Последняя сигарета

      Есть только два обстоятельства, которые волнуют Чимина сейчас: Юнги, который выглядит лучше произведения чертового искусства, и его грандиозный план, так что ничто не способно испортить его настроение. Почти ничто. За всем этим существует еще одно крохотное и досадное недоразумение: кажется, абсолютно все в этом офисе с самого начала были в курсе, кто такой Мин Юнги и зачем он здесь — кроме, разумеется, самого Чимина. Он был так сосредоточен на его обворожительной заднице, губах и сережках-цепочках что вообще выпал из реальности.       Мин Юнги — дьявол.       Когда утром за чашкой своего прогорклого кофе Чимин с энтузиазмом и неподдельным негодованием рассказывал Намджуну о том, что выскочка из Тэгу — на самом деле ебучий топ-менеджер, он встретился лишь с каким-то странным кряканьем и смеющимся взглядом. Намджун, черт бы его побрал, знал с самого начала. Еще там, в курилке, в самый первый день, когда Чимин не спал сутки и пытался совладать с гоном, с ломкой, желанием трахаться, убивать и черт знает чем еще — Намджун знал.       Он, блядь, думал, что Чимин все это время был в курсе.       Намджун так и сказал: «старичок, я думал, ты в курсе».       Никотиновая абстиненция — это такая ловушка, в которую ты попадаешь, когда решаешь отказаться от курения. Сначала твои легкие наполняются  кислородом, и эта базовая, казалось бы, возможность дышать кажется тебе блядским открытием. Мерцательный эпителий — та часть дыхательных путей, которая покрыта волосками и микроскопическими ресничками, — начинает восстанавливаться, запускается регенерация слизистой бронхов, и в этот момент мозг врубает защитные механизмы на полную мощность. Сперва тебе постоянно хочется то ли отлить, то ли набить свое брюхо. Потом — появляется раздражительность. За ней приходит подавленность, головокружение и скачки давления. О, будь готов к тому, что твое сердце начнет захлебываться, пытаясь качать кровь, и тебя будет бросать в жар примерно каждые двадцать минут — охуенные ощущения, стоит признать, что-то среднее между состоянием прихода от ЛСД и гипертонией.        Самое поганое происходит в первые трое суток: мозг настолько в расфокусе, что концентрация падает практически до нуля. Добавьте сюда недосып, гон, регулярное переутомление и звенящие яйца, и вы получите просто невероятной силы невроз. Намджуну стоило проявить чуткость прежде, чем делать нелепые предположения.       А еще ему стоило проявить чуткость, прежде чем нести хрень про разбитое сердце и влюбленности. Они живут в двадцать первом веке, разве любовь все еще существует? Кажется, это что-то настолько же устаревшее, как пейджеры. Или факс. Бесполезный ебучий хлам, который романтизируют только подростки и городские сумасшедшие.       Любовь — это мировой наеб похлеще антиникотиновых пластырей. Простая химическая реакция, инстинкты, необходимые для поддержания популяции и размножения, на которые набросили пуха всякие унылые соплежуи. А Чимин размножаться не собирается — он собирается бросить курить и занять свое законное место.       Поэтому он приезжает в ресторан без двадцати восемь — один, Юнги сказал, что доберется самостоятельно, — и тратит сорок минут на бесполезное ожидание. Когда к нему подходит официант и предлагает напитки, Чимин только раздраженно шипит сквозь зубы что-то вроде: «спасибо, я жду своего спутника».       Юнги опаздывает, и единственная причина, по которой Пак способен закрыть на это глаза — в том случае, если Юнги слишком долго подбирал наряд, чтобы удивить альфу.       Город за панорамными окнами переливается огнями иллюминации, в глубине зала оркестр играет какую-то нудную романтическую хрень, столики, покрытые белыми скатертями, изящно сервированные, стоят на почтительном расстоянии, и кучка услужливых официантов, которых не отличить друг от друга, в одинаковых формах с галстуками-бабочками и серебристыми крошечными подносами вальсируют между рядов. Все именно так, как он себе представлял — безупречно. Зал погружен в интимную, расслабляющую атмосферу полумрака, и окутан приглушенным гулом чужих разговоров.       И когда Юнги появляется, когда он входит в ресторан с грацией хищной кошки, на ходу поправляя волосы, когда он оборачивается, сверкнув крошечными гвоздиками в ушах, Чимин от нетерпения приподнимается со своего места. Юнги, вопреки его ожиданиям, одет просто, но дорого: шелковый брючный костюм черного цвета и тонкая серебряная цепочка на груди. Никаких броских деталей или ярких акцентов — он сдержан и внешне и, судя по всему, внутренне. — Мило, — говорит Юнги, осматриваясь, когда Чимин галантно отодвигает для него стул.       И делает это чертовски безэмоционально, с видом истинного психопата, отсекающего куски освежеванной плоти от своей бездыханной несчастной жертвы.       Чимин давится воздухом, и кровь с такой силой бьёт его по вискам, что огни ночного Сеула за панорамным окном размазываются рябью в одну сплошную, продольную ярко-оранжевую линию. Он щурится и трет свою шею, хмыкая.       Очень, блядь, мило.       Если вы когда-нибудь задавались в своей жизни вопросом «Как одним словом унизить Пак Чимина?» — мало ли, зачем это было вам нужно, засранцы, — то вам определенно стоит взять у Юнги парочку мастер-классов. — Наверное, было непросто отыскать самое клишированное заведение в этом городе? — Юнги открывает меню, скучающим взглядом пробегается по первой странице и поднимает его к Чимину, расплываясь пространной, блуждающей и какой-то почти загадочной улыбкой, — И, кстати, цветы в офисе тоже были милыми. Правда, я больше люблю лилии, а не розы. Они слишком переоценены.       Чимин тяжело сглатывает. Не то чтобы это входило в план.       Нет, он, разумеется, предвидел, что ебучее божество останется таким же язвительным и самодовольным, — но он рассчитывал на несколько другую реакцию, когда вытряхивал последние воны из своей кредитки. — Учту на будущее, — отвечает Чимин, и его ослепительная улыбка постепенно становится натужной и пластиковой.       Юнги подпирает подбородок рукой, ухмыляясь. Он смотрит Чимину в глаза, — прямо и не мигая, всего секунду, но этого хватает, чтобы Чимин на мгновение разучился дышать. От Юнги пахнет ненавязчивым парфюмом и высокомерием, легкой надменностью, хрипотцой в голосе и, блядь, сексом. По спине снова прокатывается лавина града, — настолько холодного, что обжигает. Приходится сильнее вжаться в стул.       Да он же, блядь, издевается. — Не уверен, что в будущем эта информация тебе пригодится.       «Будет неловко, если он разобьёт тебе сердце».       Улыбка, которую Чимин пытается изобразить на своём лице, если честно, больше напоминает оскал. Или невротический припадок. Юнги выглядит настолько же впечатленным, насколько Чимин выглядит собранным прямо сейчас — то есть, блядь, нихрена. Совсем нет. Ни капельки. На сотню ебаных процентов — весь его вид говорит о том, что он сделал Чимину великое одолжение своим чертовым появлением. И это бесит и заводит одновременно.       И музыка, фешенебельный лакированный рояль в самом тёмном углу, вдруг начинает звучать не расслабляюще — о, нет, теперь эта чертова мелодия кажется издевающейся и тревожной как «Пляска смерти» Сен-Санса. Чимин с ужасом обнаруживает, что его ладони сковывает странный, очень неожиданный тремор, и чтобы скрыть это маленькое, непонятно откуда взявшееся недоразумение, сцепляет руки в замок. Ему вдруг очень отчётливо кажется, что Юнги видит его насквозь, предвидит каждый шаг, что он всегда впереди и что... — Добрый вечер, желаете аперитив?       Чимин поворачивается и видит придурка в приталенной форменной жилетке и галстуке-бабочке. Сомелье. Улыбающийся дежурной, услужливо-мерзкой улыбкой. Он выглядит так, как будто его сгенерировала нейросеть, любезно кланяется и аккуратно подает им винную карту.       И это в секунду возвращает Чимина в то сладостное, невероятное ощущение контроля и азарта. У него есть план. Четкий. Выверенный. Рабочий. Небольшая заминка в самом начале не считается — сработал эффект неожиданности. У Юнги была привилегия в виде его сексуальной ауры и этого томного голоса, который выбивает у Чимина из-под ног почву.       Он готовится взять реванш своими заученными фразами про баланс кислотности, маленькие холмы, Гран Крю и дубовые бочки. Он уже открывает рот, готовясь произвести на Юнги впечатление, когда звучит: — «Ле Бланшо» 2017-го года, пожалуйста, — Юнги даже не касается винной карты, — от Домена Ларош, — говорит он мягко, но властно, — если оно у вас, конечно же, есть. Можете подать сразу.       Сомелье кланяется еще раз, сверкает рожей и удаляется, предчувствуя потенциально хороший чек и щедрые чаевые. А затем — карамельный лисий прищур становится шире, опаснее. Юнги прекращает растягивать губы в улыбке. Его лицо делается непроницаемым, каким-то пустым, уставшим. Он без особого интереса расправляет салфетку, и когда поднимает глаза, Чимин вдруг видит в них какое-то вселенское разочарование. — Ладно, теперь, когда с прелюдией покончено, давай обозначим границы, — говорит Юнги тихо и сдержанно, но вместе с тем почти жестоко и холодно. — Чего ты всем этим, — он обводит помещение взглядом, — пытаешься добиться? — Не понимаю, о чем ты, — все еще силясь сохранить остатки самообладания, бормочет Чимин. — Разве я не могу пригласить на ужин красивого омегу в знак симпатии? — Ты? — Юнги ухмыляется, — Нет.       Им подают вино и закуски — и на эти минуты, в течение которых официант расставляет приборы и блюда, повисает то самое ебучее молчание, от которого пробирает озноб до самых костей. Это невыносимо.       Невыносимо.       То, как Юнги смотрит на него, заставляя что-то внутри рушиться. Это похоже на грозу в штиль на море. Яркие всполохи молний, разрезающие полотно неба, раскаты грома, всплески воды и — вдруг — одичание, спокойствие. Чимин вырос у моря, там, где солёный прибрежный ветер приносит с востока волны и морскую пену, и сейчас, когда он смотрит в глаза Юнги, ему кажется, что начинается буря, потому что воздух становится избыточным и тяжёлым. — И на будущее, — когда они снова остаются одни, Юнги подцепляет на шпажку кусок сыра с плесенью, заинтересованно пялится на него, покручивая, — шпионить за мной — изначально было хреновой идеей. Просто паршивой. Самой тупой, на какую ты только был способен. Я здесь не для того, чтобы забрать твое место, но ты сам рискуешь лишиться его без посторонней помощи.       Блядство.       То, как быстро меняется температура собственного тела, заставляет Чимина прерывисто выдохнуть. Ещё минуту назад его окатывало ледяным потом, а сейчас — нечем дышать. Внутри разгорается пламя, температура подскакивает, и он чувствует противную пульсацию прямо в висках.       Никотиновая абстиненция. Абстиненция. Скачки давления, головокружение, жар. Дело не в Юнги. Нет-нет-нет.       Это же... не может быть правдой? Ебучее божество блефует. Умело, виртуозно, садистски, но блефует. Черт бы его побрал. Напыщенный мелкий ублюдок. Дьявол.       Юнги задумчиво покачивает в руке бокал, и он однозначно может видеть, как на лице Чимина сменяется одна эмоция за другой. Твою же мать. — Чонгук сказал мне в тот же день, — Юнги просто очаровательно, мать его, хлопает ресницами, — так что, те распечатки... знаешь, они прошли через некоторую редактуру и правки, — впервые за вечер его смешок звучит таким настоящим, полным странного озорства, не вымученным и не фальшивым, — клянусь, это было очень весело. Ты ведь до недавнего времени не догадывался, кто я такой, верно? Кто тебе рассказал? — Бывший муж, — тихо хрипит Чимин.       Он тянется за своим бокалом — срочно нужно смочить горло, чтобы не выглядеть еще более жалко, — и делает один большой жадный глоток. — Впечатляет. Я думал, ты догадаешься сам. — Юнги окунает очередной кусок сыра в мед, — Знаешь, что еще забавно? Ты просто не представляешь себе, с какой скоростью разлетаются слухи в офисах. Даён с поразительной достоверностью пересказывает ваши диалоги с Ким Намджуном.       О, блядь, боже, нет.       Иисус всемогущий. Так вот, почему этот ублюдок все время подсаживается так близко в кафетерии. Чимин ведь думал, что Даён просто запал на него. Вот же мудила. — Ты, кажется, собирался трахнуть меня?       И Чимин все еще молчит, как последний болван, потому что весь его план, кажется, трещал по швам с самого начала.       Юнги знал. Боже, он изначально все знал, и ему доставляло это удовольствие — он был так счастлив наблюдать за тем, как загоняет Чимина в ловушку. Напыщенный, самодовольный, заносчивый и... просто невероятно сексуальный. Красивый и властный настолько, что Чимин задыхается, глядя на него и впервые за эти долгие месяцы не думает о сигаретах, амбициях, своих жалких планах. Все, на чем сконцентрировано его внимание — это Юнги.       Юнги. Он, только он, и его невероятные пальцы, сжимающие ножку бокала.       Чимин фантазировал о том, как Юнги наступил бы ему на яйца — и, кажется, он уже делает это прямо сейчас. — Чимин-щи, — говорит Юнги мягко, — все это очень... очевидно. Букет, который стоит как половина зарплаты твоего ассистента, ресторан, расположенный, кстати, в одном здании с отелем. Ты ведь наверняка зарезервировал люкс, верно? — Юнги прерывается на крошечную паузу, чтобы сделать глоток, и смотрит поверх ободка своего бокала на Чимина острым, как скальпель, взглядом. — Мне просто любопытно, на что ты рассчитывал? Что я напьюсь, растрогаюсь, как пятнадцатилетний мальчик, и подпишу приказ о твоём назначении прямо на этой салфетке?       Черт. Ну, если говорить прямо, то примерно чего-то подобного Чимин и ждал. Может быть, за исключением пары деталей, но Юнги буквально только что прочитал его мысли. И уж точно Чимин не ждал, что его размажут, как дерьмо по асфальту, — что самое главное, без особого труда или желания. Просто — как прихлопнуть надоедливого комара. Вся бравада, вся эта донельзя спланированная осада, его превосходство, в конце концов, — все это оказалось так просто разрушить. Легко и играючи, Юнги даже не приложил усилий.       И что самое удивительное, смешное и одновременно пугающее — Чимин все еще его хочет. Так сильно, что это похоже на агонию. Так мучительно, что на фоне этого желания никотиновый голод кажется детским капризом. До помешательства. До трясучки.       Блядь.       Юнги наклоняется ближе, через стол, и это ощущается чем-то интимным, но Чимин видит в его глазах, в зрачках, затопивших радужку, в крошечной мимолетной улыбке — слабо теплящийся огонек интереса. Как будто он наконец-то нащупал то, что искал. Что-то теплится в уголках его глаз — что-то неуловимое, крошечное, и вдруг весь воздух в лёгких становится плотным и пружинящим, как желе. — Ты и правда решил, что я так примитивен? — Спрашивает Юнги, и хотя его голос все еще звучит отдалённо, даже прохладно, Чимин вдруг чувствует новый виток разгорающегося в нем любопытства. — Или ты настолько отчаялся? — Отчаялся, — повторяет Чимин задумчиво; он тянется за своим бокалом с усмешкой проигравшего, и, помедлив, прикусывает губу, — это хорошее слово.       Ему хочется рассмеяться, хлопнув в ладони, словно он какой-то злодей из комикса, которого Бэтмен, Робин, Человек-Паук и Вуди Вудпекер вместе взятые прижали к стенке, но он не может.       Как же, сука, хочется рассмеяться.       Десять чёртовых лет — кошмарно долгих лет он лез вон из кожи, тащил проекты, сидел в офисе до глубокой ночи, зашивался и не вылезал из стресса. И все это ради того, чтобы сидеть сейчас здесь и понимать, что он все равно облажался. Облажался, мать твою. Да у Чимина, кроме этой работы, нихрена больше нет. Кроме работы и помешательства на своём боссе, чтоб его, ебучее совершенство. — Я знаю, — теплая мягкая ладонь Юнги опускается поверх ладони Чимина.       Его голос все еще тихий, но теперь он звучит оглушительно, и это так неожиданно, что Чимин издает какой-то нервный нелепый смешок. Ему кажется, что все происходящее — лихорадочный, хаотичный и трагикомичный сон. И, если честно, он чувствует себя таким измотанным, что готов прямо сейчас поднять флаг капитуляции над головой, принявшись им размахивать и кричать: «Ты победил, Мин Юнги!», лишь бы этот дьявол во плоти не выкинул еще что-нибудь болезненно-унизительное. Сколько тузов он умудрился припрятать у себя в рукаве? — Я видел все твои проекты и отчеты еще до того, как сел в самолёт до Сеула, — Юнги понижает тон, и теперь он почти мурлычет.       Черт подери, только этого не хватало. — Что? — Твои показатели — лучшие в компании за последние три года. Я приехал сюда на два месяца, чтобы вытащить отдел из той задницы, в которую её загнал прошлый руководитель, и передать его в руки единственного человека, который идеально для этого подходил. Так я считал.       Бокал Чимина останавливается на полпути к его рту. Юнги улыбается одними глазами. — Тебе нужно было просто делать свою работу, Чимин, — он убирает руку, откидывается на спинку стула, словно ни в чем не бывало, и пожимает плечами, — и немного подождать.       Тяжелое, неподъемное осознание обрушивается на Чимина бетонной плитой и размазывает его окончательно. Он инстинктивно тянется за его рукой, — резко, секундно, почти не задумываясь, на автомате, и вдруг — как же, блядь, тупо — теряется. Потому что Юнги, черт бы его побрал, не смотрит на него с жалостью, не смотрит с триумфом или надменностью. Он просто смотрит. И это херовей всего.       Никотиновая абстиненция. Заместительная терапия. Феномен Баадера-Майнхоф. Ломка. Ломкаломкаломка.       Черт.       Его план — это паршивый кусок цветастого целлофана из ближайшего супермаркета.       Тонкая хрупкая пленочка, полупрозрачная, натянутая, расползается в стороны эластичными ровными пятнами, как от щелчка зажигалки. Расползается, источая зловоние гари. Расползается, вспыхивая, и тут же гаснет, обугленная и уродливая. Что-то внутри обрывается и, блядь, вызывает это поганое чувство, от которого становится горько и кисло на кончике языка, — отвращение. Мерзкое, гадкое, запредельное, и оно плещется, как пенные волны у подножия обрыва, и бурлит, бурлит.       Вот вам шутка: когда бросаешь курить, твой мозг настолько отключён от реальности, что ты вообще нихрена не соображаешь. Потому что все, чем заняты твои чертовы мысли, — это бесконечное, некотролируемое и необузданное желание и голод, голод, голод. Непрекращающийся голод. И вот ты сидишь с бокалом дорогого вина посреди пафосного ресторана, с зализанными волосами, в дурацком пиджаке, который вдруг начал давить в плечах, обливаешься потом, и думаешь, — да ты, блядь, уверяешься с каждой секундой все больше, — что ты законченный последний мудила.       Чимин опускает веки, — тяжёлые, налитые свинцом, и впервые в жизни не знает, что ему стоит говорить или делать. Его молчание — это и есть ответ.       Юнги — как непреодолимый рубеж его жалкой зависимости. Как новая форма рабства. Трансдермальная терапия для последнего неудачника. Подотрись своей гребаной самооценкой, ублюдок, потому что теперь она больше ни на что не годится. И в этом — какая-то поломанная и больная ирония. Чимин сражался с ветрянными мельницами так отчаянно, что не заметил, как сам же поднял клубы пыли.       «Ты идиот, Пак Чимин?».       «Будет неловко, если он разобьёт тебе сердце».       Юнги подзывает официанта с таким видом, будто не втоптал Чимина только что в грязь, и закрывает счёт — и это последний гвоздь в крышку гроба. — Полагаю, вечер окончен, Чимин-щи?       Он говорит спокойно и ровно, а Чимин... он вдруг впервые видит перед собой не ебучее божество, не объект вожделения и даже не выскочку из Тэгу. Он видит перед собой человека — немного уставшего, немного печального, и безбожно, до ужаса безоружного. — По крайней мере, та его часть, которую ты спланировал, — Юнги поднимается из-за стола и выжидает несколько убийственно долгих секунд прежде, чем снова заговорить: — но если захочешь что-то исправить, — он задерживает на Чимине взгляд, — моя машина внизу.       Этот тон, голос, взгляд исподлобья, весь образ Юнги, каждый жест — Чимин так слаб. Господи, как же он слаб. Как наркоман на пороге передвижного медицинского центра в ожидании новой дозы. Он колеблется — недолго, до тех пор, пока фигура Юнги не скрывается за раздвижными дверями, пока он не оставляет за собой только горьковатый шлейф недосказанности, и тогда Чимин срывается с места.       Не потому, что у него есть гениальный план. Не потому, что он знает, что делать. Просто это вдруг кажется единственной его настоящей потребностью, необходимостью — как та самая последняя сигарета, после которой приходишь к мысли: «пора завязывать с этим дерьмом».