И всё это из-за книг, серьёзно?

      Су Цзинжу обтёрла тело ребёнка влажной тканью, выпрямила конечности и обернула в лучшее из своих ханьфу.       Надо признать, приступить к подготовке головы было отчего-то страшнее всего.       Ужасная смерть среди ликующей толпы. Проигнорированный и забытый, если этот мальчик ушёл ещё и безликим…       «Будто эта ситуация не была бы достаточно трагичной и без этого», — всегда было проще списать дрожь рук на холодные дуновения ветра.       Забыть, что она сейчас делает.       Бросить тело в реку.       Убежать как можно дальше от Сяньлэ.       Но отступать было поздно.       «Ребёнок достоин подобающего погребения, Су Цзинжу. Не лишай его этой малости из-за трусости», — мир никогда не был более чётким и ясным.       Су Цзинжу подняла чистую ткань к чужому лицу и…       Вздохнула с облегчением: голова была вся в крови, но хотя бы лицо, казалось, сохранилось в почти первозданной форме. Сняв скрывающие большую его часть бинты и аккуратно убрав кровь с остывающей кожи, она только убедилась в этом.       Но была поражена новым осознанием — детское лицо навечно застыло в выражении ужаса.       «Этот жестокий-жестокий мир…»       Прикрыв на секунду глаза и смахнув со щёк слёзы, Цзинжу огладила чужую щёку и постаралась улыбнуться.       Она будет нести воспоминания об этом мальчике всю оставшуюся жизнь.

***

      Открыть глаза снова было удивительно.       Потому поражённый недавней смертью и последующим… пробуждением, Хун далеко не сразу понял.       У него нет тела.       И, самое смешное, глаз не было тоже.       Если проклятый было совсем не жалко, — в другой ситуации Хун даже обрадовался бы избавлению, — то за второй, чёрный, было немного грустно. Однако всё это уже не имело значения — тела-то нет, какая разница, есть ли у него вообще глаза.       Размышления были прерваны совой. Та, презрительно сверкнув взглядом в сторону Хуна, — Хун в тот же миг захотел взять камень побольше и!.. — ухнула и с мерзким уханьем исчезла в листве.       Хун был в лесу. Он легко узнал в нём Безмрачный, находящийся прямо у ворот столицы.       Оставалось только гадать, что Хун здесь делает.       Он не смог упокоиться — это очевидно.       Его тело бросили здесь?       С очередной вспышкой гнева Хун легко признал — это не было бы чем-то удивительным. Но он бы отомстил.       «Мало того, что сдуру убился, так ещё и зря», — Хун негодовал. Будь у него тело — несомненно надул бы впавшие щёки в обиде.       «Допустим, я не дождался платформы, — Хун действительно хотел испортить Праздник фонарей хотя бы кому-нибудь ещё. — Но ведь все всё равно должны были быть в ужасе, верно?»       Что-то подсказывало: «Нет, сопляк, ты и здесь в проигрыше».       Хун не знал, кричать от ярости или плакать.       И ощущение тяги куда-то было отличным поводом сбежать.       Точка назначения была совсем близко. Тем не менее по прибытии на место Хуну было не до размышлений — буквально, все мысли вылетели из его отсутствующей — ха! — головы.       Кто-то — красивая цзецзе, — готовила тело Хуна к погребению.       Она обращалась с его изломанным трупом так бережно.       Хун и при жизни-то был тем ещё уродом, но после смерти всё было куда хуже. Он и сам едва мог смотреть на это.       Но цзецзе была так ласкова.       Она отдала Хуну своё ханьфу — и он мог узнать дорогую одежду, когда видел её.       Цзецзе плакала по нему.       И глядя на чужую вымученную улыбку…       Беспризорник всегда мог узнать сокровище, когда видел его.       …Если слёзы не застилали глаза.