37/24

      Их застает ледяной дождь сразу после приземления в Сиэтле.              По сравнению с Южной Каролиной здесь раздражающе холодно, и влажность выше, чем готов вынести Нил. К тому времени, как они добираются до машины, носки у него уже насквозь промокшие, а зубы стучат без остановки.              Эндрю выглядит таким же несчастным; мокрые пряди его волос липнут ко лбу. Как только двигатель заводится, Эндрю обдает их обоих потоком тепла.              — Ненавижу это, — говорит Нил сквозь дрожь. — Официально заявляю, с меня хватит Тихоокеанского Северо-Запада.              — Теперь нас таких двое, — говорит Эндрю, прижимая руки к груди.              Они останавливаются у автокафе выпить кофе, а затем направляются на юг, в Орегон. Чем дальше они едут, тем медленнее идет дождь, а затем и вовсе прекращается; к верхушкам деревьев начинает прилипать снег. Нил наблюдает за проплывающими пейзажами и чувствует усталость, но в то же время странное умиротворение.              Это ощущение легкости. Схожее с дыханием. Не следует никаких споров, уговоров, никакого чувства вины за то, что им, возможно, не стоило этого делать.              Совместная поездка в Южную Каролину наводила на мысль об этом… но сейчас лишь все подтверждается.              Они вместе. Где один, там и другой.              Нилу никогда не было так легко. Он принадлежит Эндрю, и Эндрю не может принадлежать никому, кроме него.              Нил улыбается себе под нос и дремлет до конца поездки.              Он просыпается, когда машина останавливается перед домом Аарона и Кейтлин. Каждая ель во дворе украшена гирляндами. Над дверью висят сверкающие, светящиеся снежинки, а на крыше развевается большой надувной Санта-Клаус, словно он вот-вот залезет в дымоход.              На входной двери висит венок с надписью «Миньярд-Маккензи».              — Аарон, должно быть, очень любит Рождество, — размышляет Нил, разглядывая украшения.              Эндрю пожимает плечами.              — Всего четыре года как.              Нил предполагает, что Эндрю, вероятно, имеет в виду время, когда родилась Джиджи, но не понимает.              Пока до него не доходит.              Джиджи появляется у двери раньше собак, подпрыгивая, пытаясь привлечь внимание Эндрю и Нила. Она цепляется за ноги Эндрю, а затем за ноги Нила, и ее восторженные приветствия быстро, но плавно переходят в разговор о Санте.              Интерьер дома схож с экстерьером: с потолка свисают гирлянды, а к стенам пришпилены самодельные украшения.              Джиджи берет Нила за руку и подводит его к двухметровой рождественской елке. На большинстве украшений изображена Джиджи или они сделаны ее ручками, но Нил замечает несколько с логотипом «Рыцарей» или Сборной США.              Она снимает с елки ​​украшение из плотной бумаги и блёсток и передаёт его Нилу.              — Я сделала это для тебя, — гордо говорит она, и улыбка расплывается на пол-лица. — Я сама всё это написала.              Нил ожидает, что на украшении будет значиться его имя или хотя бы номер игрока. У него буквально перехватывает дыхание, когда он понимает, что там написано «Дядя Нил».              Он помогает ей повесить украшение обратно к остальным и позволяет рассказать историю каждого.              Нил также ожидал, что Аарон будет недоволен или удивлён его присутствием, но тот, в основном, улыбается, помогая раскатывать тесто для сахарного печенья.              Как и Эндрю, который крадёт ложку глазури.              Джиджи не спускает глаз с часов всю ночь, полная решимости не спать достаточно долго, чтобы увидеть Санту. К половине десятого она уже не может держать глаза открытыми. Кейтлин несёт её в постель, затем на цыпочках спускается по лестнице, шикая на троих взрослых.              Нил и Эндрю помогают тихо вынести подарки из шкафа в коридоре и положить их под ёлку. Все подарки искусно обвязаны бирками с именами, сообщающими, что каждый от Санты.              Эндрю откусывает кусочек печенья, которое Джиджи выложила для Санты, затем предлагает Нилу морковку. Нил закатывает глаза, но всё равно кусает, оставляя крошки, чтобы создать впечатление, будто здесь побывал олень.              Кейтлин и Аарон с гордостью смотрят на свою ёлку — в разноцветных огнях, готовую к тому, чтобы Джиджи увидела её утром. Нил тоже чувствует гордость, как ни странно. У него никогда раньше не было собственной игрушки, висящей на ёлке.              Даже гостевая комната украшена: потолок увешан различными гирляндами. Они не выключают их, укладываясь спать, и комната светится, излучая тепло. Нил забывает, что ему сегодня было холодно.              — У меня никогда раньше такого не было, — говорит Нил, глядя в потолок, с лёгкой улыбкой на лице. — Я никогда по-настоящему не чувствовал Рождества, не украшал дом, и даже не видел Санту.              — Я тоже, — отвечает Эндрю, поворачиваясь к Нилу на подушке.              У Нила такое чувство, что Аарон тоже никогда этого не делал. Что объясняет, почему это ничего для него не значило до рождения дочери.              Нил смотрит на Эндрю и чувствует боль где-то в груди от упущенных моментов и воспоминаний.              Осознание, будь оно неладно, накатывает и ударяет Нила в лицо. Джиджи — мир Эндрю по многим причинам, но Нил никогда не задумывался о том, что она олицетворяет всё то, чего Эндрю не хватало в своей жизни, и всё, что он может сделать как подобает.              Нил придвигается ближе, пока его голова не оказывается на подушке Эндрю. Он прижимается носом к носу Эндрю, пытаясь прильнуть как можно сильнее, и всё внутри него заполняет чувство облегчения, когда Эндрю обнимает его.              — Эндрю, — шепчет Нил в губы Эндрю. — Я проведу с тобой вечность, если ты хочешь этого.              Глаза Эндрю закрыты, но он слабо улыбается, а затем выдыхает немного свободнее.              — Хочу.              —              Рождественское утро встречает их вихрем разбросанных повсюду упаковочной бумаги и лент. Нил проводит большую часть времени, вытаскивая нити из пастей собак и пряча их, только чтобы те вдруг отыскали новые ленты.              Поначалу Эндрю не хотел, чтобы Нил открывал свой подарок перед всей семьей, но, услышав настойчивое требование Джиджи не оставлять Нила в стороне, Эндрю вздыхает и протягивает ему подарочный пакет, словно это не так уж и важно.              Нил сразу узнает темно-синий цвет, но ему требуется мгновение, чтобы понять, что пуловер Сборной США в его руках — это не тот свитшот, который он взял у Эндрю. Он совершенно новый, с бирками, ткань не стираная и мягкая на ощупь.              На спине фамилия Эндрю, вышитая белыми нитками.              — К слову о фанатстве… — говорит Аарон, на что Кейтлин пихает его локтем.              — Чтобы ты перестал таскать мой, — объясняет Эндрю, избегая взгляда Нила.              Мерч с фамилией и номером игрока Эндрю перестали выпускать, когда он вышел из большого спорта; Эндрю явно пришлось поискать этот пуловер в интернете в таком-то состоянии.              Нил улыбается, но не закатывает представление благодарностей для Эндрю, а вместо этого выражает свою тихую признательность, тут же натягивая вещь через голову, ощущая тепло.              —              Позвони, как освободишься. Нужно договориться о встрече с тобой и Мэйнсом в январе.              Нил снова и снова перечитывает сообщение от менеджера, пытаясь найти в этом безжизненном послании намек. Позитивная ли это встреча или грозящая обернуться чем-то плохим? Он не может сказать. Его менеджер обычно не ходит вокруг да около, всегда объясняя Нилу, как обстоят дела и почему.              Нил отвечает:              Зачем?              Но ответа не получает.              — Тебе что-то известно? — спрашивает Нил Эндрю, прочитав ему сообщение.              Дорога домой в Вашингтон почти вся утопает в слякоти; всё то тёплое, уютное ощущение Рождества словно смывает. Эндрю мельком смотрит на Нила, прежде чем снова вернуться к дороге.              — Нет, — говорит он, нахмурившись. — Вероятно, это насчет весны.              — Но причем тут Мэйнс? — Нил тоже хмурится, прежде чем заблокировать телефон и убрать его. — Лучше бы это не было связано с Дэнни.              Эндрю тянется через консоль, кладёт руку на бедро Нила и сжимает.              — Ты зря тратишь время, думая об этом. Встреча всё равно состоится. Вот тогда и узнаешь.              Нил фыркает, затем накрывает запястье Эндрю собственным, чтобы тот не отпускал его.              Вернувшись в Сиэтл, они оба чувствуют себя измотанными. Телефон Нила бесчисленное количество раз разрывается от приглашений на различные новогодние вечеринки, но мысль о том, чтобы пойти на них, ни разу не приходит Нилу в голову.              Вместо этого он засыпает на диване с Эндрю за несколько часов до полуночи.              Именно так Нил хочет начинать и заканчивать каждый год — в объятиях Эндрю.              Остаток зимних выходных проходит одинаково. Каждый новый день приносит всё больше страхов; встреча с менеджером и тренером назначена на первый день тренировок. Нил любит экси, но ему почти не хочется возвращаться к старой рутине: просыпаться, играть, притворяться, повторять все по новой.              Он хочет оставаться в постели с Эндрю до восхода солнца и играть как есть, не беспокоясь о том, что такие люди, как Дэнни Сандоз, будут ему мешать.              В первый понедельник после возвращения на стадион Нил еле плетётся. Он ненавидит ездить на тренировку один, ведь покидает квартиру с Эндрю.              Его бег на дорожке неспешен, все конечности противятся любым усилиям. Чудо, что он переносит утреннюю тренировку с головой, не оторванной от тела, хотя на самом деле чувствует себя именно так.              Нил принимает быстрый душ, чтобы взбодриться перед встречей. Закончив, он переодевается в старую футболку и шорты, так как ему всё равно придётся надеть форму на дневную тренировку.              Его менеджер забронировал одну из переговорных комнат на час дня. На столе стоят четыре бутылки воды, что показывает, к ним присоединятся ещё три человека. Нил может назвать своего менеджера и тренера Мэйнса, но не уверен, кто будет третьим.              Нил открывает бутылку с водой, не осушив её и до половины. Он даже не чувствует жажды, ему просто нужно чем-то заняться, что-то подержать, что-то смять, сжать и изничтожить.              Первым появляется его менеджер, вечно с таким видом, будто опаздывает. Он задаёт банальные вопросы о коротком отпуске Нила, на которые Нил отвечает ещё более банально. Проходят невероятно мучительные пять минут, прежде чем входит Мэйнс, а за ним и тренер Вега.              — Мне стоит переживать? — спрашивает Нил, удивленно приподняв брови.              — Ну… — начинает его менеджер, меняясь в лице, когда открывает портфель.              — Нет, вовсе нет, — говорит Мэйнс, садясь напротив Нила. — У тебя нет поводов.              Как Нил и предполагал, ведь он не сделал ничего плохого.              — У меня в два часа ещё одна встреча, так что давайте уже начнём, а? — просит менеджер Нила, доставая папку с его фотографией, прикреплённой к обложке. — Тебе же знаком этот контракт. Мы вместе его перечитывали, прежде чем ты его подписал.              Нил берёт папку и открывает её, смотря на контракт, где уже так давно поставил подпись.              — Да… — осторожно говорит он.              — Значит, ты в курсе, что там есть пункт, согласно которому тебя могут обменять, если так решит команда.              — Мне говорили, что я смогу играть здесь как минимум три сезона.              Он вспоминает, как сразу же пожалел о подписании этого контракта после десятидневной серии дождей в Сиэтле.              — Так и было, — соглашается его менеджер, затем смотрит на Мэйнса. — Но, похоже, на тебя положили глаз другие команды.              Тренер Мэйнс кивает.              — Нью-Йорк.              Нил хмурится.              — Ночные ястребы?              — Цену, которую они предлагают за тебя… ни одна другая команда её не переплюнет, — со вздохом объясняет Мэйнс. — Нашим инвесторам нет смысла тебя оставлять, если мы заработаем больше, продав тебя.              Пластиковая бутылка в руках хрустит, когда Нил её сминает, а затем он внезапно останавливается и смотрит на Вегу, избегающую его взгляда.              — Разве не лучше побеждать? — спрашивает Нил, обращаясь к ней. — Я хорош в своём деле. Знаю, я новичок, но сравните мою статистику с любой другой. Было бы глупо меня не оставить.              — Одно дело — статистика, — говорит Вега, качая головой. — Другое же — быть ​​поддерживающим сокомандником.              — Ты имеешь в виду меня и Сандоза?              — Мы не можем ставить тебя с Сандозом на одну линию, если вы только и делаете, что препираетесь друг с другом, — вмешивается Мэйнс, но тут же встречает пылкий взгляд Нила. — Особенно если рассматривать его, как капитана.              — Значит не делайте его капитаном, — говорит Нил, пожимая плечами. — Обменяйте его.              — Это не так просто.              — Разве? — спрашивает Нил, открывая контракт на случайной странице и указывая на текст. — Потому что, разумеется, вы пытаетесь делать вид, что это так.              Мэйнс встаёт и садится на один из свободных стульев рядом с Нилом. Он тяжело вздыхает, а затем с раскаянием смотрит в сторону Нила.              — Нил… я бы тебя оставил, если бы это имело смысл, — говорит Мэйнс, закрывая папку с контрактом Нила и отодвигая ее. — Но все тренеры единогласны в своем решении. Просто… в этом нет…              Нил не сводит глаз с папки, пока его менеджер подхватывает ее и убирает, а затем продолжает смотреть на ее место, туда, где верхний свет отражается от блестящего полированного дерева стола.              — Все тренеры, — повторяет Нил, затем поднимает взгляд и встречается глазами с Мэйнсом, затем с Вегой. — Даже Эндрю?              Никто не выглядит удивленным тем, что Нил случайно назвал Эндрю по имени, произнося это с такой легкостью и обожанием.              Выражение лица Веги говорит само за себя — она словно твердит: «Я же говорила».              — Да, — отвечает Мэйнс. — Все тренеры.              Оба тренера покидают зал заседаний, пока менеджер Нила объясняет, что будет дальше и когда следует ожидать соответствующего объявления. Нил не слышит ни слова из его речи, вместо этого повторяя про себя, что Вега с самого начала знала и предупреждала Нила быть осторожнее с теми, кого он не знает.              Он клялся, что знает Эндрю во всех отношениях, имеющих значимость, но…              Знает ли?              —              Нил почти не участвует в дневных тренировках, не видя в этом смысла. Ему здесь не рады. В нем не нуждаются.              Эндрю пишет Нилу, чтобы он шел без него, когда закончится тренировка, и говорит, что встретится с ним дома за ужином. Нил не отвечает, но делает, как ему велено.              Он ждет в пустой квартире с включенным телевизором на тихой громкости. По иронии судьбы, сегодня вечером «Нью-Йорк» играет против «Огайо». Нил считает, ему стоит изучить их состав, учитывая, что через несколько месяцев он будет играть за них.              Вместо этого он отстраненно пялится в экран и ждет, пока не услышит звук ключей в двери.              Эндрю несет куртку и спортивную сумку в гостиную, бросая их в ноги и глядя на Нила. Нил не торопится, отрывая взгляд от экрана, видит помехи, пиксели, а затем стоическое выражение лица Эндрю.              — Они собираются меня обменять, — спокойно и тихо говорит Нил. Он знает, что для Эндрю это не станет таким открытием, как для него. — Продать Нью-Йорку.              Эндрю входит в гостиную и, кажется, готов что-то сказать, но Нил его опережает.              — Ты знал. Я в курсе, что ты знал. Мне сообщили.              — Нил.              — Ты голосовал за мой уход.              Эндрю подходит к дивану, но не садится, заставляя Нила встать и повернуться к нему лицом.              — Ты будешь в стартовом составе, — говорит Эндрю, как будто это что-то значит. — В твоих же интересах уйти к ним.              — В моих же интересах? У меня нет выбора, Эндрю! Ты же понимаешь.              Апатичное выражение лица Эндрю внезапно меняется, искажается от растерянности.              — Тебе не придется иметь дело с Сандозом или быть вторым среди нападающих.              Нил беспомощно вскидывает руки, не зная, что с ними делать теперь, когда он не хочет прикасаться к Эндрю.              — Мне все равно, где играть и за кого, но ты… — Нил делает шаг назад и вынужден крепко прикусить губу, чтобы сдержаться. — Значит «вечность» тоже была всего лишь ложью?              — Нет, — без раздумий отвечает Эндрю.              — Эндрю, Нью-Йорк — это на другом конце страны.              — Знаю.              — То есть, очень далеко от тебя.              Нил прерывисто вздыхает, нервно проводя рукой по волосам. Он дрожит. Хотел бы суметь успокоиться, но уже столько времени он в этом и не нуждался.              — Не далеко.              — Эндрю…              — Я поеду с тобой, — говорит Эндрю, подходя ближе и беря Нила за дрожащую руку. — Неужели до тебя не доходит?              Нил тут же застывает, дрожь прекращается, сердце замирает в груди. Он смотрит на теперь уже серьезное выражение лица Эндрю и ненавидит его, не хочет в это верить, больше не в силах.              — Ты не можешь, — говорит Нил после того, как целую вечность смотрел на это лицо, запечатлевая в памяти.              — Кто это решил?              — Но… Эндрю, а как же Джиджи?              Эндрю, должно быть, ожидал этого вопроса, потому что не дрогнул, но его молчание — все, что нужно Нилу в качестве ответа.              — Ты не можешь ее бросить, — продолжает Нил, высвобождаясь от рук Эндрю. — Разве не в этом был весь смысл?              — В этом, — отвечает Эндрю. — До тебя.              — Ты не можешь любить меня сильнее, чем любишь ее. Я тебе не позволю.              — Ты не в праве позволять мне что либо.              — Ты не уедешь отсюда из-за меня.              Это абсурд. Это противоречит всему, что Нил знал об Эндрю.              — Значит, это будет не из-за тебя, — говорит Эндрю, пытаясь снова взять Нила за руку. Возможно, так и есть. Нил не чувствует этого. — Вечность — разве не об этом ты только что говорил?              Так и было, и он имел это в виду, но он не знал, чем Эндрю жертвует ради этого.              Нил позволяет Эндрю обнимать его еще секунду, но не может быть еще большим эгоистом. Он вырывается и отступает еще на шаг.              — Здесь ты нужен семье, — говорит Нил, кивая про себя, потому что эта фраза имеет смысл и всегда так было. — Я не в праве нуждаться в тебе так же сильно, как они. Я не могу становиться причиной для такого решения.              — А ты думаешь, я решил это внезапно?— спрашивает Эндрю, и выражение его лица становится суровым. — Я знаю, чем рискую. Знаю, что могу потерять.              — Ведь ты уже это терял, — говорит Нил, вспоминая раскаяние на лице Эндрю, когда тот клялся, что больше не пропустит ни одного года ее жизни. —Не делай этого с собой снова, Эндрю. Меня ты однажды забудешь. Но этого ты не забудешь никогда.              Нил ненавидит себя, говоря эти слова, мечтая просто согласиться, просто взять его за руку, просто уехать куда-нибудь подальше отсюда, где им не придется притворяться.              Но Нилу двадцать четыре, и у него нет той стабильности, которая нужна Эндрю, а Эндрю тридцать восемь, и его корни уже проросли в землю задолго до того, как появился Нил.              Хуже всего то, что Нил знал это с самого начала. Его предупреждали, что годы разницы между ними, принесут больше вреда, чем пользы.              Он хотел лишь принадлежать Эндрю и, чтобы сам Эндрю был только его.              Но не такой ценой.