Последняя сигарета

      Бросить курить — это как переживать унижение.       Снова, и снова, и снова.       Сначала тебе кажется, что ты все предусмотрел, во всем разобрался, и ты говоришь себе: «проще простого, даже ребенок справится». В тебе так много этой решимости, что она кажется непоколебимой, железобетонной, и ты вдруг обнаруживаешь, что способен едва ли не на все в этом мире. Проблема в том, что обычно в этот момент ты основательно накурился, и твой организм не испытывает дьявольской ломки, центральная нервная система в порядке, мысли собраны и структурированы, и ты не провел еще ни одной минуты без никотина в крови.       Вот вам еще один термин из бизнес-литературы: ошибка новичка.       Это первая точка отсчёта в бесконечной системе координат твоих заблуждений. С неё все начинается. Когда ты думаешь, что бросить курить — просто, это может значить только одно: вероятно, ты еще не пытался.       Проходит несколько часов или даже дней прежде, чем ты начинаешь испытывать потребность, но пока ты еще не начал, пока еще не ощутил ее каждой клеточкой своего тела, ты пребываешь в священном неведении, в чёткой убежденности, что тебе под силу. И вот потом, когда самый первый капилляр внутри глазного белка взрывается кровоточащим микро-вулканом и изливается наружу, а ты сидишь на толчке с перекинутым через плечо галстуком, тебе начинает казаться, что тебя застали врасплох. Потому что ты чувствуешь себя уязвленным, пойманным и, что самое главное, совершенно нелепым. Кислород попадает в легкие как инородное тело, и его хочется выхаркать вместе со своими бронхами прямо под ноги, пока в груди отчаянно чего-то не достаёт — вдруг так ощутимо, так полно, так безапелляционно, что вся твоя уверенность уплывает вместе с дерьмом в сливную трубу.       Затем ты обнаруживаешь, как трясутся руки. Затем мысли о сигаретах вытесняют все остальное, и ты можешь думать только о куреве. Затем ты испытываешь постоянную бесконечную лихорадку. Весь мир, вся твоя убогая бесполезная жизнь сокращается до точки, елозит вокруг одной-единственной параноидальной мысли. Ты избегаешь курилок, но одновременно с этим мечтаешь там оказаться. Большой никотиновый монстр, истекающий едкими липкими смолами возвышается над тобой, открывает злоновонную пасть с капающей слюной и выдыхает в лицо, хрипло посмеиваясь. Он поймал тебя в ловушку, из которой не вырваться, и тебе больше нечем крыть. Остаётся либо переждать унижение, признать тот факт, что ты зависимый и жалкий, либо совершить моральный суицид, добежав до ближайшей табачной лавки в агонии, находу вытаскивая из своего портмоне мятые купюры трясущимися пальцами.       Жалкий, жалкий, жалкий.       Психо-физическая зависимость — это состояние, которое превращает тебя в безвольный овощ без самоконтроля. Ты больше ничего не решаешь, ха-ха, какая ирония. Ведь все начиналось с того, что у тебя были амбиции. Неоправданно-грандиозные. Ты, кажется, считал себя ебаным победителем? Так вот, для тебя есть новость, мудила: ты нихрена не победил.       Правило номер один: пошёл ты нахуй. Твоё тело тебе не принадлежит. Твои мысли — белый шум. Ты с гордостью выбрасываешь пачку в мусорное ведро, а потом ползаешь на коленях, чтобы достать ее обратно.       Так что, бросить курить — это как пережить унижение. И вот Чимин, блядь, знает об этом, как никто другой.       Он знает об этом, потому что арендованая тачка Юнги стоит целое состояние, потому что он ведёт ее уверено и плавно, слегка сжимая кожаную оплётку с грубой прошивкой, и огни ночного Сеула пляшут на его лице разноцветными бликами-всполохами, преломляясь через лобовое стекло. Чимин вжимается в велюровое сидение, мягкое, словно бархат, и чувствует себя идиотом. Все уже сказано — и это паршивей всего.       Юнги не выглядит как тот, кто упивается своим превосходством. Не выглядит победителем. Он выглядит тем, кто ставит условия. И в этом — его главное оружие и главная сила. Эта целостность, эта абсолютная, какая-то даже почти невозможная власть завораживает. В самой тёмной глубине она прорастает в нечто новое, уродливое, пугающе-прекрасное. Восхищение. Такое осязаемое, что это заставляет напрячься. В чувство, для которого у Чимина нет никакого названия, которое вдруг прорастает из центра груди, как семечко, давшее первый побег.       И Чимин думает: нет. Только не это.       Они доезжают до гостиницы в полной тишине, и на удивление она выглядит простой и уютной — без лишнего пафоса: чисто, просторно и светло. В холле им любезно улыбается омега за стойкой регистрации. Чимин следует за Юнги молчаливой тенью. Он не уверен, зачем это все, — вероятно, Юнги собирается уничтожить его до конца. Вероятно, он хочет стереть его в порошок, не оставив даже мокрого места. И, блядь, в этом нет никакого смысла — Юнги уже сейчас просто пинает труп. В любом случае ясно одно: он на сто ебаных процентов в состоянии это сделать. А Чимин на сто ебаных процентов готов принять абсолютно все, что Юнги может ему дать. И даже не потому, что Юнги растоптал его, а потому, что Чимин, кажется, именно в этом и нуждался.       В номере свежо и прохладно — окно распахнуто настежь, впуская ветер, и лёгкая занавеска широко развевается в такт его порывам, разлетаясь по небольшой и скучно обставленной комнате призраком. Пахнет бергамотом, древесным лаком и совсем немного уличным смогом, а еще — одиночеством, типичным для одноместных гостиничных номеров. С высоты десятого этажа все еще отчётливо слышен гул улицы, и это помогает оставаться в трезвом уме. Совсем немного.       Щёлкает выключатель. Юнги проходит вперед, на ходу снимает пиджак, небрежно отбрасывает его в сторону, оставляет ключ-карту на высоком и узком кофейном столике, и открывает дверцу мини-бара, чтобы ненадолго зависнуть в раздумьях. Чимин ждёт своего уготованного распятия со смутным трепетом. С предвкушением. Юнги, Мин Юнги, чертово божество, гребаное произведение искусства, непривычно обычный, даже почти домашний, стоит перед ним на расстоянии пары метров, и комната вокруг него лишена роскоши и мишуры. Лишена помпезности, дизайнерской пошлости, так что дешевкой себя чувствует именно Чимин.       Не то чтобы у него было время что-то анализировать: он был слишком занят тем, что пытался осознать свой грандиозный, фееричный провал. Теперь и этот костюм, и запонки, и даже начищенные туфли кажутся ему непомерно неуместными, напыщенными и безвкусными. И, вероятно, он не самый лучший человек. Вероятно, он заслуживает звания последнего засранца, но Юнги — чертово божество — стоит перед ним задумчивый и спокойный, и Чимин уверен, что ничего прекраснее он не видел в жизни. — Виски? — спрашивает Юнги, оборачиваясь к нему с бутылкой в руках, и вдруг — о, боже — цокает языком, — если ты так и будешь стоять у двери, я подумаю, что ты готов сбежать в любой момент.       В целом, недалеко от истины. Уголки губ Чимина изламываются в усмешке. Юнги расслабленно ведет плечом, подхватывает со стойки бокалы, и взглядом указывает Чимину на кресло. Это ощущается, как приказ. — Ты получишь то, что ты хочешь, — в его голосе что-то зловещее, что-то глубокое, обещаюшее, когда он разливает виски по бокалам, и это ощущается почти медитативно, — но только так, как этого захочу я.       Чимин пытается собрать себя обратно в кучу, говорит себе: «ну же, придурок, достань свой ебучий язык из задницы, он ведь всего-навсего самый потрясающе красивый омега на свете». — И чего же ты хочешь? — Тебя, — Юнги пожимает плечами, — настоящего.       А потом вдруг: — Ты не помнишь меня? — говорит он и отчего-то выглядит уязвимым.       Весь его таинственный, магический и нездешний образ в секунду рушится, словно его сметает упругой хлесткой волной такой разрушительной силы, что дребезжат оконные стекла. Щеки Чимина обдает жаром, обдает ветром из распахнутого окна, обдает пряным и настойчивым омежьим феромоном. Он хмурится, делает шаг навстречу — неторопливый, выжидающий, и в полумраке гостиничного номера все встаёт на свои места.       Маленькие искусанные губы, прокуренный голос, сережки-цепочки, очки в нелепой оправе, копна непослушных волос, дрожащие бедра. Голос, этот мурлычащий голос над ухом — сладкий и густой, как тянучка. И пальцы, сжимающие стекло бокала. Пальцы, прикосновения которых пускают по венам электрический разряд. Холодные, как ледышки, порхающие мотыльками над кожей. — Что? — Чимин принимает в руки протянутый бокал виски, делает большой и жадный глоток, жмурясь.       Догадка, на секунду мелькнувшая где-то на периферии, кажется то ли абсурдной, то ли ошеломительной. Юнги перед ним прекрасен — открытый, спокойный и пугающе, запретно желанный. Чимину хочется его поцеловать. Хочется коснуться его, провести по щеке костяшками, убрать волосы от глаз, чтобы жадно всмотреться в его фарфоровое лицо.       Юнги клонит голову набок, подаваясь вперед, прикусывает нижнюю губу, — Чимин пялится на этот маленький жест, как загипнотизированный.       На мгновение касание к распаленной коже ощущается обжигающим через ткань рубашки. Юнги сжимает плечо Чимина, проходится ладонью ниже, к предплечью, и отстраняется всего на несколько сантиметров. Это действие вызывает желание снова приблизиться. — Вам стоит напрячь память, Чимин-щи.       Кусочки пазла рассыпаются вдребезги. Привычка кусать губы и морщить нос, крошечные родинки, рассыпанные созвездиями под скулой... Чимин почти не слышит, что Юнги говорит, но чувствует — кажется, на все сто ебаных процентов чувствует, как колотится в груди сердце. — Тот новогодний корпоратив, — хрипит он, — три года назад. Это был ты?       Юнги не отвечает сразу. Он отстраняется, отворачиваясь, и тепло его ладоней растворяется на коже, как дымка, бесследно гаснет. Чимин интуитивно следует за ним — хочется так, что голова идет кругом. Он обхватывает Юнги со спины, мягко, почти ласково и ненастойчиво, просто обвивает свободной рукой вокруг талии, удерживая на месте. Юнги прижимается спиной к его груди так, словно только этого и ждал. Набирает воздуха. — Но... — Чимин непонимающе хмурится, и ему внезапно не хочется, чтобы Юнги поворачивался к нему, — почему я не узнал тебя?       Это вопрос, который не требует ответа — Чимин обращается скорее к себе, хаотично, лихорадочно прокручивая в голове ту их первую встречу в офисе. Взгляды, ухмылки, неловкая возня и попытки Чимина привлечь внимание. Он загнал Юнги в угол. Боже, придурок. И он был в бешенстве: гон, недосып, невроз, и его должность увели прямо из-под носа. Конечно же, он не узнал.       Тогда, в ту ночь, он напился так, что даже не помнил собственное имя, и все смешалось: голоса, лица. Юнги запомнился ему не образом, запомнился чувством — успокоения, тишины и еще чем-то странным, похожим на ощущение, когда возвращаешься после долгой поездки домой. Чувством, что все на своих местах. Впервые, пожалуй, в жизни.       И Юнги был другим — не холодным мраморным изваянием, не величественным божеством, неприступным, опасным и контролирующим — нет, тогда он сидел на грязном асфальте в джинсах, тянулся к рукам, глупо и пьяно хохотал и постоянно дул губы. Он не был... топ-менеджером. Чимину ни за что не пришло бы это в голову. — У меня тогда выдался просто отвратительный год, — тихий выдох щекочет Чимину шею, — я расстался с парнем. Это должна была быть короткая интрижка после развода, но она затянулась на полтора года. И я был совершенно разбит и хотел только забыться, — мягкие волосы, пахнущие естественным феромоном омеги и шампунем лезут Чимину в рот, когда Юнги делает глоток виски, но это совсем не смущает, — поэтому я приехал в Сеул. Не хотел торчать в Тэгу совсем один.       Его голос звучит глухо и непривычно мягко, и это рождает в груди новый виток того странного пугающего чувства, которое распространяется бензиновым пятном по беспокойной глади самообладания. Один неверный, лишний жест, и оно заполонит ее целиком. Юнги делает этот жест — откидывается головой на плечо Чимина так, что теперь он может видеть его нахмуренные брови, кончик носа и половину щеки. Приходится отставить бокал, чтобы обхватить Юнги обеими руками. — Я почти ничего не помню о том вечере. Помню только, что наткнулся на альфу возле бара. Кажется, его только что бросил муж, и он выглядел чертовски... — Юнги поворачивает голову, облизывается, и у Чимина мозги плавятся, когда их взгляды пересекаются, — потерянным. И мне захотелось его спасти. Или спастись самому. — Я напился, как свинья. — Я тоже, — Юнги усмехается, качнув головой, — мы не называли друг другу имен. Просто пили и целовались, а потом оказались в отеле, все это было так... безрассудно. — Было охрененно, — выдыхает Чимин ему в макушку.       Он скользит руками вдоль талии, оглаживая, сжимает сильнее, ощутимее, спускается к бедрам, и нежный струящийся шелк чужих брюк холодит ладони. — Было потрясающе, — отзывается Юнги тихо, пока Чимин ловит их отражение в зеркальной вставке шкафа-купе, — утром я ушёл. Подумал, что так будет лучше.       Чимин сильнее сжимает руки на его талии, утыкается носом в шею, чтобы вдохнуть запах — такой знакомый и одновременно совершенно новый. Он помнит этот запах — теперь так ярко, так оглушительно, что вдох получается неровным, прерывистым, жадным. Он, блядь, искал его в каждом омеге, которого пускал в свою постель за эти три года, и каждый раз разочаровывался. Все было не то. Не то. Не то.       Не то. — Я искал тебя несколько месяцев. Я даже имени твоего не знал, — глухо отзывается Чимин, прижимаясь губами к его шее, и слова вибрируют на коже Юнги, — блядь, даже не помню, чтобы видел твою фотку на корпоративном сайте. — Моей фотографии там лет пятнадцать, — смеется Юнги, — Знаешь, что произошло потом? — Мм? — Чимин мычит, поднимаясь руками выше, к груди, чтобы прижать ближе.       Юнги медленно, очень медленно поворачивается в кольце чужих рук, опускает ладони на его плечи, и смотрит прямо в глаза — серьезно, даже немного строго. — Я встретил тебя здесь. И даже не сразу узнал. Ты был другим, — он снова прикусывает губу, и его зрачки становятся широкими, затопляют радужку и дрожат, — ты оказался набитым бессердечным болваном. Совсем не похожим на того человека, которого я запомнил. Я просто, — он делает паузу, словно пытается подобрать слова, — я разочаровался, Чимин.       Последние слова шёпотом тонут в их тяжёлом горячем дыхании, но звучат громче любого крика.       Чимин ощущает себя законченным долбоёбом. — Поэтому я хотел, — Юнги улыбается устало и очень печально, — я так хотел разглядеть, что там, за этим фасадом из амбиций и самовлюбленности. Я хотел увидеть, какой ты настоящий. Хотел снова тебя узнать.       Никотиновая абстиненция. Психо-физическая зависимость. Заместительная терапия для последнего неудачника.       Раз — руками вверх от талии к напряжённым лопаткам.       Два — глаза в глаза, в которых вселенская, бездонная усталость напополам с надеждой.       Три — кожа к коже, на одном дыхании, в одном ритме, где-то между унижением и покорностью.       Это ломка.       Чимин касается большим пальцем его скулы, поглаживает медленно и изучающе, словно пытается сам себя убедить в том, что не все еще потеряно. Однажды Юнги стал для него спасением, глотком воздуха, — он был так запредельно, так бесконечно от него далек, он был единственным светлым, да, пусть пьяным, но все-таки единственным стоящим воспоминанием за последние годы — драгоценным. Потому что в ту ночь Чимин чувствовал себя живым, настоящим, мучительно чувствующим.       Они смеялись до хрипоты, сидя на парапете, и Юнги хотел сливочное мороженое, макколи, целоваться и трахаться; и Чимин не мог на него насмотреться. В ту ночь он не мог отвести взгляд, и дело было не только в их общей усталости и тоске, разделенной честно напополам, дело было в том, что с ним Чимин был собой — не прятался за своими амбициями и злостью. Он просто был — и Юнги тянулся к нему потому что чувствовал то же самое. — Настоящий я, — медленно шепчет Чимин, убирая прядь волос за ухо Юнги, — мудила и неудачник. У которого нихрена нет, кроме этой работы. Который потратил семь лет на несчастливый отвратительный брак, и теперь боится отношений, как огня. Который не может бросить курить. — Он замолкает, чтобы сделать последний вдох перед своей окончательной капитуляцией. — И который сходит с ума по тебе.       Это правда — самая честная, на какую он был способен. И где-то в подкорке отчаянно бьётся желание испариться, исчезнуть, раствориться, как дым. Потому что это финальный рубеж — Чимин сдаётся. Не от унижения, не от проигрыша. Он сдаётся, потому что рядом с Юнги это ощущается единственно правильным.       Минута, в течение которой длится это напряжённое молчание, кажется невыносимой. Чимин ждёт чего угодно: язвительных насмешек, холодного безразличия, пренебрежения, ждёт, что Юнги разочаруется в нем окончательно. Эта правда — белый флаг, поднятый над головой, как символ полного подчинения. Теперь Юнги может делать с ним то, что захочет, и Чимин действительно готов принять от него все, кроме этого почти нежного, мягкого и по-доброму простого объятия, в которое Юнги окунает его с головой. — Кажется, теперь узнаю, — шепчет Юнги.       Это ломает окончательно — Чимин выдыхает с облегчением, со всепоглощающей благодарностью, тянется к нему. Тянется доверчиво и осторожно, словно пробуя на вкус нечто забытое, и когда его губы касаются губ Юнги, их дыхание смешивается, и долгий, наконец-то успокоенный выдох звучит в унисон. Юнги отвечает — и Чимин понимает, что окончательно пропал в этом омеге.       Они целуются не жадно, не голодно, совсем не так, как это было в конференц-зале после встречи с японцами — Юнги целует его откровенно и до щемящего восторга мучительно трепетно, чувственно. Мокро ведёт языком по нижней губе, приподнимаясь на носочки, чтобы поравняться, закидывает руки на плечи и едва слышно, задушенно стонет. Чимин вкладывает в поцелуй все, что у него осталось: свое раскаяние, свое тихое, отчаянное обожание. Он путается пальцами в волосах Юнги, притягивая его ближе, рвано и прерывисто выдыхает, и позволяет ему вести. Снова. Словно извиняясь за то, каким оказался мудилой, будто это может стереть три потерянных года и недели этой нелепой и бессмысленной войны.       Они отстраняются друг от друга, тяжело переводят дыхание и утыкаются лбами. В глазах Юнги — влажный блеск и отражение огней ночного города. — Ты заноза в моей заднице, Пак Чимин, — выдыхает он. — Звучит, как комплимент, — в тон ему, так же тихо отвечает Чимин, — потому что задница у тебя охуенная.       Юнги приглушенно смеётся, и этот смех, тихий и настоящий, горячо резонирует там, в груди, отдается колкой вибрацией, распирающей легкие. Он толкает его в грудь — мягко, по-кошачьи, так осторожно, что Чимин чувствует, как слабеет перед ним с каждой секундой все больше, и когда Юнги обхватывает обеими руками его лицо, когда снова тянется за очередным поцелуем, Чимин не выдерживает, и тянет его к кровати.       В тишине гостиничного номера слышно только их тяжелое дыхание и шорох ткани. Юнги медленно стягивает с Чимина пиджак, седлает бедра, позволяет себя касаться, выгибаясь навстречу. Его ладони скользят Чимину под рубашку, и короткие ногти царапают крепкий живот, дразня. Это не просто касание — это признание, это прощение. Освобождение. Юнги импульсивно выдыхает, и Чимин не понимает, как мог ненавидеть его, как мог быть таким невыносимым засранцем, не разглядеть в Юнги то, в чем больше всего нуждался. — Ты дрожишь, — хрипло произносит Юнги, пока развязывает узел галстука.       Пальцы Чимина, застывшие на его бёдрах, прошибает коротким импульсом — несильно, его заряда хватило бы разве что на щелчок зажигалки, чтобы выбить искру.       С каждым поцелуем, с каждым новым касанием к напряжённым мышцам из Чимина словно на живую вытаскивают щипцами его болезненную злость и желчь, заполонившую до самых краёв разбитое сердце. Юнги заставляет его разбиваться вдребезги, а затем собирает из руин по кусочкам, наполняет жизнью и смыслом. Он вселяет ему между ребер что-то живое, трепетное и теплое, и с ним удивительно спокойно и легко чувствуется, ощущается, дышится. Они не торопятся: Юнги выдыхает куда-то в шею Чимину, они помогают друг другу избавиться от остатков одежды, и Чимин впервые видит его перед собой таким уязвимым, что его хочется защитить — прижать ближе и жарче, оставить на нем свой феромон, но не присвоить, нет, — согреть, успокоить. Холодные пальцы омеги удивительно ярко ощущаются одновременно с горячими губами, и на этом контрасте Чимин сходит с ума.       Это похоже на пьянящий, концентрированно-чистый воздух — тяжелый, избыточный от кислорода, плотный, горный, — когда каждый вдох отзывается внутри расширяющимся давлением, болезненно врывается в легкие, забитые никотином и городским смогом, и обжигает. Каждый вдох болезненный, но исцеляющий — и дыхание замедляется.       Юнги нависает сверху, он тихо шепчет Чимину на ухо: — Закрой глаза.       Прохладная ткань вызывает толпу мурашек, — Чимин касается запястий Юнги, ощупывает его пальцы, откидывает назад голову. Юнги завязывает его глаза собственным шелковым галстуком, лишая зрения, и все происходящее сейчас превращается в одно бесконечно-сладкое ощущение.       Это больше не подчинение, это просьба довериться.       Трансдермальная терапия — это когда твоя кожа превращается в губку, впитывает касания, впитывает утяжелившийся феромон, впитывает поцелуи и ощущение того, как язык мокро и настойчиво скользит вдоль разгоряченных мышц. Чимин приподнимается на локте, слепо вытягивает руку вперед, и вдруг чувствует, как его пальцы обхватывает горячий рот Юнги. Он посасывает фаланги, мягко прикусывает, и одновременно с этим опускается на Чимина одним нетерпеливым движением, и в нем так мокро, горячо и узко, что это фантастически.       Простыни под ними нагреваются и плавятся. Юнги действительно ведёт — не жёстко, как предполагал Чимин в своих чёртовых фантазиях; он ведёт мягко и ласково, позволяя Чимину чувствовать себя каждым нервным окончанием своего переполненного агонией тела.       Чимин скользит ладонями по его обнаженному телу, исследует каждый сантиметр кожи. Он целует его ключицы и плечи, помогает двигаться в этом тягучем и до безумия ровном темпе, слегка надавливая на мягкие, влажные бедра, так, чтобы Юнги садился на него до упора, и вплетается в непослушные волосы, прижимая к себе так крепко, что становится жарко. Он покрывает его своим запахом с головы до ног, увлекая в поцелуй, и мажет зубами по тонкой коже на шее, прикусывая совсем осторожно. Чимин не может видеть его лица, но каждый нерв в теле прошивает от трепета, когда он опрокидывает Юнги на спину, наваливается сверху, не прекращая двигаться внутри его горячего тела, и целует везде, куда только удается дотянуться. Ноги Юнги так хорошо ощущаются скрещенными за его спиной, что он с ума сходит, когда они идут на второй заход, не прекращая ласки. В конце концов, Юнги приходится отпустить, когда он он до того выбивается из сил, что засыпает на плече альфы.       Чимин впервые за несколько лет не тянется к пачке сигарет после секса; он впервые за несколько лет засыпает на удивление быстро и легко, потому что запах Юнги проникает под кожу, заполняет легкие, и Чимин утыкается носом в чужую макушку, дышит полной грудью, и даже не помнит, как проваливается в спокойный глубокий сон.

***

      Утром Чимин просыпается до того, как сработает будильник, потому что становится жарко, — Юнги не выпускал его из крепкой хватки своих рук всю ночь. Альфа улыбается, целует его в щеку, осторожно укладывая на соседнюю подушку (роль которой всю ночь занимали его плечо и грудь) и переворачивается на другой бок, чтобы доспать честно положенные ему часы. Он почти проваливается в сон, а потом сознание простреливает вспышка воспоминания: резкая, яркая, болезненная.       Он заторможенно скользит взглядом по номеру. На полу разбросана их одежда, недопитый виски в свете утреннего солнца рассыпает янтарные отблики на журнальном столике, с соседней подушки доносится тихое посапывание.       Чимин запоздало осознает, каким жалким он вчера показал себя перед Юнги.       «Мудила и неудачник».       Боже, блядь.       Иисус всемогущий, какой же он идиот. Да над ним же просто посмеялись, а потом использовали, как... как резиновый член, чтобы окончательно уничтожить. Он даже не понял.       Он даже, черт возьми, этого не понял. Не понял. Ха-ха, уебок даже не осознал, что самостоятельно прыгнул под бульдозер.       Жалкий, жалкий бесполезный мудак. Просто законченный идиот.       Сначала Юнги насладился тем, как умыл его в ресторане, затем притащил сюда, выложил карты на стол — и это был гениальный ход. Потому что Чимин потерял бдительность, и вывалил все свое дерьмо перед ним, как полный неудачник. Наложил в штаны и станцевал.       Блядь.       И это было красиво и жестоко одновременно. Это было унизительно — не в моменте, нет, в моменте Чимину казалось, что то, что с ним играют в эмоциональный эксгибиционизм — это адекватно. Это, блядь, нормально. Это в порядке вещей! Да нихрена это не в порядке.       Тупой и жалкий уебок с раздутым эго.       Чимин собирает свои вещи с пола, и его руки ходят ходуном. Бляшка ремня звякает, когда он поднимает брюки с пола. Ебаная железяка. Пошла бы она нахрен. Рубашка, пиджак, галстук — блядь, галстук. Все еще завязанный петлёй точно по диаметру его головы. Чимин так и стянул его ночью.       Боже.       Его туфли, громоздкие и неудобные, сидят на ноге хлипко, как будто кто-то справил в них нужду. И дверь гостиничного номера захлопывается слишком громко. И лифт едет просто до безобразия медленно. Это чертово утро просто не может быть хуже. Чимин вдавливает кнопку первого этажа, прижимает к груди мятый пиджак, все еще хранящий запах Юнги, и жмурится, впиваясь в щеку изнутри зубами.       Блядь. Блядь!       Все, что ему нужно — одна сигарета.       Одна сигарета. Одна ебучая сигарета. Чтобы прийти в себя, выдохнуть, успокоиться. Чтобы разобраться с тем, как действовать дальше. Что делать со своим унижением. Всего одна сигарета. Черт.       Руки дрожат мелко и неприятно. В ботинках хлюпает его раздражение.       И первое, что Чимин делает, когда выскакивает в шумное, гадкое, тошнотворное утро — сворачивает прямиком к табачному магазину.