scary movies

      Камера, мотор.       Жизнь каждого человека – это сериал, жанровую принадлежность которого не так уж и просто определить. Младший школьный возраст общепринято станет семейной комедией, подходящей для любых возрастов: картинка яркая, шутки плоские, но безобидные, а работа камеры центрируется на главном герое. Подростковый возраст напоминает классический ромком: где первая любовь, где бабочки в животе, где природа поет вместе с героем, но и дождь состоит из его слез. В своем сериале каждый – главный герой. По крайней мере, вероятно, так должно быть.       Ван Исян – не главный герой, не режиссер и не сценарист, он всего лишь пешка на шахматной доске, которую двое перетаскивают так, как посчитают нужным. Ветер не поднимается из-за бури его эмоций, дождь капает на размокшую листву не его слезами, разве что не проходящий туман и холод он с трудом может сопоставить с самим собой. Крик и скрип в своей голове он привык считать за некую движущую силу – нечто, что заставляет его оторвать тело от кровати, схватить, бежать, бить. Ощущение тишины внутри и возможность услышать только лишь свои мысли, струящиеся стройным рядом, давит на веки и создает лишнее сцепление с горизонтальными поверхностями – ему нисколько не хочется быть грязным, жестоким, противным. Ему будто бы не хочется ничего, только лишь наслаждаться тем, как капли дождя со звонким звуком стучат по листьям деревьев; только лишь чувствовать, как собственные ноги тонут в размякшей грязи; только лишь видеть и слышать мир таким, какой он есть на самом деле. Таким, каким Исян никогда его не видел.       Многие слова Ыйджу остаются для Вана очередным фоновым шумом, который гремит, трясется и бьется в большом театральном зале с прозрачным куполом, на котором дождевые капли кажутся особенно успокаивающими. Сквоттер схватился за плечо сталкера, встряхнул его, наказал во что бы то ни стало не задерживать взгляд ни на чем даже на секунду – для Исяна его большие глаза с внутренней яростью выглядели пустыми, черты размывались и оставался только маленький рот с сухими губами, двигающийся безмолвно. Сын мафии выхватил телефон с сообщением и принялся открывать приложение за приложением, сообщение за сообщением, он говорил что-то много и долго, а все внимание Вана концентрировалось только на темно-бордовых шторах, отделяющих большую сцену от кулис.       В своей пыли и нетронутости заброшенная больница казалась Исяну самым безопасным местом – здесь он мог слышать, как тракторная подошва его тяжелой обуви проезжает по бетонным полам, как хрустят вечно напряженные суставы на пальцах, как его дыхание отражается от стен и идет дальше, и дальше, и дальше. И, несмотря на безмолвие, Ван знает, что здесь кипит жизнь одного конкретного человека, из-за которого он сам идет на верную смерть: он подписал сделку с дьяволом, пошел против мафии, и все лишь ради того, чтобы не слышать крик, но все равно чувствовать мигание красной лампочки внутри своей головы и едва различимый писк, напоминающий о том, что мнимое спокойствие в любой момент может прерваться, и тогда все начнется снова.       А потому когда голос Ыйджу зудит над ухом, когда он хватается за запястья сталкера своими тонкими, инородно изящными для сквоттера пальцами, когда говорит так много и предостерегает, пугает, наставляет, план выглядит шатким и с каждой секундой все больше теряет основу под собой, а Николас как будто мирится с тем, что, возможно, это дождливое раннее утро станет для него последним. По крайней мере, его жизнь закончится без посторонних мыслей, мешающих ему дышать ровно, в одночасье – всего лишь от каких-то жалких восьми граммов свинца.       Существуют такие люди, которые будто бы появляются из ниоткуда и уходят в вечное никуда; они как будто едва ли проживают свою жизнь, появляясь лишь для того, чтобы сделать свое дело, а затем снова исчезнуть, будто сквозь пальцы испариться, превратившись в пыль. Именно таким человеком для Исяна выглядел и Тэсан: все в нем было какое-то грязно-серое и невесомое. Тонкая фигура, серое лицо, припорошенные пылью волосы, которые стояли торчком достаточно, чтобы не назвать их прилизанными, но не достаточно, чтобы имитировать прическу, безэмоциональные глаза и вечно плотно сомкнутые губы – бесцветные, будто ему постоянно не хватает воздуха. Даже жесты, которыми он общался со сквоттером, едва ли оказывались заметны на расстоянии нескольких шагов – он получал поручения, внимал их с форменным равнодушием, а затем снова испарялся в стенах здания. Но на этот раз в руке Тэсана оказался телефон Николаса, геолокацию которого столь жадно отслеживает София, и серому человеку теперь стало необходимо сыграть свою короткую роль в чужом фильме. Серый человек испарился где-то в перекрытиях здания, сквоттер создавал собственную стратегию, ловко жонглируя знаниями о месте своего пребывания, а Ван Исян шел на верную смерть, но в голове его – молчание, а под ногами только вязкая дождевая грязь.       Колеса громоздкого автомобиля с квадратной мордой и узкими фарами, напоминающими суженные в недоверии глаза, разрезают лесную тишину задолго до того, как черный корпус становится виден издалека. Сцепление резины с поверхностью асфальта напоминает болезненный стон десятков людей, Исян рассматривает машину между стволами деревьев, и издалека технологический монстр выглядит таким крошечным, будто игрушка. Дверь открывается, и на обочине оказываются четверо: три одинаковые фигуры, напоминающие оловянных солдатиков – черные одежды, плотно облегающие тела, короткие волосы, квадратные челюсти, – а последней машину размеренно и без лишней суетливости покидает девушка. И в каждом движении тонкой руки, в каждом шаге обуви на устойчивом каблуке по лесной чаще, в каждом взмахе длинными ресницами чувствуется та стать, которой возможно когда-то обладал и Ыйджу и все еще изредка проявляет остатки старых привычек.       Когда расстояние между надвигающимися терминаторами и их командующей сокращается до нескольких метров, Исян поднимает ладонь вверх в знак язвительного приветствия. Он знает, что за поясом черного пальто Софии скрывается револьвер, как и не сомневается в том, что одного только взгляда Лафортезы хватит, чтобы головорезы переломили ему шею напополам, лишь бы это было быстро, лишь бы ему не пришлось ждать. Девушка сверяется с наручными часами, а Ван ориентируется только лишь по небу за ее спиной – «светало бы, если бы не тучи», – а на лицо все еще капает дождевая вода, сдабривая кожу с тонкими шрамами влагой все сильнее, но тугой хвост Софии как будто водонепроницаемый.       — Благодарю за пунктуальность. — Ее голос как всегда твердый, как всегда изрядно вежливый, лишенный искренних эмоций. — Разве что погода сегодня не радует, но нам это не помешает.       — Здесь всегда такая погода, привыкай, — Исян хмурится, окидывая взглядом солдат, буравящих его в ответ, но не в силах и двинуться без команды девушки. — Может оставим твоих псов тут?       — Разве что в обмен на ценную информацию. — София крепче обхватывает ручки черной сумки, плечи ее расправлены, дыхание ровное. — Кратко и исчерпывающе: что тебя заинтересовало именно на той заброшенной больнице?       — Место силы, — сталкер сплевывает на траву, слюна окрашивается кровью, а бедро сводит от боли, и одна лишь мысль о пуле в своей голове будоражит его.       Он замечает, как один из псов подается вперед, будто шавка, воспитание которой не позволяет сорваться с места без поручения хозяина. Ноздри на широкой мужской морде расширены, а в глазах застыла эмоция ненависти из заводских настроек, и лишь на мгновение он действует на привычной агрессии, прежде чем снова занять доминирующее и отстраненное положение. Команды не было. А София усмехается коротко и учтиво, прикрывая ладонью рот, прежде чем произнести:       — Мы все изучим самостоятельно под кураторством специалиста, не так ли, Николас Ван?       — Не удивляйся, если тебя придавит балкой по чистой случайности.       — Постараюсь не удивиться.       Весь этот лес Исян знает куда лучше, чем собственные пять пальцев. Здесь каждое высокое дерево кажется негласным наблюдателем, а каждый массивный корень, скрытый под слоем грязи, превращающий землю в неудобное минное поле, играет по его правилам. Он идет впереди, за его спиной плетется один из псов с вытянутым шрамом от надбровной дуги до самой скулы, где-то поодаль – София и оставшиеся шавки. Ван уверен, что их оружие уже снято с предохранителя, и, возможно, если бы он посмел коснуться дочери мафии хотя бы на секунду, в его голову был бы выпущен весь барабан. Они оставили бы его тело гнить в лесу, а может быть забрали бы с собой и сожгли на пустыре или растворили в кислоте. Так или иначе, они бы пошли дальше, поставили бы всю больницу на уши и нашли бы того, кого ищут. Или не нашли бы. В любом случае, Исяну было бы уже все равно – он бы истекал кровью в клетке из стройных стволов деревьев, и в его голове перестала бы мигать красная лампочка, навсегда закончился бы крик, и не было бы больше боли.       Когда лес начинает расступаться и за забором появляется высокое старое здание, Ван снова и снова испытывает все то же предвкушение, которое подстегивало его в первый раз. Масштабный нетронутый алмаз, – как ему казалось, – на деле оказался началом конца для него. И когда его нога снова переступает порог холла, то он слышит, как за спиной дыхание Лафортезы учащается, а ее дрессированные солдаты втягивают воздух носом, словно и правда пытаются учуять присутствие сквоттера. Пять человек застывают на мраморной плитке. Исян не спешит двигаться вперед, позволяя Ыйджу понять, что сейчас игра по-настоящему началась, и он знает наверняка, что Бён наблюдает за ними именно в эту секунду – здесь его глазами смотрят даже стены. Шаг Софии с цокающими каблуками раздается эхом по всему зданию, и для сквоттера ориентира лучше и не придумать, а ровный голос как будто готовится пробить все стены в многовековом здании.       — Потрудись объяснить, почему твой телефон передвигается по зданию, когда ты стоишь на месте? — холодно, отстраненно спрашивает она.       — Стырили, — Ван разводит руки в сторону, делает едва слышимый топот ногой — «Мы все еще в холле», будто говорит он. — Я придурок, я частенько теряю вещи.       Жевательные мышцы на лице Лафортезы напрягаются, но во взгляде не удается рассмотреть и крупицы изменений. Она лишь протягивает технику одному из псов, и маленький телефон в громадной лапе мужчины смотрится несуразно:       — Одни следуют за мной. Двое наблюдают за изменениями в геолокации. О любых переменах сообщать незамедлительно.       И тогда здание начинает оживать.       В дальнем коридоре на втором этаже слышится, как что-то крупное падает на пол с гулким треском, а сразу за этим – быстрый топот ног, удаляющийся к периферии здания, и вместе с ним начинает двигаться зеленая точка на экране, и спешно сменяются числовые показатели координат на экране. В ту же секунду с места срываются двое, трусцой оказываясь в темном длинном коридоре, и Исян понимает, что прежде чем они найдут лестницу, сквоттер и его помощник успеют затеряться в стенах. Ван чувствует взгляд в спину откуда-то сверху, и сама интуиция кричит ему, что Ыйджу на верхних этажах, а мозг даже подбрасывает картинки темной палаты с крохотной лаборантской, и сталкер в противовес этому протягивает нарочито приветственный и учтивый жест:       — Экскурсия?       София отрывается от вида темного коридора, куда направились ее головорезы, и с шипением наказывает оставшейся подмоге «продолжать наблюдение», прежде чем последовать за сталкером в противоположный коридор, а со всех сторон раздаются то шорохи, то шелест, и с каждым новом звуком яркий фонарик помогает рассмотреть напряженное лицо дочери мафии.       Исян теряется во времени и в том, как долго он водит гостей заброшенной больницы по нижним этажам; один темный кабинет сменяется другим темным кабинетом, некоторые двери и вовсе оказываются закрыты, а потому София приказывает их ломать во что бы то ни стало, и ее ручной пес принимается с громким шумом пинать замок и наваливаться на хлипкое дерево, пока взгляду не откроется очередная застаревшая лаборатория с кисловатым тухлым запахом или забытый запылившийся однотипный кабинет. Огромная пустая площадь подвала оказывается исследована досконально – каждая опора, каждая труба осмотрена с небывалой щепетильностью, но даже гильзы от пуль, которыми стрелял сквоттер, оказываются спрятаны. И ни следа присутствия.       Нет вещей, нет очевидных промахов, нет случайно забытых оплошностей, нет ничего, что выдавало бы нахождение здесь Ыйджу: лишь пыль, десятки следов от обуви в бесконечных вариациях направления, скрежет металла ломающихся замков и периодическое механическое шипение рации с коротким диалогом: «Обстановка?» – «Чисто», а затем рация снова оказывается сжата в руках. Оборачиваясь, Ван чувствует, что с каждой секундой ему все сложнее не расслабляться, ведь он видит на лице Софии плотно сжатую челюсть, сведенные к переносице прямые брови и тяжелый взгляд больших черных глаз. Исян понимает, что она знает, что ее интерес здесь, но все еще не в ее руках, и эта мысль сводит ее с ума. Спина ее прямая, а руки до белых костяшек сжимают рацию.       И чертовщина продолжает происходить. Больница словно переставляет стены — поворот за поворотом, помещение за помещением, и все начинается снова. Стоит только группе во главе со сталкером покинуть пределы коридора, как за спиной раздается шорох: Ыйджу дразнится, он не прячется на одном месте, лишь бы остаться незамеченным, он намеренно по капле лишает девушку рассудка, и Исян будто видит, как на запыленном лице расцветает улыбка.       — Конец обзорной экскурсии. — Ван разводит руки в стороны посреди холла с белой плиткой, а за спиной девушки постепенно начинает пробиваться рассвет.       — Как пройти на верхние этажи? — скрипит Лафортеза, и статность ее потихоньку утекает в канализационный сток; теперь на высоком хвосте выбиваются непослушные пряди, она без конца осматривается по сторонам.       — А что толку? Твоего друга тут очевидно нет.       — Молчать, — она отрезает грубо, а в глазах на мгновение мелькает истинная злость. Исян с трудом сдерживает улыбку. — Он здесь, и это общеизвестный факт. Я нахожусь в шаге от того, чтобы поймать и поквитаться с человеком, который посмел перейти дорогу мне и моей семье. Последнего из всех. Почему ты не хочешь вести меня на верхние этажи?       — Устал, — Исян кивает самому себе, чувствуя, как черная желчь снова начинает скапливаться в его голове, а потому сжимает кулаки, заставляя себя смотреть перед собой на лесную чащу и распускающийся рассвет, пока внутри него снова жужжит настигающий сигнал грядущей тревоги. — Мне твой друг или недруг всадил нож по рукоятку, это несколько забирает мои жизненные силы.       — Мисс, вмешаться? — Головорез чуть склоняется, прежде чем начать говорить, и в узких глазах собирается агрессия, а на форме видна пыль и грязь давно забытого объекта.       — Молчать.       Сталкеру все еще хочется улыбаться даже тогда, когда девушка касается ткани черного пальто и убирает его в сторону, демонстрируя идеально начищенный пистолет: вид у нее разъяренный, а мышцы на лице подрагивают. На мгновение Исяну кажется, что тонкие женские пальцы подрагивают, когда она касается корпуса огнестрела. Он знает, что прямо сейчас встретится со смертью, и готов к этому, лишь бы до того момента надоедливый сигнал тревоги не превратился в истошный визг.       Громкий топот мешается с мужскими криками, приказывающими грубо:       — Стоять!       — Руки за голову!       София в ту же секунду замирает на месте, а сталкер поднимает голову вверх и прислушивается. Черная тонкая фигура с капюшоном на голове пролетает из одного коридора и несется, будто вихрь, к следующему, но перед этим ему нужно преодолеть площадку лифтовой шахты. Вану кажется, что он перестает даже дышать, как и София сильно округлившимися глазами провожает темную тень, за которой следуют ее псы, прежде чем выкрикнуть:       — Пристрелить! Пристрелить сейчас же!       Как только ее слова рокотом разливаются по пустой больнице, первый бегущий головорез выбрасывает вперед руку с заряженным пистолетом, и не проходит и секунды, как тело бегущего пронизывает пять пуль, и некто в черном капюшоне по инерции продолжает бежать всего лишь мгновение, прежде чем не падает навзничь, не успевая сделать лишь каких-то жалких пару шагов. Секунда – и человек превращается в мясо, напичканное свинцом.       Николас пропускает несколько ударов сердца и не смеет даже пошевелиться, прислушиваясь к гулу в своей голове. Он понимает, что если там – тело Ыйджу, то скользкая темная субстанция внутри него может начинать праздновать свою победу, снова заползая на трон главенства над телом парня как единственный хозяин. Звучит механический стрекот рации, на лице Софии появляется нескрываемая улыбка, почти оскал:       — Убит?       — Вы должны это увидеть, Мисс, — говорит прерывистый мужской голос.       Сердце Вана стучит у него в ушах, кулаки сжимаются непроизвольно, и он принимает для себя, что если трупом стал сквоттер, то в ту же секунду бросится на Лафортезу и разорвет ее голыми руками – будет отрывать плоть по частям, будет биться, изничтожит ее за то, что посмела забрать его последнюю надежду на спасение. Последнюю надежду на жизнь. Тогда Николас стартует со своего места бегом, не разбирая ни дороги, ни темноты – он всего лишь бежит так быстро, как будто боли не существует, как будто он не выдает себя с потрохами, как будто все это вовсе не может быть реальным. Он минует коридор, не обращая внимания на спешные шаги за своей спиной, оказывается на лестничной клетке и переступает через две, три ступеньки, пролетая один этаж за другим. Дыхание начинает сбиваться, пульс подскакивает, а внутри на повторе звучит: «Если это он – я ее убью. Если это он – я ее убью».       Очередной темный коридор предпоследнего этажа остается позади также быстро, и тогда Николас видит, как двое профессиональных убийц переворачивают мертвое тело с живота на спину, всматриваясь на труп. Сталкер едва успевает сбросить скорость на скользком мраморном полу, но стоит только ему оказаться напротив мертвого тела, то он видит безмятежное и спокойное лицо с серой кожей и бесцветными губами. На лице Тэсана застыла нечитаемая эмоция, а в руке он все еще сжимает чужой телефон с разбитым экраном, и даже мертвым он выглядит как некто проходящий, появившийся из ниоткуда и уходящий в никуда.       Серый человек так и остался серым, а внутри Николаса все еще лишь собираются тревожный сигнал и свет мигающей красной лампочки становится ярче.