scary movies

      Ноги тонут в каше из грязи и размоченных дождем разноцветных листьев, подошва обуви проскальзывает, и время от времени Николаса спасает от падения лишь удачно выставленная рука, помогающая оттолкнуться, усилием воли заставляя себя продолжать бежать. Если бы не чертовы швы, если бы не незнакомец с напуганными, вытянутыми по лицу глазами, он бы добрался куда быстрее, но чертов дождь льет плотной стеной, от чего лесная чаща все больше и больше превращается в мерзкую грязевую смесь, а каждый шаг отдается болью в бедре. Стискивая зубы, он все равно пытается добраться до заброшенной больницы – когда бегом, когда пешком, когда превозмогая все физическое, что в нем есть. Цель одна – сталкеру нужно добраться до сквоттера как можно быстрее и рассказать ему всё: о неизвестном преследователе, о том, что София того и гляди подберется вплотную, обо всем на свете. Николас знает, что на счету у него каждая минута, а значит нет времени, чтобы отлеживаться на больничной койке или придавать значение каким-то ниткам в собственной ноге. Нужно идти. Бежать.       Ван никогда не был на войне, но интуитивно понимает, как звучит поле боля в самых жестоких сражениях: хлопки разрывающихся снарядов, стрекотание языков пламени, крики главнокомандующих, стоны умирающих, и все это существует в страшной синергии друг с другом. Сейчас нечто похожее происходит у него в голове – какофония из кошмаров превращает сознание в своего рода сосуд, внутри которого и происходит та самая война. Команды противоречат, черная тень скребется где-то на самой коре головного мозга, покрывая все кровавыми полосами, а криков так много, что Николас лишь изредка слышит в этих диссонансах нечто похожее на реально существующие слова. Если бы не цель, если бы не необходимость перемахнуть этот забор как можно скорее и ускориться, добираясь до главного входа некогда всего лишь объекта, Ван упал бы на колени прямо на мокрой пожухлой траве, схватился за голову и принялся кричать, только бы заглушить все это хотя бы на секунду.       «За тишину нужно платить»       «Заплати цену»       «Заплати за тишину»       Николас знает, что тень злится и требует вернуть себе полный контроль, а еще он знает, что если Ыйджу смог заставить их замолчать единожды, значит сможет сделать это снова, а затем еще раз и еще – ровно столько, сколько потребуется, чтобы Николас навсегда остался наедине с самим собой, а его мыслями заправлял только он сам. И если ради этого нужно обеспечить безопасности сквоттера, глаза которого, кажется, светятся даже в кромешной темноте коридоров, то Николас готов принять град из свинцовых пуль, лишь бы в момент смерти он слышал только свой голос, а не чье-то инородное шипение и стенание.       Он снова переступает порог больницы, снова оказывается в главном холле и сталкивается глазами с ярким граффити, которое они оставили в свое самое первое прибытие, и теперь Ван даже готов схватиться за химикаты и губки, лишь бы привести все в такой вид, чтобы София даже подумать не могла, что хотя бы единожды здесь были люди. Он останавливается рывком и почти собирается закричать, но слова застревают где-то в горле и не стремятся выйти наружу, а вместо этого Ван делает намеренно шумные шаги, скрываясь в темном коридоре в левой части здания. Он минует беспорядок, который сделал своими же руками, и заглядывает в комнаты, которые когда-то были кабинетами для приема и палатами – когда ни он, ни Маки, ни Лара не знали о существовании этого места, здесь все было сохранено в таком идеальном виде, будто медицинский персонал одним днем встал со своего места и ушел лишь на минутку, но сейчас – как бы Ыйджу не старался вернуть все по местам – ножки стульев погнуты, недостает хрупкого стеклянного инвентаря, и даже на столах виднеются сколы. И каждая такая маленькая зацепка точно не уйдет от внимательного взора Лафортезы.       А крики в голове совсем не спешат замолкать – ни в момент, когда он движется по больнице намеренно медленно, почти прогулочным шагом, ни когда касается стен этого старинного здания. Ван потирает шею, и вместе со своими пальцами его кожу сжимает животное, заставляя с силой впиться ногтями, выцарапывая красные линии, того и дело намереваясь оставить кровавые следы. Контроль, контроль, контроль.       Николас поднимается на второй этаж, а затем и на третий, и как будто сама больница не позволяет ему сказать и слова – он все еще лишь громко топает при каждом шаге, а все попытки нарушить молчание остаются внутри, ведь зубы сцеплены так плотно, словно тисками. Он слоняется по коридорам, приоткрывает каждую дверь и надеется заметить сквоттера в одной из палат. Ыйджу точно знает, что у него гость, но не спешит показываться, а Николас понимает, что тот делает это намеренно и появится только тогда, когда сам того захочет. А по темным коридорам гуляет ветер, и кажется, что где-то впереди в одном из маленьких кабинетов открыто окно, ведь слышится слабое завывание. Сквозь шарканье собственных шагов, Николас различает едва заметное шевеление где-то позади себя – шаг, вдох, еще шаг, выдох, а затем сквоттер зачем-то переходит на бег, и когда Ван все же разворачивается, то видит только то, как фигура в черной кофте скрывается за одной из дверей.       — Ну же! Разомнись, Ван Исян! — бросает Ыйджу, и с каждым слогом его голос звучит все дальше и дальше.       Николас срывается с места, и в ту же секунду бедро его словно простреливает от боли, но шаги сквоттера становятся все менее слышны, а потому приходится снова проигнорировать все физическое и устремиться вперед, добавляя в скорости. Лишь оказываясь внутри одного из типовых кабинетов, Николас замечает еще одну открытую дверь в лаборантскую, а из нее – еще одну, в узкий темный коридор, откуда он и слышит тихие смешки сквоттера. Без лишних раздумий Ван шагает в темноту. Внутри так узко, что его плечи время от времени скребут по бетонным пыльным стенам; так темно, что он не может понять, насколько длинный этот коридор и куда он ведет; так сыро, что парень почти на уровне инстинктов прячет нос в ткани одежды, еле почувствовав характерный запах плесени.       — Вперед, вперед, вперед, мой верный пес! — снова разрезает тишину голос сквоттера, а Николас понимает, что ему почти удалось сократить расстояние.       Шаг сквоттера меняется по глубине звука, а значит коридор все же конечен, и Николас едва не вписывается в стену, машинально выставляя перед собой руки, замечая, что по правой стороне от него виднеется выход, залитый светом, и запах плесени остается где-то за спиной. Когда он покидает узкий и темный коридор, то кажется, будто ему на ноги вылили многотонный цемент, чтобы сталкер остановился и осмотрел место, в которое попал, ведь, по ощущениям, больница для тяжелобольных осталась где-то позади, а он оказался в настоящем театре середины прошлого века. Прямо перед собой Николас видит деревянную сцену, собранную из тонких досок, покрытых светло-коричневой краской, и на планшете будто нет ни пылинки. Занавес из плотного бордового вельветового материала обрамляет сцену по краям, а арлекин украшен черной бахромой, едва заметно поблескивающий на натуральном освещении. Поднимая голову, он сталкивается с прозрачным куполом, залитым дождевой водой, который, судя по всему, должен закрываться темным полотном, что сейчас отодвинуто вбок. Сквоттера он замечает между рядами откинутых темно-красных мест в зрительном зале – на спинках каждого стула с противным марким текстурным материалом нет ни пылинки. Ыйджу рассматривает его с прищуром, на лицо его лезет улыбка, а глаза по-настоящему ярко сверкают:       — Часики тикают, — говорит он. — Шоу скоро начнется. Здесь не по билетам, поэтому я хочу занять последний ряд.       — Отмороженный, у нас очень ограниченное время, и мне срочно нужно...       — Но-но-но, — быстро прерывает Ыйджу. — На последний ряд, шоу скоро начнется.        Он ловко петляет между рядов, а Николас продолжает глупо рассматривать чертов зал, в котором он оказался прямо посреди печально известной больницы. Его взгляд снова и снова возвращается к идеально вычищенной сцене, а руками он касается сидений, не замечая и следов грязи, которая должна была скопиться тут за годы, что здание провело в простоях. Даже бордовый ковролин под ногами выглядит достаточно чисто, чтобы через пару часов зал заполнился зрителями, и лишь от обуви сталкера остаются липкие следы. Ыйджу занимает место по самому центру на последнем ряду, и даже стены здесь покрыты бордовыми обоями с черными сверкающими узорами. Бён садится сам и откидывает еще одно сидение для сталкера, а Николас чувствует, как внутри него собирается паника от существования этого места, и чистота театрального зала в заброшенной грязной больнице гнетет его.       — София будет здесь...       — Но-но-но! — опять перебивает сквоттер, снимая с головы капюшон и взъерошивая темно-каштановые волосы. — Ван Исян, ты знаешь, что в театре нужно занимать свое место в ту же секунду, как ты оказываешься в зале? По залу нельзя ходить, тем более запрещено стоять в проходе, потому что за тобой тоже будут заходить люди, а ты будешь мешаться. Неужели ты никогда не был в театре, а? Это же базовое воспитание, Ван Исян!       — Закрой рот наконец! — рявкает Николас. — Какого хрена вообще в клинике есть сцена? И какого хрена ты меня сюда привел!       — Ну, я не буду с тобой разговаривать, пока ты не сядешь.       Ыйджу демонстративно отворачивается к стене и складывает тонкие руки на груди, и несмотря на то, что под ногтями у него грязь, тонкие пальцы выглядят как-то по-особенному изящно, когда он устраивает ладони на предплечьях. Сквоттер картинно тяжело вздыхает, приговаривая:       — Столько всего хотел тебе показать, а ты не можешь ради меня просто занять самое лучшее место, которое я выбрал для тебя... Все мои старания...       Николас чувствует, как черная тень внутри его начинает закипать, и его тело в мгновение превращается в автомобиль, который теряет управление – отказывает вся электроника, и как бы сильно водитель ни давил на педаль тормоза, столкновения не избежать. Его рука ложится на затылок сквоттера и с силой сжимает его волосы, прежде чем резко толкнуть голову к сидению следующего ряда, и лоб Ыйджу с треском встречается в деревянными внутренностями кресел.       — Послушай меня, осел, блять! — Вана заставляют перейти на крик. — Здесь я разговариваю, убогий! — Он прикладывает парня о кресло снова и снова, ощущая себя водителем в неисправном автомобиле, не в силах остановить движение руки.       — Как... — начинает Бён, а затем его голова снова вписывается в кресло. — Как твое сознание? Было ли тихо?       Стоп. Срабатывают тормоза, но неисправное авто останавливается даже слишком резко, выбрасывая водителя за борт через лобовое стекло. Николас замирает также быстро, как и начал, и отдергивает кисть от головы сквоттера так спешно, будто бы обжегся. По прозрачному куполу бесконечно стучат дождевые капли, а старый деревянный пол поскрипывает, когда Ван переминается с ноги на ногу. Ему кажется, что боевые действия внутри него вдруг прекратились – какая-то из сторон водрузила на холм собственный флаг, а проигравшие собирают с поля остатки погибших солдат и в полной тишине покидают то, что еще недавно было местом ожесточенной борьбы. Раз, и тишина. Исяна будто одновременно подожгли, а затем вылили несколько литров ледяной воды.       Тишина.       Тишина.       Тишина.       Крик замолчал, скрипов и шипений больше нет, взрывов и стонов тоже больше нет. Нет ничего, только ноги слабеют, и едва ощутимо покалывает бедро, куда пришелся ножевой удар, а потому парень ослабевает и садится на место рядом со сквоттером. Он наблюдает за движениями Ыйджу, а тот разворачивается в полкорпуса, чуть наклоняет голову и большие глаза его, как маятник, рассматривают лицо Исяна то слева направо, то справа налево.       — Было хорошо, правда? — начинает сквоттер. — Хорошо, когда тихо – когда ничего не мешает, когда никто не заставляет делать страшные вещи ни с собой, ни с другими. Шоу началось. — Тонким пальцем Бён указывает на сцену, на ней – ни единой живой души, только тяжелый занавес блестит черной бахромой. — Поэтому мы будем вести себя тихо, ладненько? Немного пошепчемся, тут так можно.       — Как ты это делаешь? — Ван понимает, что едва лепечет, ему не хочется говорить вовсе, а лишь лелеять возможность рассуждать самостоятельно, без постороннего влияния. — Почему вдруг снова тихо?       — Пожалуй, не так уж и сложно контролировать самого себя. Помнишь? Все твои кошмары – это я. — Он улыбается; Исян рассматривает лицо напротив глупо и слишком близко. — Тик-так, тик-так, ты хотел рассказать что-то важное про Софию, и что же это?       — Она будет здесь уже завтра в девять часов вечера, — Исян говорит спокойно, тихо, с трудом ворочает языком, потому что все мысли стыкуются непривычно медленно – они текут как единый ручей, а не несколько разрозненных течений, из которых с трудом удается выцепить нужные слова. — Она отправила мне координаты в лесу где-то в двухсот метрах отсюда, здесь больше нет никаких объектов, а значит она хочет, чтобы я привел ее сюда. Ее шавки найдут тебя, и как только это случится, то я перережу себе горло, прежде чем навсегда утрачу всякую способность к тишине, такой, как сейчас.       — Романтично, мне нравится такой поэтичный настрой – умереть в один день, где она выстрелит мне в голову, а ты перережешь себе горло. Полный оборот, не так ли? Тень и сосуд появились вместе, вместе и уйдут.       — Мне нужно умереть до того, как умрешь ты, иначе я никогда не смогу это сделать сам. Когда я встречусь завтра с ней, я откажусь идти, она пристрелит меня, и для меня все закончится.       Дождь снаружи постепенно стихает, остаются лишь маленькие одиночные капли, которые еле слышно попадают на стеклянный потолок. В зале – тишина, в голове Исяна тоже, и ему остается лишь надеяться, что завтра будет точно также. Правая рука, которой он вцепился в волосы сквоттера и раз за разом ударял о кресло, все еще подрагивает – она чужая, к нему отношения не имеет.       — Но-но-но, не торопи события. — Ыйджу укладывает ладонь поверх измученных шрамами и ранами рук Исяна; рука у него ледяная и легкая, а кожа выглядит полупрозрачной. — Самый главный герой хорошего фильма не должен тащить сюжет на себе, он – всего лишь призма для описания всего, что происходит вокруг. Приводи Софию сюда, и я проведу ей удивительную экскурсию по этому потрясающему месту с темными узкими коридорами, каждый из которых как раз приводит либо к холлу, либо к сцене. Сыграю для нее пьеску, если, конечно, сможет меня найти.       — А что если сможет? — Ван чувствует, что пальцы сквоттера чуть сжимают его руку, и по всему телу начинает разливаться холод, как будто весь организм постепенно остывает.       — Что ж, тогда нам придется разыграть ту драматичную сцену, которую уже подсказал ты. Почему же не принять парочку пулей в лоб и не полоснуть по горлу в замечательную дождливую ночь со вторника на среду, правда ведь? Главное, чтобы было тихо, так ведь?       — Тихо, — повторяет Исян. — Как сейчас.       — Что еще ты хотел мне рассказать? Я слушаю тебя очень внимательно, Ван Исян.       Сталкер видит, как взгляд Ыйджу все еще перемещается на манер маятника, а пальцы его до сих пор то сжимают, то разжимают замызганную и разгоряченную руку. Деревянный пол больше не скрипит, дождь перестал долбить по куполу, даже бордовый занавес не колышется, а мысли Исяна все еще свободны.       — За мной уже несколько дней кто-то наблюдает, и я понятия не имею, кто он такой.       — И что же он делает?       — Он обошел все места, где был я, все объекты. Он был на дереве, когда я впервые встретился с Софией. И вчера мы столкнулись с ним около леса.       — Чудесно, у тебя появился фанат. — Ыйджу пожимает плечами. — С таким смазливеньким лицом и блогом рано или поздно и тебя должны были настигнуть одержимые фанаты, это же замечательно, не так ли?       — Я не знаю его имени, я не знаю, как он выглядит. Это третий игрок. Он не со стороны Софии и, видимо, не с твоей.       Взгляд сквоттера все еще блестит при слабом освещении от прозрачного потолка, он чуть дует губы, от чего и щеки на круглом лице сильнее выступают. Он заносит руку над головой Вана, а тот сидит неподвижно, лишь провожая движением глаз, как чужие пальцы погружаются в черные волосы и ворошат слипшиеся промокшие пряди.       — Завтра будет важный день, в который нужно будет немного потерпеть шум. Завтра нужно будет показать Софии характер, но ни в коем случае не задерживать взгляд на чем-либо слишком долго. Завтра нужно будет забыть, что ты знаешь о том, что существуют выходы к сцене. Завтра ее ждет занимательная пьеса, а у нас самый настоящий отчетный концерт, где каждая ошибка может стоить жизни. Так вот, мое последнее желание – это увидеть ее разъяренное лицо раньше, чем я не смогу видеть вовсе. А ты мне в этом поможешь, я это знаю. Тишина в обмен на жизнь.       Сквоттер приближается ближе, и ладонь его скользит с чужих волос на лицо, заботливо и нежно поглаживая лицо юного парня, на коже которого, пожалуй, слишком много ненужных шрамов. Ыйджу смотрит безотрывно, а Исян принимает правила игры. Тишина в обмен на жизнь. Если потребуется, он обменяет свое никчемное существование на жизнь беглеца, лишь бы спокойствие не заканчивалось, лишь бы он и дальше был свободен от мучающих его кошмаров. Ыйджу оказывается в опасной близости, Исян все еще не противится – сквоттер может сделать с ним что угодно, только бы и дальше было тихо. Сухие губы касаются его настойчиво, рука придерживает шею, Ван позволяет языкам сплестись. Если бы была гарантия, что он навсегда избавиться от ненавистной власти, превратившей всю его жизнь в ад, он бы сделал для Ыйджу что угодно. Лишь бы шоу продолжалось.       Механический звук уведомления в мгновение пропускает по всему телу Вана разряд, сравнимый с молнией. Они отстраняются моментально, взгляд сквоттера мрачнеет в ту же секунду и оказывается направлен в карман одежды сталкера. Исян понимает – он по ошибке не избавился от телефона. И руки его начинают дрожать с сумасшедшей силой. Выуживая гаджет из кармана, он сразу же видит, как на экране блокировки в сообщении с неизвестного номера ему направлены координаты. В цифрах он узнает собственное местоположение. Секундой позже на экране появляется следующее:       Неизвестный номер, 06:15:       Что же интересного ты нашел в этой больнице, что столь долго стоишь на одном месте?