушках, с которым можно обращаться как с животным, кинуть палку и скомандовать «Апорт!», и он послушно отправится искать предмет. Пальцы сильнее сжимают телефон в руках, а голос подсказывает бросить его на брусчатку с такой силой, чтобы гаджет разлетелся на составляющие части.       «Продолжай. Очень холодно»       И никого вокруг. Ни одного подозрительного человека в плаще, ни внезапно загоревшегося света в доме, ни ощущения дыхания на своей шее. Ван запрокидывает голову – ни одного неожиданно зависшего дирижабля. Он делает несколько шагов в противоположном направлении, и тогда получает:       «Теплее»       Осматривается вновь – три одинаковых кирпичных дома, два фонаря, брусчатка и лужи. Делает шаг в сторону.       «Еще теплее»       Блядская кукла на нитках, безвольно управляемая кукловодом сверху – вот кто он такой. В мыслях проскакивает шальное предположение, что если бы он прямо сейчас выдал Ыйджу с потрохами, должно быть, последнее, что он увидел бы в одном из окон – это наставленное на него дуло огнестрела, он бы выполнил то, что нужно Софии, и она бы избавилась от него сразу же. Оказываясь вплотную к стальному поржавевшему фонарю, он видит на экране от очередного неизвестного номера:       «Горячо»       Касаясь основания фонаря рукой, Ван довольно быстро нащупывает небольшой продолговатый кожаный футляр и под аккомпанемент очередного сообщения, что скорее всего гласит, что он справился с задачей, он открывает крохотную кнопку и выуживает листок, на котором печатным шрифтом записаны цифры. В числах сразу узнаются географические координаты, точно такие, какими обычно сталкеры передают друг другу местонахождение объектов – она позаботилась, чтобы Николас понял, где именно ему нужно оказаться. Пробежавшись по написанному еще раз, Ван приблизительно понимает, о какой части города идет речь, и в его голове появляется порядка десятка объектов, которые она может подразумевать. Вывода просится два: первый – она хочет провести встречу тет-а-тет в самом мертвом и пустынном районе, куда не суется даже полиция; второй – она и правда понятия не имеет, где находится тот, кого пытается найти, уводя сталкера в противоположном направлении.       Собираясь удостовериться в правдивости своих догадок, Николас открывает приложение карт и принимается внимательно вводить цифры с листа, и уже через мгновение получает результат – один из сотен брошенных хозяевами некогда жилой дом. Он крутит изображение на экране, дабы найти, с какой именно стороны проще попасть внутрь, но вместо ответов телефон загорается звонком точно так, как и в больнице – «Номер скрыт». Несколько секунд абсолютной тишины в трубке, а после роботизированный голос говорит:       — Ван Исян, спешу сообщить, что сотрудничать с тобой оказалось легче, чем то было по ожиданиям. Сверни листок с координатами и положи его туда, где он и находился.       Наступает тишина. Она знает и видит, что именно он делает, а потому ждет. Ван выполняет указание лишь через несколько секунд, и едва он склоняется, чтобы положить кожаный футляр на его место, как сообщение продолжается:       — Не составляет труда понять, что ты ознакомлен с тем, как определить место нашей встречи по координатам, а значит в двадцать два часа и ноль минут состоится встреча. О мерах предостережения не сообщаю, ты и сам все знаешь.       Уже через секунду звонок автоматически завершается.

***

      Она сделала абсолютно все, чтобы ничто на пути Николаса не помещало ему добраться до места встречи. В какой-то степени казалось, будто София стерла с лица Земли любого человека, кто посмел бы выйти на улицу этой ночью. Чем ближе он оказывался к изначальному мертвому району, тем больше в воздухе чувствовалось, будто за ним наблюдают из-за каждого куста. Время от времени он оборачивался особенно резко, застывал на месте и выбирал нарочито наиболее долгую или неудобную дорогу, петлял, путал, но все равно понимал, что за ним следят, и для этого не нужны были какие-то сообщения или военные с биноклями в траншеях. За ним не следовало бронированной черной машины, не было и конвоя, в сущности не было ничего, кроме липкого ощущения, что он у нее на ладони, а она основательно наблюдает за своим ручным насекомым.       Теперь Николас сполна понимает, о какой именно презентации себя говорил Ыйджу, когда упоминал, что мафию не обязательно знать в лицо и рассматривать дорогие браслеты на запястьях. Ты просто чувствуешь, что перед тобой некто высокопоставленный и по-настоящему опасный. За каким бы поворотом он не оказался в заброшенной больнице, он всегда отдавал себе отчет, что за каждым его шагом бдит сквоттер – полноправный хозяин этого места. С Софией все иначе – где бы он не оказался, он понимает, что прямо сейчас за ним ведется слежка. Они видят, они анализируют, они знают. Но Вану не страшно – не было ни тогда со сквоттером, ни сейчас с чертовой наследницей мафии, – ему, скорее, видятся возможности истечь кровью и избавить Исяна от общества Николаса навсегда.       Он не медлит, когда оказывается напротив некогда белого двухэтажного дома с узким крыльцом и маленькими, забитыми ДСП окнами. Под силой вечных дождей, которые местные полюбовно называют кислотными, светлый сайдинг покрылся желто-оранжевыми подтеками, а краска на крыльце облупилась. Разглядывать дом некогда, да и незачем, а потому он, минуя поросший высокой травой газон, оказывается на заднем дворе и первостепенно делает шаг назад, когда замечает открытую настежь дверцу. Его уже ждут, хоть на часах и не достает двух минут до заявленного времени. Поднимается ветер и своим порывом стряхивает все капли дождя на штаны и обувь сталкера, будто сама природа говорит ему не медлить и скорее проходить внутрь. Напоследок Николас замечает, что ближайший жилой дом в лучшем случае за несколько дворов отсюда, а потому до людей не дойдет и писка, если в него выпустят целую автоматную очередь, и, кажется, у него достаточно шансов навсегда остаться гнить в этом жалком домишке.       Очередной объект, по типу которых Ван посещал в свои подростковые годы, чтобы нанести себе увечья или просто иметь возможность разгромить его подчистую. В комнатах застыло время. Этот дом уж точно не стоял открытый ранее, да и не представлял никакого интереса для местных любителей урбекса, а потому в узком коридоре, ведущем от выхода на задний двор, все еще висят часы с кукушкой, стоит массивный комод, а на нем покрылись пылью стеклянные и фарфоровые статуэтки, что оказались не нужны даже своим хозяевам. Николас медлит, прислушивается – тихо, но прямо по курсу он слышит чужое дыхание и скрип отсыревших полов. Они точно там, и встреча уж точно не напоминает формат тет-а-тет. К тому же, помимо сырости и затхлости, в нос ударяет резкий запах бензина такой силы, что даже начинает кружиться голова. Демонстративно и громко парень хватает с поверхности комода самую крупную из оставшихся статуэток и тут же с силой ударяет ее об пол – поднимается шум, осколки разлетаются в сторону, и лишь тогда он увереннее направляется вглубь дома, предварительно заявив о своем появлении.       На контрасте с коридором гостиная кажется опустевшей – ни предметов интерьера, ни мебели, только лишь просторное помещение с бордовыми полами и обшитые деревянными панелями стенами. Последним жалким источником света могла бы послужить разве что открытая дверь. Так могло бы быть, но, едва оказываясь в комнате, Николас видит перед собой троих широкоплечих мужчин в черных дождевых плащах – они на подбор крупные, с выдвинутой квадратной челюстью и короткой стрижкой темных волос. По углам установлены два источника света, напоминающие слабые проекторы, они издают тихий треск и достаточно освещают помещение холодным желтоватым светом.       Она не смотрит на него, но Николас чувствует, что все внимание направлено именно в его сторону. Лафортеза снова держит голову высоко поднятой, осанка идеально прямая, а в ее руках, словно сумочка, лежит револьвер – так деликатно, будто она сжимает не ручку огнестрела, а лишь интересный аксессуар. Ее пальто лежит ворсинка к ворсинке, длинные локоны блестящих волос в идеальном состоянии, а взгляд – настоящий лед. Стоит тишина, и тогда Николас молча проходит в некогда гостиную, минует головорезов и занимает место напротив Софии, чувствуя себя будто на сцене. Парень встряхивает плечами, стараясь убрать мерзкое ощущение следования чужим правилам, и с желанием посматривает на барабан револьвера – прямо там ждут своего часа пули.       Девушка не начинает говорить и тогда, когда Николас окончательно перестает двигаться – стоит напротив нее, смотрит то ей в глаза, то на ее дружков, что намеренно уткнулись взглядом в пустую стену, но не происходит ничего. Ван тоже не подает голос, ждет чего-то, сам не зная, чего именно, пока наконец не звучит какой-то уж слишком громкий и тонкий будильник. Холодно и отстраненно София касается часов на своем запястье и только после начинает говорить:       — Двадцать два ноль ноль. Благодарю за пунктуальность, сработаемся.       — Чего-то встреча совсем не напоминает заявленное «один на один», — резко перебивает Ван.       Она замолкает. Молчит и смотрит на сталкера так, словно он и гроша не стоит, а сама остается неподвижной, и только лишь едва заметные движения плеч выдают, что она вовсе дышит. Кажется, она сейчас взорвется, выставит вперед оружие и нажмет на курок.       — Я проговорю сразу, — неожиданно спокойно говорит она. — У каждого слова есть свое время. Вопросы невпопад рушат всю структуру диалога, которая выбрана не тобой. Если бы это был ты, кто пригласил меня, я бы с удовольствием следовала твоим правилам. Но сейчас положение дел выглядит иначе. Последствия несоблюдения тебе известны.       Она делает длинную паузу и терроризирует Николаса взглядом, всматривается до того внимательно, что кажется, будто уже сейчас получила все ответы и лишь продолжает свой импровизированный спектакль, потому как сама его и задумала. Ван думает про себя, что так или иначе он мертв, и все же весь ее пафос подначивает в парне гадское желание порушить все ее планы, но это будет не сейчас.       — Я начну с комплимента, — вновь начинает Лафортеза. — Не будет лестью сказать, что твои способности к исследованию и поиску действительно феноменальны. Очевидно, что это и повлияло на привлечение большой аудитории вокруг твоего блога, ведь места подобраны и исследованы тщательно, осмотрены даже потайные уголки. В твоей квалификации не приходится сомневаться. Думаю, мне не стоит представляться, должно быть, твоя прямая связь с полицией дает информации чуть больше, чем то доступно обычному человеку, так ведь?       — Да знаю я, кто ты такая. Чего ты хочешь? — играет. Она думает, что по ее плану, а на самом деле по сценарию, разработанному против нее же. — Чтобы я нашел придурка в кофточке, который обокрал твою охренительно влиятельную семейку? За таким к ментам обращаются, а не к сталкерам.       — Верно. Делами по раскрытию преступлений и правда занимается полиция. Иногда они выполняют свои прямые обязанности нарочито медленно. Тогда можно предположить, что для этого есть причины, поэтому приходится немного помочь следствию. Отвечая на твой вопрос, я и ты – мы заключаем взаимовыгодное соглашение.       — Так сразу? Даже у меня не поинтересовалась? — усмехается Ван, а Лафортеза остается безмятежной; только один из ее цепных псов на мгновение подается вперед.       — Для каждого человека важна семья. Ты не исключение. При несоблюдении договоренностей последствия ожидают не только тебя, но и всех, кого ты когда-либо знал и ценил. При соблюдении же я готова обеспечить самое безбедное будущее для такого количества людей, для которого пожелаешь ты.       — Парочка миллиардов индусов – ты в деле? — Николас язвит, ждет, когда она закипит, когда сдастся.       — Предметное обсуждение выгод будет вынесено на бумагу в качестве договора с подписями с двух сторон, — отчеканивает София, дышит глубоко и взгляд ее все еще лишь чистый лед.       — Ты хочешь, чтобы я его нашел, да? Типа привел к тебе живым или мертвым? Откуда вообще такая уверенность, что этот придурок в водолазке тут?       — У меня есть основания полагать, что тот человек, о котором мы говорим, именно здесь и прячется от своей неминуемой участи на одном из заброшенных объектов. Так же у меня есть основания полагать, что нет ни одного человека, что сравнился бы с тобой в вопросе урбекса. Но я не склонна доверять людям важные задания, а потому не допущу создания имитации бурной деятельности. В каждом из обходов тебя будет сопровождать минимум двое из моих людей – они будут видеть, что и как ты делаешь, и в случае, если возникнут подозрения, то последствия настигнут тебя на месте.       Едва она успевает поставить точку в предложении, как тишину тут же разрезает звук вибрации на телефоне Вана. София коротко кивает на карман, в котором покоится гаджет:       — Проверь уведомления.       Коснувшись экрана телефона, Николас видит очередное сообщение, что пришло с неизвестного номера, на котором нет ни единой буквы, только лишь текущее время и набор цифр, в которых тут же узнаются координаты, которые он уже видел раньше. Ван осматривает ее и троих дуболомов – никто из них не касался техники, а в заброшенном доме, кажется, больше никого и нет.       — Фокусы у тебя крайне идиотские, — только и выплевывает он.       — В любое время дня и ночи я знаю, где ты находишься, — только и озвучивает она. — Поэтому даже не пытайся обойти систему. Ты и твои близкие под моим наблюдением. Ты волен выбрать, какая точка будет исследована завтра, координаты встречи с моими людьми так же будут получены тобой за три часа до встречи. Напоминаю, что при попытке испортить первоначальный план последствия наступят моментально.       — А если я просто не смогу его найти? Обыщу тут все, но я не фокусник, в отличие от некоторых, и твой уродец окажется умнее меня?       — В твоих интересах приложить максимум усилий. — Снова звучит тонкий звук будильника, и девушка вновь касается длинными пальцами запястья. — Двадцать два часа десять минут. Рада сотрудничеству, Ван Исян. Не советую тебе следовать за мной, но настаиваю на том, чтобы через пять минут ты был достаточно далеко от этого места, иначе наш договор придется разорвать в одностороннем порядке.       И тогда она уходит. Несмотря на высокие туфли на черных, идеально начищенных каблуках, шаги ее все еще кажутся тихими, будто невесомыми. Словно по команде, трое ее охранников разворачиваются на месте и прикрывают девушку со всех открытых сторон, а она легким движением отдает огнестрел одному из мужчин. Больше она на Николаса не смотрит, не говорит ничего, а через пару секунд и вовсе пропадает из виду, и о том, что она не почудилась ему, свидетельствует лишь едва слышный звук автомобильных шин по насыпной дороге.       Ван чувствует, что чем дольше он находится в помещении, тем сильнее привыкает к запаху бензина в доме, и он точно знает, почему она так настоятельно рекомендовала смыться отсюда в течение пяти минут – не так уж и сложно заметить оголенные провода от прожекторов и понять идеально спланированный поджог, что должен случиться совсем скоро. А потому Николас неспеша покидает дом, снова обходит его и застывает на секунду – когда-то здесь жили люди, машина останавливалась на асфальтированном покрытии, примыкающем в дому, хозяева открывали дверь своим ключом и оказывались в просторной гостиной, а затем ужинали на заднем дворе. Когда-то было так, а сейчас совсем иначе. Когда-то и он был сам по себе, а сейчас – марионетка в чужих руках.       Из мыслей его выдергивает неожиданный шум по правую руку от него, будто упало что-то массивное, а затем шумный шелест травы. Поворачиваясь к источнику звука, Николас видит во дворе соседнего дома высокий и толстый дуб, листья на котором пожелтели, но все еще не опали полностью, а прямо от дуба, минуя покосившееся ограждение, выбегает низкорослая мужская фигура с темными, торчащими во все стороны волосами. Некто определенно за ними следил, и, судя по тому, как спешно убегает тот, он вряд ли имеет прямую связь с Лафортезой. Ван выпрямляется в рост, стараясь запомнить как можно больше о спешно удаляющемся парне, но в черной его одежде и рюкзаке на плечах нет ничего приметного.       И, должно быть, если бы он потратил еще хотя бы мгновение, продолжая рассматривать незнакомца, то не заметил бы, как брошенный дом загорается изнутри даже слишком быстро. Через минуту небольшой очаг превращается в языки пламени, а через две огонь охватывает деревянное здание целиком и пожирает его своими смертоносными лапами. Тогда и становится ясно, что пора уходить.