scary movies

      Бывают такие воспоминания, которые застревают в голове застывшим кадром, будто фильм поставили на паузу и принялись рассматривать детали. Иногда эта частица может быть важной и сокрушительной, меняющей само направление жизни: так, например, Николас отчетливо помнит то, как впервые оставил порез на своей коже – он помнит темноту собственной комнаты, легкий перелив тонкого лезвия в руках, блеск алой крови под разрезанной светлой кожей и маленькие алые капли на джинсах. Это воспоминание стало началом конца и подвело черту между отношением Исяна к черной субстанции как к надоедливой заевшей пластинке, которую еще можно заткнуть, и марионеткой в руках своего кошмара. Первый порез разительно увеличил расстояние между раздражающим голосом и диктатурой; между способностью существовать вместе с адом в голове и навязчивым желанием достать черноту изнутри любыми путями; между Исяном и Николасом, где первый – напуганный и потерянный, но всё еще человек, а второй – лишь сосуд, выполняющий приказы.       Есть и куда менее важные моменты, но тоже застрявшие в голове Николаса без какой-то точной причины. Одна из рядовых вылазок сталкера, ничем не примечательная заброшенная школа на окраине соседнего городка, превратившаяся в мекку сатанистов и залетных подростков, желающих пощекотать нервишки. Здание покрылось пылью и пало под слоем грязи, кругом мусор и граффити, а воздух спёртый и удивительно сухой. Лара тогда ушла далеко вперед, Маки плёлся чуть позади, а Николас вытянул руки перед собой. Застывшим кадром послужили серые перчатки без пальцев на ладонях, запыленные полы очередного объекта и разноцветная адреналиновая виньетка по краям.       Где-то между событием рядовым и поворотным, в случайном пересечении стоп-кадров, Николас находит для себя серое лицо Тэсана: его приоткрытые синеющие губы и застывшие безэмоциональные глаза. София и ее люди крутятся вокруг трупа несколько часов, и тело его постепенно дубеет таким образом, что через время касания к некогда мягкой и податливой плоти ничем не отличаются от ствола дерева – та же жесткость, тот же глухой звук. Уходить сталкеру строго воспрещается, а потому Ван то припадает к стене, то опускается на корточки, то вовсе садится на мраморный пол, подпирая подбородок кулаком. Он смотрит за тем, как дочурка мафии и приспешники делают фотографии со всевозможных ракурсов, как роются в карманах трупа, а затем и вовсе решают его раздеть и осмотреть подробно, и от чего тело отрывается от пола с хрустом прилипшей к полу ткани, где кровь послужила клеем.       Лишь единожды Николас замечает в темноте коридора шевеление. Беззвучно Ыйджу появляется из-за угла очередной палаты в узком коридоре – он выглядывает аккуратно и без лишнего шороха, на мгновение опускает взгляд больших сверкающих глаз на мертвеца, затем задерживается на сталкере и вновь испаряется в темноте. Николас надеется, что на его физиономии не дрогнул ни мускул, но цепные псы слишком заняты своими бесполезными исследованиями серого человека, а София сверкает белозубой улыбкой, ведь она напала на след, и прямо перед начищенными сапогами теперь лежит не просто тело, а вещественное доказательство местонахождения Бёна где-то поблизости.       С пугающим равнодушием и неким предвкушением Ван приходит к осознанию, что следующим мертвецом станет он сам, и если кровь Тэсана нормального насыщенного красного цвета, то у него должна побежать черная густая жидкость. Тогда он будет свободен. А пока в его голове уже привычно набирает силу свечения красная лампочка тревоги, и команды второго хозяина призывают наброситься на Лафортезу со спины, впиться пальцами в глазные яблоки и выдавить их до того, как охрана успеет опомниться. И Николас бы поступил именно так, если бы всё его внимание не занимал застывающий труп, который беспечно вертят в разные стороны, лишь бы найти зацепку, когда интересующий их персонаж продолжает молчаливо скрываться за поворотами.       Время продолжает идти, Николас Ван и дальше слоняется за вышибалами по больничным этажам. По приказу своей главнокомандующей те переворачивают кабинет за кабинетом – открывают шкафы, выворачивают сотни пожелтевших бумаг, склоняются перед каждым столом и двигают железные стеллажи. Помещение за помещением, коридор за коридором, этаж за этажом объект превращается в одну из миллионов заброшек, из которых люди сделали лишь мусорник. По окончании осмотра они делают снимок – если сквоттер поменяет расположение хотя бы шариковой ручки, оставленной на столе, они не упустят это из внимания. Николас знает, что они уже проиграли, но раздраженный голос Софии из шипящей рации всё равно заставляет его растянуть сухие губы в улыбке.       — Как так? — спрашивает она, держит в голосе сталь на пределе возможностей. — Нет ни следа?       — Второй этаж чист, мисс, — басит бритоголовый вышибала, и вся его водолазка покрылась сгустками пыли.       — Значит, ищите лучше! — наказывает она, прежде чем прервать связь.       В этом диалоге лишь изредка меняются формулировки, но повторяется он так часто, что сталкер начинает посмеиваться сам по себе. Очередной этаж – снова ничего не найдено и, как следствие, закипающая ярость девушки. А на город уже спустилось утро, и солнце слабо пробирается сквозь тучи и лесной массив.       Тело упаковали в непроницаемый мешок, застегнули замок, и Николас в последний раз столкнулся с безжизненными глазами парня, которые так и оставили открытыми. У глаз напротив был интересный светло-карий оттенок с застывшей сосредоточенной эмоцией. У Вана глаза темные, почти черные, и лишь легкий проблеск скуки в абсолютной пустоте. Зато взор Софии пылает огнем – она сжимает губы, тяжело дышит и морщится, когда отдает команду своим ручным псам собраться. В цоканье каблуков, в напряженных плечах читается, что она вернется сюда еще не раз, пока не поймает сквоттера живым или мертвым, но сейчас ей требуется взять паузу, а Николасу кажется, что он питается ее раздражением как самым сладким нектаром, когда уводит девушку и вояк прочь от больницы, погружая все глубже и глубже в лесную чащу. Помимо трупа конфискуется телефон сталкера и некоторые другие мелочи, и вещицы уносятся прочь с громким шумом колес многотонных автомобилей по лесной грязи, поднимая мокрую почву всплесками и полосами.       После прошедшего ночного дождя в воздухе царит влажность и особенное спокойствие – прижатая колесами трава до сих пор мокрая, где-то можно заметить крупные капли. Николас перестает дышать – он лишь прислушивается, как машины несутся по асфальтированному покрытию, пока шум и вовсе не становится неразличим. Автомобили в этих краях – редкость, а потому лес погружается в тишину, лишь изредка нарушаемую боязливым щебетом птиц и игрой ветра в слабых осенних листьях. Парень чувствует неотступающую пульсацию в бедре, перед глазами пляшут всплески света красной лампы где-то на задворках сознания, но прямо перед собой он так и видит лишь умерщвленное лицо молодого парня. Говорят, что покойники выглядят спокойными, почти блаженными, но серый человек принял пулю с удивлением, почти недоверием и неготовностью встретить смерть, а потому ушел в беспорядке. Николасу хочется, чтобы его последний вздох был медленным и спокойным, а лицо не исказилось темнотой. Чтобы хотя бы умереть он смог без агрессии и ненависти. А для этого много не нужно – всего лишь тишина.       Потому он снова переступает порог больницы, ноги несут его по маршруту самостоятельно, а шаг замедляется лишь в момент, когда обувь ступает на белый пол, измаранный следами массивных грубых подошв и каблуков. Тусклое мерцание утреннего солнца едва пробивается через большие окна, а объект будто до сих пор прячет своего хозяина, опустив на коридоры темноту, чтобы скрыть в ней человека.       Николас двигается медленно и неторопливо, он затылком чувствует, что Ыйджу рядом, но тот пока не спешит выходить. В каждом повороте, в каждом кабинете Ван чувствует взор на своей фигуре, и чем выше он следует по этажам, превращенным в хаос силами вышибал, тем сильнее стрелка внутреннего компаса тянет его вперед. Как липкий монстр в голове диктовал ему разбить стекло, схватиться за осколок и нанести удар, так сквоттер подсказывает, где именно его ждет, и Николас, не подвергая сомнению собственное шестое чувство, идет безошибочно – шаркает по ступеням выше, минует очередной проход, затем снова наверх, повернуть… И всё под неотрывным наблюдением.       Когда он оказывается на верхнем этаже, компас вдруг затихает. Ветер гуляет по темной лестничной клетке, Николас тяжело дышит – черная субстанция начинает набирать силу в его голове моментально, едва стоило потерять фантомное предчувствие нахождения сквоттера. Прямо перед ним – пролет на нижний этаж, за ним – очередной узкий душный коридор, зловеще молчаливый. Ван прижимается спиной к холодной стене, сползает вниз, упираясь ногами в тонкие металлические перила. Его глаза привыкли к темноте настолько, что он различает тонкую паутину по углам и скопившиеся клубки грязи, но всё равно упускает момент, когда на его грязные волосы медленно ложится чужая рука:       — Потерялся? — Ыйджу говорит тише, чем обычно, копаясь тонкими пальцами в слипшихся от дождевой воды и многолетней пыли волосах. — Ты меньше и меньше напоминаешь здесь гостя. Так и не хозяин, но уже не чужак. Занимательно, правда?       — Я – следующий.       — Я не хотел так сразу переходить к теме смерти, знаешь ли. По моему плану мы сначала должны были немного поговорить о том, насколько тише и уважительнее ты стал, как растешь в моих глазах с каждым днем и учишь слушать наставления истинного хозяина, но если ты так настаиваешь…       — Я – следующий. Всё это наконец-то скоро закончится, — Николас улыбается, когда поднимает голову на сквоттера, тот растягивает губы в ответ, продолжая мягко поглаживать по голове.       — Мне кажется интересным, как сильно тебя волнует возможность просто умереть. Это даже горестно, если так подумать. Насколько же сильно человека должна тяготить жизнь, чтобы жаждать смерти – нестись к ней навстречу, но так и не схватить подол ее савана. А когда расстояние становится незначительным – совсем-совсем маленьким, вот-вот догонишь – то готовиться напасть и притянуть к себе. Обычно люди бегут от смерти, а не стараются сжать её лапы на собственной шее.       — Плевать. Зато голос замолчит и прервется кошмар.       — С какой-то стороны можно сказать, что у тебя есть глобальная цель. И это всего лишь смерть.       Сквоттер занимает место рядом, длинными ногами упирается в ту же решетку, останавливающую двоих смертников от того, чтобы разбиться о бетонные ступени. Он перемещает руку с волос на напряженное подрагивающее плечо парня – каждое поглаживание заставляет кожу покрываться мурашками. Николас сглатывает, Ыйджу продолжает говорить:       — Тэсан тоже был готов умереть – он отлично умел слушать команды и превращать их в жизнь. Справедливости ради, абсолютное большинство людей по своей сути исполнители, выполняющие определенный перечень задач, диктуемых для них сверху. Люди следуют божественным предписаниям, командам начальника и навязанным шагам из медиа. Но всё равно остаются уверены, что каждый из них – это личность самостоятельная, действующая лишь по своей воле. А ты, Ван Исян, лишь образцовый пример человеческого порока, — он вновь возвращает руку на голову сталкера. — Потому что в твоем случае незыблемое влияние обладает текстурой, голосом и физическим проявлением. Когда ты умрешь, это станет отличным финальным аккордом, после которого на нотном стане появится две черты как показатель конца ещё одного винтика в системе.       — Как будто после твоей смерти что-то будет радикально иначе, — Николас чувствует, что его тело бьет мелкая дрожь от дразнящих прикосновений.       — Конечно, — Ыйджу усмехается. — Коренное различие между мной и тобой в том, что когда умрешь ты, то никому не будет дела – ни твоим родителям, ни некому подобию друзей. Когда София пустит тебе пулю в лоб, она развернется и уйдет. Когда она выстрелит в меня, то станет прыгать от радости, отрежет мою голову и унесет домой как трофей. Я – трофей, ты – один из многих. Поэтому твоя смерть ценна лишь для тебя, а моя – для других. Так или иначе, мы оба готовы встретить это угасание.       — И ты не собираешься что-то сделать?       Сквоттер улыбается, прежде чем оставить цепкие пальцы на чужой шее:       — Глупо пытаться сделать что-то против мафии. Тэсан подписал себе смертный приговор, его привели в исполнение. Ты подписал себе смертный приговор, на тебе уже стоит красная сетка прицела. Твоё маленькое пожелание о тишине я помню, можешь не сомневаться – до самого момента, как она нашпигует тебя свинцом, всё будет в лучшем виде.       — А у тебя есть какие-то пожелания по смерти?       — Как потрясающе звучит эта фраза. Мне нравится, — сквоттер замолкает на мгновение, прежде чем дать ответ. — Исполнить все свои обещания до того, как перестану дышать. Я хочу, чтобы она стреляла с дрожащими руками и выпустила в меня целую обойму пуль лишь потому, как сильно будет злиться. Это будет последнее, чем я смогу отплатить и за семью, и за помощника, и за тебя. И за всех, кто уйдёт после нас. Грядет большая зачистка, которую мы уже не увидим.       На мокрой шее под пальцами сквоттера кожа начинает гореть. Под каждым прикосновением, куда бы ни скользнули пальцы, появлялись мурашки. Будто сказанные слова должны были появиться алыми царапинами у него на плече, предплечье, потом – на выемке над ключицей и под ней. Николас ощущает наяву, как входит в настоящий гипноз, где кукловод – это Ыйджу, а не грязная липкая сущность, у которой из когтистых лап нагло вырвали толстую цепь поводка. Рука скользит дальше, не задерживаясь на шее, дальше, к другому плечу, рисуя двумя пальцами незамысловатый узор. В голове пусто: нет ни желаний, ни мечты, он становится игрушкой, которую можно распять на крест, а единственный звук, который она сможет выдавить, – это роботизированное надрывное мычание из сломанного динамика, зашитого где-то глубоко в груди.       — Как странно получается, что в руках одной капризной, избалованной девчонки судьбы десятка, а может, и двух десятков неугодных ей людей. Дай ей волю – она могла бы устроить настоящий геноцид, построив на костях удобный трон, где у ног лежали бы натренированные ею бойцовские псы. Те самые, которых ты уже видел, наученные убивать.       К одной руке добавляется вторая – Николас молчит, он согласен на всё, что поможет ему продлить тишину и заткнуть ненавистный контроль. А Ыйджу будто и не замечает этого. Он вычерчивает предложения и точки, прикасается ближе, жарче, заставляя задержать дыхание при прикосновении к колену, а за скользящей по бедру ладонью бегут мурашки. И машинально хочется воспрепятствовать, сбросить чужую руку, а может, наоборот, скользнуть под нее глубже, позволить прикоснуться там, где не касался ещё никто, – очертить шрамы, скрытые одеждой, позволить расковырять каждую свежую рану, погружая пальцы под кожу, добраться до костей и пульсирующих вен в глубине. Он двигается ближе, сам того не замечая, а чужая рука опускается слишком низко.       — Мне нравится, когда тихо. Знаешь, есть такое помещение, придуманное учеными, где стены покрыты шумоподавляющим материалом, который сводит каждый звук, произнесенный в комнате, к нулю децибел. Как бы мы ни пытались молчать, здесь все равно громко. Здесь капает вода с прогнившего потолка, здесь гуляет сквозняк, здесь дышишь ты, дышу и я. А там форменная тишина. Там нет ничего – ни единого звука. Смог бы ты просидеть в такой тишине? Смог бы Ван Исян, который так гонится за спокойствием в своей голове, слушать только стук собственного сердца в комнате, где даже крик поглотят эти стены?       Теперь рука оказывается под кофтой. Холодная, сухая, она касается живота, заставляя мышцы напрягаться под прикосновением. Ыйджу не изучает, он медленно подбирается к слабой точке, зная ее точные координаты. Он только делает вид, что не знает, прикасаясь то там, то тут, на деле лишь отвлекая внимание. Николас понимает, о чем он говорит, когда слышит стук сердца в своих ушах, сильный, громкий, непривычно мощный звук, как тиканье часов, только ощущается как постоянный, слабый удар по ребрам где-то изнутри. Прикосновение доходит до груди, ровно до сердца, а под ладонью сквоттера пульсирует тот самый комок мышц, который заставляет Николаса существовать и гонит кровь к мозгу, где и происходит настоящая вакханалия.       Вдруг – всё заканчивается. Ыйджу замирает на месте, выпрямляется и прислушивается. Не проходит и секунды, как напрягается каждая мышца в теле Николаса, и лишь стук сердца продолжает долбить слишком громко. Эмоция в глазах Бёна меняется на заинтересованную, когда он одними губами произносит:       — Гость. Новый.       Сталкер прислушивается, но его слуху подвластно лишь завывание ветра в коридорах и уже привычно гуляющая пыль. Резко, но бесшумно сквоттер поднимается с места, цепляясь пальцами за перила, мгновенно посылая вниз хриплый крик:       — Эй, странник! Здесь уже полная посадка!       Николас равняется с Ыйджу, устремляя взгляд вниз – на нижних этажах он замечает юношескую фигуру в капюшоне. В маленьком лице, наполовину закрытом маской, в темных волосах и очертаниях Ван узнает незнакомца, вонзившего в него нож.       — Это ты, ублюдок! — вскрикивает Николас.       — Ого, вы знакомы, — в глазах сквоттера появляется еле заметный блеск, а на лице сияет улыбка. — Тогда фас!       Едва услышав команду, Николас срывается с места, минуя несколько ступеней за раз, а незнакомец в то же мгновение скрывается за поворотом. Последнее, что видит сталкер, прежде чем скорость окончательно поглощает его, – Ыйджу медленно заходит в темноту коридора, оставляя лестничную клетку пустовать.