scary movies

      За свою недолгую жизнь Николас видел десятки, может быть, сотни заброшенных объектов. Он был и на полуразрушенных стройках – там, где каждый шаг может стать последним, а пропасть манит и зовет под прогнившими листами ржавого металла. Он был и в многоуровневых особняках, оставленных доживать свой срок с огромными долгами под гнетом времени. Стоило только ему переступить порог нового объекта, как он становился одним целым со стенами, слышал гулкое дыхание, чувствовал забвение и погружался в колкое желание превратить прогнивающие стены в беспорядок – точно такой, какой царил внутри самого сталкера. Каждое новое место становилось его собственностью, которой Ван распоряжался свободно – оставлял следы, почерк и заставлял здание дышать вместе с ним.       Против этой больницы он не имеет никакой власти. Здесь он – такой же игрок, старающийся разгадать карту, нарисованную сквоттером. Обувь грохотала по бетонному полу, разливалась эхом и приводила весь этаж в движение. Поворот, поворот, еще один поворот – кажется, коридоры меняют расположение, стараясь загнать беглеца в тупик. Воздух, спертый и сырой, раздирает горло, а боль в бедре раздается по всему телу, но Николас продолжает гнаться за незнакомцем, что загнанным животным мечется по сторонам – рывком пропадает в пустующих кабинетах, а затем снова возвращается напрямки к коридорам. В пустоте слышится его дыхание – панически сбившееся, присвистывающее. Николас знает: если он упустит непрошеного гостя, это в очередной раз приблизит конец для Ыйджу, а потому скорее вопреки продолжает погоню.       Погоня по второму этажу ощущается бесконечно долгой. Едва Вану удается нагнать парня, как тот совершает резкое движение вперед, и его истеричные шаги отголосками летают по палатам, многократно усиленные пустотой. Сталкер командует остановиться, в ответ слышит лишь усилившийся бег и сиплое дыхание. Николас выбрасывает руки вперед, надеясь зацепиться за грязную ткань одежды, но пальцы жадно хватают воздух. Бетонная лестница, ведущая на первый этаж, варварски покрылась холодным конденсатом, а потому перила стали липкими, и хвататься остается только за голые стены. Из темноты последнего пролета вторит погоне осыпающаяся штукатурка. Незнакомец перепрыгивает по несколько ступеней, Ван следует за ним – если только не успеет схватить его до того, как подошва обуви коснется мокрой лесной травы, то найти беглеца в лесу станет в сотни раз сложнее.       Последний коридор перед мраморным холлом встречает привычной для Николаса, но ужасающей для новичка темнотой. Ван помнит, что именно здесь он, Маки и Лара навели свои порядки – под ногами хрустит стекло лабораторных колб, перетираются рваные бумаги, и бежать по такому серпантину становится куда сложнее. Ван не видит даже собственных рук, но несется дальше, ориентируясь лишь на дыхание где-то впереди и слабый лунный свет в самом конце длинной галереи из открытых дверных проемов, темных, словно провалы десятков чудовищных глоток.       Сначала появляется шорох где-то справа – едва различимый, но пугающе резкий, а затем по ушам проходится скрип обуви по бетонному полу. Резкое торможение, незнакомец вдруг останавливается, мгновенно разворачивается назад, осматривая пути отступления, и сталкивается взглядом со сталкером. Николас не упускает момент, хочет совершить рывок и вцепиться в жертву, но из двери уже появляется длинная и тонкая фигура, моментально смыкающая пальцы на плече непрошеного гостя.       — Что ж, бу, — тон Ыйджу спокойный и ровный, будто тот разговаривает с ребенком. — О визите нужно предупреждать, разве тебя не учили манерам?       Николас выпускает воздух сквозь зубы, упираясь руками в колени. Вся глотка горит адским пламенем, а ноги подрагивают от долгой погони. Он позволяет себе на секунду прикрыть глаза, восстанавливая дыхание, а затем двигается по коридору медленно, чувствуя, что травмированная нога его того и гляди подведет и сложится пополам. Незнакомец поначалу замирает, словно старается слиться со стенами. Сквоттер возвышается над ним почти на голову, и его огромные глаза блестят даже в полной темноте – Ван видит, с каким интересом тот рассматривает новье, прежде чем рывком снять с головы капюшон и обнажить лицо без маски, едко впиваясь ногтями в шею и разворачивая пленника к сталкеру. Сын мафии уверенно фиксирует человека предплечьем у самого горла:       — Кажется, Ван Исян, ты упоминал, что это твой старый знакомый. Расскажи-ка мне поподробнее, кто же этот нежданный визитер?       Ыйджу выуживает фонарик, освещая лицо парня в своих руках будто сценическим светом. Николас делает шаг в сторону, чтобы получше рассмотреть низкорослого дрожащего незнакомца. Он узнает его вытянутые кошачьи глаза, в которых сейчас застыл ужас – тот, очевидно, не был готов быть пойманным, а по тремору в руках и вовсе кажется, будто думает, что произошла какая-то страшная ошибка. Короткая шея пережата рукой сталкера, маленькое лицо чистое и без шрамов, своего рода по-особенному юношеское. За спиной безымянного парня стоит последний наследник клана мафии, окруженный темнотой и грязью, и он, кажется, постепенно теряет терпение.       — Ван Исян, я жду ответа, а ты отнимаешь время у всех. Так не делают в приличном обществе.       — Это он всадил мне нож в ногу, — проговаривает Николас. Ыйджу выключает фонарик и оставляет коридор в полной тишине; сталкер сглатывает: — Но я понятия не имею, кто он такой.       — Хм, занимательно...       — Вы... Вы убьете меня, да? — незнакомец скрипит дрожащим голосом, взгляд у него дерганый, точно понимает, что смерть и правда настанет прямо сейчас.       Сквоттер ухмыляется:       — Какое счастье, что ты не упомянул временные рамки. Очевидно, твоя хозяйка объяснила тебе, что при поимке тебя ждет страшная кара, но явно поскупилась на тренировках по борьбе. Какая жалость, но... — он пожимает плечами, хмыкает. — Но уже ничего не исправить, так что тебе придется ответить на парочку вопросов.       Стальной хваткой Ыйджу впивается в волосы парня так сильно, что тот почти взвизгивает, и надрывный звук разливается по всей площади заброшенной больницы. Бён тащит за собой пленника шаг за шагом, и его, кажется, нисколько не беспокоит, что тот бьется и рвется. Сквоттер лишь коротко манит пальцем Николаса, одними губами приговаривая:       — Занимай лучшие места, тебя ждет настоящее шоу.

***

      Воздух в подвале тяжелый, удушливый. Пахнет сыростью, старой известкой и металлом, а запах свежей крови будто въелся в носовые пазухи, и ничем его теперь не вывести. Единственное освещение – это яркий походный фонарик, свет которого рассеивается на открытой площади подвала, изредка прерываемой крупными гниющими трубами или железными дверями коморок. Свечение очерчивает небольшую плоскость бетонного пола, где и поставлен старый деревянный стул в центре, и две фигуры – одна уверенная и дерзкая, а вторая едва дышит.       Своего местоположения Николас не менял с самого прихода в подвал. Когда он фиксировал руки пленника толстой жесткой бечевкой, что изрежет все запястья, то постоянно сталкивался с надеждой в кошачьих глазах. Тот шептал и умолял помочь выбраться, извинялся за травму, будто вспороть кому-то ногу ничего не стоит, и клялся, что всё объяснит. Ван методично продолжал мотать на совесть, а затем занял место на заплесневелом полу и наблюдал за тем, как угасает последняя надежда в чужих глазах. Сейчас он лишь тень, не влияющая ни на что, а все бразды правления в руках мафии. Как всегда это и бывает.       Человек на стуле – а точнее, то, что от него осталось, – двадцатиоднолетний Юма Накакита. С его собственных слов, лишь еще один сталкер, своего рода поклонник аккаунта Николаса, приехавший в город только для того, чтобы пройти по пятам чужого маршрута. Без умысла, без связей, без подкрепления, он интересовался лишь пустыми коридорами и старинными развалинами, фотографии которых видел в интернете. Задушевную историю юного фаната Ыйджу выслушал внимательно, начищая черный пистолет куском кофты, но исправно продолжал кивать с надутыми губами. Он не верит ни слову, а потому лишь продолжает превращать лицо Юмы в маску опухшей плоти. Губы рассечены, левый глаз заплыл так, что превратился в щелку, а веревка впивается в запястья до крови.       Мафия не повышает голоса, он говорит почти шепотом, и это наводит ужаса даже сильнее. Крики парня на стуле громкие, пронизывающие, но теряющиеся в подвале, а прямо перед ним ледяная уверенность, несмотря на свежие бурые разводы, сбегающие от кисти к локтю тонкими струйками.       — Юма, Юма... — Ыйджу качает головой, вытирая окровавленную руку об одежду — ему не требуется постоянно смотреть на жертву, чтобы загонять под кожу новую порцию страха. — Мне очень жаль тебя, действительно жаль, ведь ты всего лишь человек, который начал работать не на тех персон. Такое бывает, конечно, бывает, но я точно знаю контракты, которые пешка подписывает с влиятельными личностями собственной кровью. Тебе, может быть, не проговаривали риски, но они всегда прописаны мелким шрифтом внизу листа. Я знаю, кто ты, а ты знаешь, что именно тебя ждет. Это неминуемо, понимаешь? Но если ты сознаешься, то я сделаю это быстро.       — Я... Я не понимаю, о чем ты говоришь! — Накакита снова срывается на крик, полный отчаяния, он снова и снова бьется на стуле, будто старается прорвать бечевку сзади, но узлы слишком крепко завязаны. — Я всего лишь подумал, что здесь происходит что-то интересное! Я просто хотел понаблюдать!       Ыйджу улыбается сдержанно, стараясь скрыть эту счастливую улыбку. Он не спешит. Делает шаг, другой, упирает начищенный пистолет за пояс и продолжает двигаться по кругу, будто акула вблизи тонущей лодки. Юма вздрагивает всем телом, провожая мафию единственным видящим глазом. Бён останавливается за его спиной, взглядом он упирается в скучающего Николаса, дружелюбно поднимает брови, мол, «Смотри, сейчас будет весело!». Никто не подает голоса секунду, другую, но заброшенная больница будто гудит вместе с прерывистым дыханием пленника.       — Когда я был совсем юным, будущим наследником, отец и его помощники рассказывали мне о твоей хозяйке. Должно быть, там, откуда ты пришел, кругом висят ее портреты, а все говорят о том, какая она величественная и непоколебимая, но я помню другое. Я помню рассказы о том, как маленькая девчушка с длинными волосами в бордовых платьях ниже колена плакала, когда отец отдавал приказы, — он обхватывает ладонь Накакиты аккуратно, почти нежно, выбирает нужный палец и продолжает говорить. — Она рыдала, когда кровь брызгала на белые колготки, а затем впадала в истерику, когда не могла оттереть капли с новеньких туфелек. Можешь себе представить?       — Я не знаю, о ком!..       — Ты всё знаешь, — Бён перебивает тихо, спокойно, словно просто перекрывает всякие надрывные речи на корню. — Ты всё, черт подери, знаешь. Так вот, я таким не был никогда. Мне нравилось наблюдать за тем, как подобные тебе извиваются под моими руками. Уж так меня учили: утром алгебра, днем вальс, а вечером пытки.       Он берет пленника за подбородок свободной рукой, запрокидывая его голову назад, чтобы тот смотрел в потолок. Другая рука покоится на указательном пальце левой руки.       — Я могу сломать тебе пальцы один за одним, они будут ненужным атрибутом украшать твои белые, чистые ручонки. Затем будут кисти, после локти. Я избавлю тебя от конечностей медленно, и это будет мое развлечение. Либо могу просто прострелить тебе голову. В любом случае твое тело станет отличным приглашением для нее, чтобы войти. Истекать кровью ты будешь прямо над входом сюда, этакая пиньята.       Резкий, сухой хруст. Юма даже не успевает закричать – он всхлипывает, захлебывается воздухом и дергается так, что стул подпрыгивает на бетонном полу. Ыйджу руки не отпускает, он так и держит изломанный сустав, слегка поглаживая его, усиливая боль.       — Тебе просто не повезло, ты попал не к тому клану. В моих кругах не принято так легко разбрасываться людьми, в нашем клане каждый был на вес золота. В ее руках все лишь куклы, с которыми можно поиграться и выбросить. Такое бывает, иногда людям не везет. Расскажи мне лучше, Юма, почему же ты посмел вогнать нож по рукоять в моего человека, раз уж был его большим поклонником? Фанатская любовь, так ведь?       Жалобный взгляд единственного глаза спускается к Николасу. Сталкер мучает его в ответ – смотрит внимательно, скучающе, даже не поднимает подбородка от руки. Ван мотает головой и дует губы – точно так, как делает и Ыйджу, – и проговаривает тихо:       — За всё надо платить.       — Я просто наблюдал, я... Я был там, потому что знал, что там произошло возгорание, — Юма лепечет быстро, а по лицу его стекает кровь. — Эта новость быстро разошлась по местным СМИ, я знал, что он туда придет. Но когда мы пересеклись, то рванул прочь, потому что... Потому что он непредсказуемый. Он погнался за мной, я от него, у меня не оставалось выбора! Я испугался! Я просто человек!       Смех Ыйджу заполоняет подвал – он разгорается, будто вулкан, прорывающийся наружу тихими смешками, а затем набирая силу, пока не превращается в громкий, глубокий хохот. В руках Бёна снова появляется пистолет, и дуло оказывается направлено на пленника. Николас чуть ерзает, ожидая оглушительного выстрела. Глаза Накакиты округляются, он пуще прежнего раскачивается на месте, старается высвободить руки или встать на ноги, неуклюже проскальзывая подошвой по бетону.       — Нет... — выдыхает он, выбившись из сил. — Нет, пожалуйста, нет... Я не причастен! Я всего лишь...       — О, я верю тебе, конечно, верю.       Пистолет оказывается направлен не на голову и не на сердце. Дуло скользит ниже и оказывается напротив бедра, и тогда мафия нажимает на спусковой крючок. Звук выстрела в замкнутом пространстве раздается ударом по барабанным перепонкам, а стены начинают вибрировать. Пуля входит в бедро чуть выше колена, мышцы принимают металл с огненным разрывающимся звуком, и на пол вырываются темно-алые брызги, орошая одежду стрелявшего. Юма не кричит сразу, из его груди вырывается скорее какой-то первобытный животный рык, самое точное описание боли, а тело выгибается дугой, раздирая запястья в мясо. Простреленная конечность дрожит в огне, а Ыйджу равнодушно наблюдает за этим, опуская пистолет стволом вниз.       — Око за око. Ее человек за моего человека. Только тебе придется испытать всё — агония в ноге за Исяна, а смерть за Тэсана.       Из раны хлещет кровь, толчками вырываясь наружу и растекаясь кривой лужей, от которой поднимается зловонный металлический запах. Медленными шагами Ыйджу снова огибает пленника сбоку, прежде чем опустить руку ему на плечо и сказать:       — Сердце остановится минуты через три, может быть, четыре. Я хочу, чтобы ты встретил смерть в одиночку. Тебя ожидают страшные галлюцинации и мучения. А потом, как и сказал, твоё тело будет вывешено как трофей. Трофей моей мести – Накакита Юма. Маленький мальчик и всего лишь идолопоклонник, конечно же. — Бён на мгновение разворачивается, и в глазах его пылает огонь, а внутри Николаса что-то холодеет от этого взгляда. — Ван Исян, шоу закончено, прошу тебя, покинь зрительный зал. И не забудь фонарик, нашего друга и без того ждет световое шоу.       Николас поднимается со своего места. Еще раз осматривает искаженное болью лицо Юмы – тот хнычет, вскрикивает, но медленно принимает собственную гибель, а тело его становится податливым и бесполезным. Когда сталкер двигается к выходу, сквозь зубы Накакита цедит:       — Вы – чудовища.       — Приму как комплимент, — на лице мафии ярчайшая освещающая улыбка. — Ван Исян, ну же, поторапливайся!       Они оставляют тело за спиной и покидают пределы подвала буднично, а где-то там — вниз по лестнице – звучит страшный животный крик умирающего.

***

      Палаты и кабинеты едва ли отличались друг от друга – те же серо-синие стены с обвалившейся местами штукатуркой. То же большое панорамное окно, потемневшее от времени, через стекло которого с трудом пробивается слабый свет. Глаза Николаса уже привыкли к темноте настолько, что ему думается, что он бы не справился с резью, если бы некто резко включил яркий искусственный свет; в ушах всё еще остаточно гудит выстрел – пуля будто прошла через него, а не застряла в чужом теле. Там – в подвале – истекает кровью человек. Юма несомненно умрет, и его фигура безвольно обвиснет на деревянном стуле в заброшенной больнице, пока не будет вздернута на веревках прямо над главным входом, в соответствии с планом Ыйджу.       Николас занимает место на одной из некогда белых кушеток, покрывшейся слоем пыли и липкой влажности, – он припадает спиной к холодной стене, равнодушно наблюдая за тем, как Бён продолжает мерить шагами комнату, словно бы ожидает чего-то, что должно воплотиться в жизнь с минуты на минуту. В голове Вана тишина, и он блаженно прикрывает глаза, когда внутри него слышится лишь звук шагов тонкой фигуры по пустой палате.       — Ты правда убил его, — Николас начинает первым, спокойно, как констатирует очевидную истину. — Просто взял и завалил его.       — Интересно, что тебя это удивляет, — моментально откликается Ыйджу, с лица его так и не пропадает сладостная улыбка. — Я точно помню, что в нашу первую встречу ты оглашал потрясающе злые речи о том, как мучительно избавишься от меня. Не совру, если скажу, что этим-то ты меня и подкупил.       — Одно дело сказать, а совсем другое – действительно убить.       — То есть ты подтверждаешь, что всего лишь лепечешь языком, но не спешишь претворять планы в жизнь? Какое смелое открытие ты делаешь, Ван Исян! — Бён садится рядом, в глазах его пляшут самые настоящие черти – жуткие, нетерпеливые. — Милый Ван Исян не может убить себя, потому что это не разрешено по правилам тени, но и не может совершить убийство, потому что слишком нежен для этого. — Он аккуратно очерчивает овал лица сталкера; кожей Николас чувствует кровь на чужих пальцах. — В моих кругах убийство – это так же натурально, как и дышать, но я бы никогда не сумел издеваться над собой так, как издевался ты.       Сквоттер хватается за его запястье быстро, резко оголяя руки, скрытые за плотной черной кофтой. Среди бледной паутины сотен следов порезов выделялись и те, что были нанесены недавно. Если старые шрамы были гладкими, то новые походили на восковые полосы – тонкие и блестящие, чуть приподнятые над поверхностью кожи, превращенной в карту борьбы с внутренним ужасом. Некоторые полосы покрыты тонкой, уже подсохшей корочкой, которая кое-где открывает розовую кожу, а другие уже стали единым целым с самим естеством Николаса.       — Он назвал нас чудовищами.       — И разве ты не согласен с этим? — Ыйджу усмехается, чуть прищуривается, стараясь рассмотреть изменения в лице напротив. — Ты – чудовище под гнетом обстоятельств, маленький ребенок, который слишком рано оказался под тяжелым влиянием мерзкой субстанции. Я – чудовище, взращенное быть таковым, что-то в духе перемолотого подобия человека, принимающего гипертрофированные решения. И, знаешь ли, я не совру, если скажу, что горжусь этим. Я наслаждаюсь тем, как думаю и как действую, хотя бы даже потому, что в моих руках могут быть такие люди, как ты. То есть те, кого стали бы бояться остальные.       Николас опускает запястье, рывком одергивая рукав кофты, чтобы спрятать порезы под тканью. Многочисленные следы его боли, которые с таким вниманием рассматривал сквоттер, ощущаются чем-то сродни полному обнажению перед незнакомым человеком – неловко и стыдно. Ыйджу сидит рядом, плечом к плечу, и фигура сквоттера одновременно расслабленная и статная. Николас замечает, как под плотно закрытыми веками двигаются глаза, будто выискивая что-то в темноте. Ыйджу молчит. В пустынном кабинете воцаряется приятный штиль, и сталкер прислушивается к собственному сознанию, пытаясь распознать едва различимый писк или сияние красной лампочки, но ничто не нарушает стройный и ровный молчаливый поток.       — В твоих руках? — переспрашивает Николас вполголоса, с легким сарказмом. Будто не он всё это время ходит за сквоттером по пятам. Будто не он ищет с ним встречи, лишь бы почувствовать тишину. Будто не ради него водит Софию за нос.       — Иногда я поражаюсь тому, как ловко человеческий мозг вытесняет неугодные ему воспоминания, — окровавленные пальцы Ыйджу тянутся ближе, застывая в воздухе, как недосказанная мысль. — Я могу заплакать и сказать, что ты разбил мне сердце, Ван Исян. Что ты будешь делать тогда? Я умру в горе, в страшной муке, и душа моя окажется навсегда заточенной в этих стенах, как у великого страдальца, задохнувшегося в собственной любви. Ты этого хочешь, а?       — Какой же ты больной, — фыркает Николас, закатывая глаза, но получается удивительно беззлобно. Так, как делал никогда.       Ван помнит, что было. Помнит их поцелуй, помнит то, что испытывал, когда обветренные и потрескавшиеся губы коснулись его. Помнит, как позволил сделать это, потому что в голове было необычайно тихо. А сердце впервые билось так шумно, напоминая о своем существовании.       Николас не отстраняется, когда рука Ыйджу оказывается на его бедре. Не дергается, когда вторая настойчиво скользит по спине. Не отшатывается, когда сквоттер оказывается ближе, изучая искаженное многолетними мучениями лицо напротив. В полумраке глаза Ыйджу кажутся черными и бездонными, словно кратеры, зияющие своей пустотой. Николас принимает этот вызов, он смотрит в ответ, но его глаза – это маятник, находящийся в вечном движении; глаза Ыйджу – это две камеры, записывающие каждое движение.       — Знаешь, не то чтобы я эксперт в этом, — Николас чувствует, как чужая рука тянется вниз. Тело не напрягается под прикосновениями, ему всё равно, что сделает этот человек с ним. Погладит, обнимет, прижмет к себе или всадит нож в спину, а может, задушит, а может, сломает шею одним резким поворотом головы. — Но раз ты безотказный, Ван Исян, предлагаю сыграть в игру. В удовольствие. Знаешь, что это такое? Это когда один человек старается, чтобы другому было хорошо. Только для этого приходится раздеваться. Мерзко, да? А ведь нормальным людям это нравится. Кто-то даже за это платит большие деньги.       Николас не двигается, наблюдая за тем, как пальцы ловко нащупывают пуговицу на штанах, и давление ткани становится меньше, а когда расстегивается ширинка, Ван не чувствует ничего, он лишь принимает всё, что делает с ним сквоттер. Лишь бы и дальше было тихо, лишь бы ничто не нарушило такого шаткого и всегда ускользающего покоя.       — Вот поэтому я и говорю, что ты в моих руках, — он быстро и бесцеремонно освобождает чужое тело из штанов, а после забирается рукой под кофту, оставляя за пальцами кровавые следы, что засыхают на коже, — потому что что бы я сейчас ни сделал, ты просто согласишься. Даже если бы я прострелил тебе голову, ты бы сам подставил лоб под дуло. Я знаю это, пожалуй, так же уверенно, как и то, что делаю это с – литературно говоря – умерщвленным человеком.       Все вопросы и речи сходят на нет, оставаясь без внимания. На смену этому приходят губы. Сухие, растрескавшиеся – омертвевшая кожа на них царапает искусанные в кровь губы сталкера, но он не сопротивляется. Он льнет ближе, послушно приоткрывая рот, когда Ыйджу вдруг использует язык. Каждое прикосновение оставляет на коже ожог. В молчании кабинета слышны малейшие изменения: каждый шорох, каждое неправильное, даже самое незначительное движение. Николас слышит свое сердце и ощущает стук чужого, едва ему удается приложить ладонь к груди сквоттера. Николас остается покорен. Наверное, потому что привык, а не потому что хочет. Не потому что постепенно касания делают свое дело. Не потому что в одежде становится постепенно жарко и тесно.       — Ты молодец, Исян, — Ыйджу отстраняется, его взгляд медленно скользит по фигуре к нижнему белью. И Бён не спрашивает, он никогда не спрашивал. Он снимает оставшуюся одежду, обнажая еще больше исполосованных мест на коже. — Я слышу, как учащается твое дыхание и как стучит сердце, а значит, ты всё еще жив, представляешь?       Николас молчит. Он не привык отвечать на вопросы о чувствах, не привык размышлять о них, не привык воспринимать их всерьез — он давно запретил себе и думать об этом. Тело отвечает согласием на каждое прикосновение, и Ван ловит себя на том, что, кажется, ему это нравится. Нравится, что Ыйджу решает за них двоих, нравится, что Ыйджу просто делает то, что ему хочется. Возможно, он знает, как будет лучше. Возможно, все эти действия что-то значат. Возможно, ему станет лучше, если они сделают это. И если шум в голове затихнет навсегда, если эта мерзкая субстанция в голове исчезнет, если всё, что его мучало, наконец пропадет, то Николас не смеет спорить и противиться.       Прикосновение огрубевшей ладони к горячей плоти вызывает табун мурашек по телу. Николас чувствует, как напрягается низ живота, и кусает внутреннюю сторону щеки, надеясь скрыть изменения мимики на лице. Удивительно, что он способен чувствовать что-то, кроме ненависти, злости и боли. Возможно, это и есть то самое удовольствие. Оно приятным жаром оседает где-то внизу, а сердце бьется часто и быстро. Николас опускает голову, с губ срывается тихий вздох. Он своими глазами видит, как изворачивается запястье сквоттера, как его пальцы окольцовывают член и как он движет рукой, создавая трение кожи об кожу.       — Удивительно, что физически ты, оказывается, по-прежнему живой, — раззадоренный голос Бёна возвращает Николаса в реальность. — И чувствуешь, и отзываешься. Это любопытно. Я помню тебя юношей, который даже не вздрогнул, когда пуля взревела в пустом подвале. Зато сейчас ты движешься вместе со мной. Так может, я всё это время был слишком груб?       Ыйджу наклоняется, Николас чувствует его дыхание на своем лице. Движение руки ускоряется. Бён играется с ним, как с вещью: он прикасается там, где ему вздумается, и словно бы проводит научный опыт. Сталкер знает, что он здесь – лишь гниющая отвратительная лабораторная крыса, что движется на призрачный свет, но противиться этому он уже не в силах.       Ван поджимает губы, бедра непроизвольно двинулись навстречу руке. Кажется, что он переходит в режим автопилота, отдельно от мыслей хозяина. Николас мог бы отключиться полностью, сидеть неподвижно, пока Ыйджу проверяет каждую часть тела на реакцию. Будто ему нравится чувствовать, как под пальцами пульсируют вены, как легкие делают вдох, как стучит сердце и как напрягаются мышцы на бедрах, когда он становится особенно чувствительным к концу. Для Ыйджу это новый уровень, новый этап дозволенности. Николас Ван позволяет сделать с ним то, что сквоттер считает нужным.       Спустя несколько точных, быстрых движений ладони Ван изливается в чужой кулак, выпуская воздух сквозь плотно сжатые губы. Закрывает глаза, прислушиваясь к себе. Внутри – тишина. Всё такая же теплая, приятная, окутывающая тишина, без криков и воплей черной субстанции.       — Ты будто бы настоящий, — рассмеялся сквоттер где-то над ухом. — И даже дрожишь. Это очень похвально в твоем случае. Значит, не всё потеряно, Исян.       Если бы Николас мог, он бы, вероятно, удивился. Потому что этот момент вызвал в нем больше чувств, чем те увечья, которые он наносил на протяжении лет. Ни одна рана на его теле не сравнится с тем, что он почувствовал сейчас. А после осталась только тишина. Никакой крови, никакого ужасного животного рева в голове.       - .. ---- .. -. .-