Here comes the sun

Запись №30 «Когда на протяжении двух месяцев ты видишь одни и те же физиономии, то мир начинает малость раздражать. И нет, я это не о Ёнджуне, он не в счет. Мы впятером, как я писал в записи под номером 28 (наверное, я и сам уже не особо помню), укрылись в домике в Кванджу, тут местность напоминает сельскую, пускай и до оживлённых районов рукой подать, но спать стало спокойнее. Хотя, знаете, спится лучше уже с месяц. Я перестал заострять внимание на том, что подле нас ходят далеко не такие же люди. Это ли не смирение? О! Теперь у нас с хёном отдельная комната, Тэхён сам пожертвовал самом хорошей спальней в помещении для нас. Он милашка, пускай и ведёт себя как злая белка, знаете, потому что запасливый очень и шустрый. Я бы хотел общаться с ним вне апокалипсиса. Кажется, что он в любом случае считал бы меня надоедливой занозой в заднице, но из-за своего большого сердца держал бы в кругу близких друзей. Если бы не эпидемия, то мы с хёном сейчас были бы на Чеджудо в отпуске. Жаль, конечно, что все так вышло. И никаких вертолетов со спасателями, как в тех фильмах про конец света. Мне кажется, что спасать нас никто не планирует вовсе. Держат тут, ждут пока подохнем либо от вируса, либо от голода. Я никогда не верил в Господа, потому что живя в приюте при церкви, где тебя эксплуатировали далеко не в добрых намерениях во имя святого долга, верить в доброго старца на небесах — последнее, что приходит в голову. Его нет. Люди сами довели себя до такого состояния, нечего скидывать все радости и беды на небеса. Что-то я начал угнетать. Не знаю, к худу или к добру, просто предчувствие странное. Ёнджун сказал, что я просто устал, думаю, что он прав. Он всегда прав. Я его люблю.»

***

      Сколько нужно прожить в изоляции от привычного тебе устройства окружающей действительности, чтобы начать сходить с ума?       На самом деле хватит и нескольких часов.       Тэхён бросил ту девочку на парковке на верную смерть рядом с ее обратившейся матерью. Нормы морали и нравственности уходят на задний план, когда дело доходит до выбора между спасения собственной шкуры и жизни незнакомца. А Тэхён чертов моралист.       Поэтому во второй раз он спас Кая и оступился вновь.       Считается ли убийство инфицированного человека за такое же убийство, как если бы он убил кого-то в своей повседневности?       Но он спасал Кая.       По крайней мере он помог хотя бы кому-то. Тот обратившийся был плох и без ножа в спине, который ему вонзил Тэхён в приступе нарастающей и неконтролируемой паники и животном страхе, что он потеряет единственного человека, которого он встретил в тот день.       Кай его боялся. Или остерегался, не важно. Первые пару недель после произошедшего уж точно, пускай и рассыпался в благодарностях каждое утро и при любом удобном случае. От этого Кан чувствовал себя тем еще самозванцем.       На роль лидера их небольшой команды больше бы подошел Чхве Субин. Тэхён думал о нем сутками напролет. Это отвлекает. Когда ты концентрируешься на одном объекте, изучаешь его со всех сторон, отмечаешь положительные и отрицательные качества, к слову, последних у Субина и нет, а страх присущ здоровым людям, так что его приплетать нельзя. Чхве выслушивал все его мысли, был чем-то вроде дневника Бомгю, только живым. Если Кан не доживет до какого-то нового отправного пункта, то обязательно попросит Субина перед своей кончиной, чтобы тот смог встретиться с родителями. Интересно, они уже похоронили Тэхёна? Вряд ли. Хотя, может отец со своим холодным нравом уже убедил маму в том, что их сын явно не жилец.       Его помешательство началось еще в момент прослушивания утренних новостей, когда ведущий начал странно заикаться, а затем связь и вовсе оборвалась. Теперь у них нет и электричества. Это действительно было делом времени.       Он начал думать в троекратном размере. Голова постоянно прибывала в состоянии «готовность к катапультированию». Самоуничтожение происходит изнутри.       Он плохо спит. Точнее будет сказать, что теперь он борется со сном, потому что образы, приходящие к нему в царстве Морфея пугают похуже смерти, гуляющей за окном.       Пугало и то, что парни все еще полагались на него, говорили что-то о его гениальном мозге, о непоколебимости. — Это же не я. — Может тебе стоит начать вести что-то по типу дневника, как делает это Бомгю? — подает идею Субин, которому наверняка осточертело сидеть подле него третий час к ряду, выслушивая скопившиеся в больной голове МЫСЛИ, такие же больные, как и их носитель. Тэхёну даже не пришлось заражаться вирусом, чтобы заболеть потерей рассудка. — Всем тяжело, нужно уметь как-то себя отвлекать, иначе мы все в конце концов выживем из ума. Кай часто плачет по своим сестрам и родителям, Бомгю не отходит от своего Ёнджуна ни на шаг, тот тоже старается не отлипать от него, — продолжает Чхве, смотрит не в глаза, он заглядывает глубже, может, в попытке узреть душу и прочую нематериальную чухню, о которой пишут в тех романах. — Я наслаждаюсь твоей компанией и стараюсь побыть с тобой подольше, потому что видно и невооруженным глазом, что я не жилец. У меня от прошлой жизни остались тысяча и одно сожаление, страх нереализации и какое-то легкое отчаяние. А теперь все те проблемы кажутся такими неважными, они просто меркнут на фоне происходящего пиздеца. Не стал айдолом? Пфффф…! Не стал зомби? Вот это здорово, вот это повод для гордости!       Тэхён смеется.       Так громко, нервно и небрежно. Наверное и заразительно, ведь отчего же тогда Чхве Субину смеяться с ним в унисон.       Может, это сумасшествие уже переросло в массовое помешательство, потому что если задуматься и вспомнить последние недели, то можно прийти к выводу, что с рядом с Чхве он становится не тем Тэхёном, который кричит в голове от раскалывающегося черепа из-за переполняющих его мыслей. Голова в определенный момент становится чистой, словно белый лист, еще не оскверненный красками полоумного художника. — Я не хочу, чтобы ты умер, — вдруг говорит он и все встает на свои места.

***

      Мир совершил откат во времени. Их мир. Потому что Ёнджун уверен, что за пределами Сеула, ладно, может и Кореи в целом, все было хорошо. В это хорошо они попадут вместе с Бомгю и остальными, потому что ребята неплохие, очень даже хорошие, если так подумать. Он к ним привык, как не привыкал ни к чему. Словно и не было у них другой жизни. Каждый абстрагируется по своему.       Стоит в таком случае сказать Бомгю о том, что он читал его дневник и знает все его содержимое? Он не уверен, что поступил этично и что-то в этом роде, но разве младший не сам зарекался о том, что собирается опубликовать данные записи после того, как они выберутся?       Мамы нет, дома тоже нет. Думать об этом тяжело, неестественно странно, потому что скажи ему, что он потеряет родительницу из-за чертовой зомби-эпидемии, а узнает об этом в личном дневнике своего парня, из-за его тревожных записей о том, как он БОИТСЯ рассказывать ему об этом. Ёнджун покрутит пальцем у виска.       Осень в этом году началась не с покупки нового шарфа и пальто, не с эстетичной пешей прогулки на работу с латте в руке и желтой, опадающей листвой, приятно шуршащей под подошвой. Осень началась с запаха гнили и страха, въевшегося в каждую пору его тела. Ёнджун не помнил, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Даже сейчас, в этом заброшенном парке, окруженном покосившимися деревьями и увядшей травой, одиночество не приносило умиротворения.       Он бродил по аллеям, некогда полным смеха и детских голосов, а теперь — безмолвным свидетелям упадка. Пальцы сжимали обрывок ткани от старого шарфа – единственного напоминания о прошлой, нормальной жизни. Мысли неотвязно возвращались к Бомгю, к его дневнику, к тем строкам о матери. Тяжело было представить, как младший держит все это в себе, скрывая боль под маской улыбки. Шаг за шагом, он прокладывал себе путь сквозь густые заросли, словно пытаясь найти ответ в самой природе. Но парк молчал, храня свои собственные, мрачные секреты. Повсюду — лишь тени прошлого, отражавшиеся в мутной глади заброшенного пруда.       Ёнджун остановился, присел на покосившуюся скамейку и закрыл глаза. Он представил себе другую осень, ту, которую они никогда уже не увидят. Яркие краски, уютные кафешки, беззаботные разговоры. В тот момент он почувствовал острую, невыносимую тоску по потерянному. Но слезы не пришли. Остались лишь холод и пустота.       А, кстати, упырей он не видел уже больше недели. От этого становилось еще хуже. Вдруг все подохли уже, а они впятером остались тут совсем одни. Вот шоу будет.       Но Кай сказал, что во время своей вчерашней вылазки за чем-нибудь съестным он видел человеческие фигуры вдалеке, а двигались они неестественно и крайне нерасторопно.       Интересно, а что с той крышей университета, на которую захаживал Бомгю с мелким, когда они еще обитали около метро, практически в центральном районе? Парни говорили, что оставили там послание выжившим. Отсюда идти далеко, он и за несколько часов не дотопает в одну сторону, а по темноте ходить сродни самоубийству. Он еще не настолько отчаялся.       Когда ты начинаешь бояться любого шороха и колыхания веток в радиусе десяти метров, то не на шутку становишься заложником собственного изменяющегося в геометрической прогрессии сознания. Изменился не только мир вокруг, но и они сами.       Это заметно, даже если смотреть на того же Бомгю, взбалмошного в обычной среде обитания, который горазд был пропадать вне дома, любил и ценил прогулки в одиночестве после тяжелого рабочего дня. Ёнджун всегда позволял ему насладиться одиночеством, стоило выпускать пар, да и сам старший иногда выбирался куда-нибудь без парня: с друзьями или в одиночку, иногда с мамой.       Сейчас же он чувствует эту надвигающуюся опасность. Первобытный страх, ранее запрятанный на уровне безусловного, вырвался наружу, подкрепленный тяжелыми вздохами товарищей по выживанию.       Бомгю лип к нему жвачкой на ботинок. Не отходил ни на шаг. Конечно, он не мог так поступить. Терять страшно, теперь у них вообще никого нет кроме друг друга. Можно такими темпами считать за семью их мелкую группу, под предводительством Кан Тэхёна, единственного, держащегося более-менее. Хотя, теперь они все более-менее.       Плакучая ива, посаженная в конце аллеи, где сейчас находится Ёнджун, слезы сдерживать не умела никогда, такое вот дерево — чувствительное. Ёнджун посмотрел на плакучую иву и вдруг ощутил, как сочетаются его эмоции с этим деревом. Оно также потеряло что-то важное — корни были глубоко в земле, но листву сносило с ветром, и она не могла удержаться. Так и он, пытаясь сохранить равновесие в этом мире, где все превращается в хаос. Он чувствовал, что его собственные корни ослабли, и без опоры вокруг него существовало лишь беспокойство. Ощущение безысходности накатывало снова и снова, как волны, поглаживая набережную.       Может он просто хочет, чтобы кто-то пожалел, утешил?       Ёнджун сидел на скамейке, уставившись на плаксивое дерево, чьи ветви, словно траурные ленты, свисали до земли, цепляясь за увядшую траву. Парк, некогда ухоженный уголок Сеула, теперь превратился в руины забытого мира: тропинки заросли сорняками, высохшие фонтаны покрылись пылью и грязью, размытой из-за недавнего дождя, а в воздухе витал запах прелой листвы и чего-то гнилостного, напоминающего о разложении. Деревья стояли частично облетевшие, их стволы исцарапаны когтями или ветками, а в пруду, где раньше плавали утки, теперь колыхалась мутная жижа с плавающими обломками — бутылками, обрывками одежды. Это место давило на него, как тяжелый камень на грудь, заставляя каждую мысль эхом отражаться в пустоте. Изменившаяся реальность не просто окружала — она проникала внутрь, перекраивая привычные шаблоны мышления, превращая осторожность в паранойю, а надежду в циничный шепот.       Он встал и пошел дальше по аллее, шаги хрустели по опавшим листьям, каждый звук отзывался в голове как предвестие беды. Раньше одиночество в парке было роскошью, временем для размышлений о работе, о Бомгю, о планах на вечер. Теперь оно жрало изнутри, перепрошивая сознание на выживание: каждый шорох ветра казался топотом упырей, каждый тенистый куст — укрытием для смерти.       Ёнджун поймал себя на том, что сжимает нож в кармане, хотя вокруг никого.       Мир сломал его, заставив видеть угрозу везде, даже в воспоминаниях. Тоска по маме, про которую он узнал из дневника, теперь не просто боль — она эволюционировала в ярость на этот апокалипсис, который отнял все, переписав его эмоции на язык страха и мести. А кому собственно мстить? Стечение обстоятельств. Просто им не повезло оказаться не в то время, не в том месте.       Детская площадка, расположенная в паре десятков метров, яркая и пустая, казалась такой сюрреалистичной на фоне полуголых деревьев и безлюдных дорожек. Здесь, в этом некогда радостном уголке, реальность давила сильнее всего — она шептала, что детство кончилось навсегда, а с ним и вера в стабильность. Ёнджун представил, как Бомгю бегает здесь ребенком, и эта мысль кольнула, как нож. Сознание перестраивалось: из мечтателя он стал охотником, где каждая прогулка — разведка, а дружба — единственный якорь в хаосе. Но даже якорь ржавеет.       Он повернул обратно, к их укрытию, чувствуя, как парк высасывает последние силы. Изоляция от старого мира длилась месяцы, но сумасшествие подкрадывалось незаметно, меняя не только мысли, но и душу. Теперь Ёнджун не просто выживал — он перерождался в кого-то нового, кого сам не узнавал. И это пугало больше, чем зомби.       Бомгю, сиротливо сидевший на порожках их нового жилища, выглядел таким крошечным и на самом деле похудевшим. Хотелось заключить в объятия и никогда больше не отпускать, шептать, что все образуется, что они выберутся или их найдут.

***

      Бомгю поднял взгляд, едва заметив приближение старшего. Его щеки слегка покраснели от холодного осеннего воздуха, а губы дрогнули в слабой улыбке, полной усталости и тревоги. Глаза смотрели испуганно и доверчиво одновременно, будто ища подтверждения, что всё ещё существует надежда среди разрухи и распада.       Ёнджун сделал глубокий вдох, стараясь удержать нахлынувший поток эмоций внутри. Неловко уселся рядом с младшим, прижавшись плечом к плечу, и ощутил, как тепло их тел постепенно вытесняет леденящую пустоту парка. Они долго молчали, прислушиваясь к шелесту листьев и собственным мыслям, наполненным болью и растерянностью. — Ты прочитал мой дневник, — тихо произнес Бомгю, не отрываясь взглядом от горизонта, словно желая скрыть своё смущение. — Прости… Мне было сложно говорить…       Ёнджун медленно кивнул, чувствуя комок в горле. Как объяснить этому парню, насколько больно осознавать, что твоя мать умерла именно в такой чудовищной ситуации, когда тебя самого отделяют сотни километров дорог, заброшенных зданий и опасностей? Что важнее — собственное горе или поддержка младшего? — Всё нормально, малыш, — голос дрожал, выдавая слабость, которую Ёнджун предпочёл бы спрятать подальше. — Я понимаю, почему ты не говорил. Иногда легче записать, чем выговорить вслух. Но теперь мы знаем правду, и нам предстоит жить с этим. — Прости, — тихий шепот проходит лезвием по коже, вызывая встревоженные мурашки.       Бомгю осторожно коснулся руки старшего, пальцы неуверенно скользили по ладони, оставляя лёгкое ощущение тепла. Казалось, его прикосновения могли вернуть утраченное доверие и поддержку, но они оба знали, что жизнь изменилась безвозвратно. Настоящее заменило собой прошлое, и возврата назад уже не было.       Они замолчали вновь, глядя вдаль, где солнце погружалось за горизонт, окрашивая небо в огненно-красные оттенки. Этот закат, казалось, символизировал конец одной эпохи и начало другой, неопределённой и страшной. Мир больше не был прежним, и никто не знал, каким станет будущее.       Ёнджун подумал о своём прошлом, о днях, когда он спокойно ходил на работу в студию, пил кофе с учениками-танцорами и мечтал о будущем с любимым человеком. Эти воспоминания стали болезненной нитью, связывающей его с миром, которого больше не существовало (?). Было трудно смириться с тем, что мама, друзья, знакомые, возможно, погибли в первые дни эпидемии, оставшись лишь призрачными образами в памяти. Ему хотелось верить, что впереди ждёт нечто лучшее, но сомнения грызли сердце, лишая покоя и сна. Время тянулось бесконечно, наполняясь тревогой и ожиданием новых угроз.       «Мы переживём это, — подумал Ёнджун, прижимая Бомгю ближе к себе. — Пусть мир рухнул, пусть завтра наступит ужас, но сегодня мы можем почувствовать себя людьми».       Дверь за спиной открывается, а торчащая лохматая голова Тэхёна с недовольным и помятым выражением лица, поворачивается из стороны в сторону, а затем он опускает свой взгляд на сидящих парней на ступеньках. — Чего это вы? — спрашивает он, привлекая внимание. — Я пробежался по округе, принес еще консервированных баклажанов из того ларька. оказывается, в подсобке были запрятаны еще банки, — кивает Ёнджун на лежащий у ног увесистый рюкзак, набитый всем, что он смог унести. — Один что ли ходил? — как-то недоверчиво спрашивает, переводя взгляд на Бомгю рядом, как бы намекая на то, что младший не особо любит расставаться со своим парнем и на пару мгновений в нынешней обстановке. — Мне нужно было проветриться. Все чисто. Даже странно, неужто они… ну, попрятались по щелям или вообще собрались всей гурьбой в одном месте?       Зомби ведь и правда нигде не было видно уже несколько дней. — Понять бы, что ими движет, — бормочет под нос Бомгю, прислоняясь еще ближе к своему парню, хотя казалось бы ближе уже некуда. — Голод? — поднимает бровь Кан. — Не знаю, остался ли у них разум или что-то типа, но исходя из моих наблюдений в первые дни они были намного резвее и агрессивнее. — Всё, давайте на сегодня забудем о зомби, — раздраженно цыкает Ёнджун, приподнимаясь, держа за Руку Бомгю. — Пойдемте в дом, помимо консервированных салатов я притащил кое-что еще.       На клич Тэхёна в их незамудренной кухне пришли и Кай с Субином, которые уже третий день пытаются что-то придумать с радио, которое лежало в домике, когда они сюда перебрались. Казалось бы, что ответы рядом. Нужно только поймать волну. — Я завтра иду в город искать антенну, ерунда это всё, сигнал на эту не словить, — с непривычным запалом и решимостью говорит вошедший Субин, присаживаясь рядом с Тэхёном за стол. — А у нас тут дорогущий коньяк, — кивает тот на стеклянную бутыль на столе. — Ёнджун-хён вроде за едой ходил, хотя… Я бы хотел выпить. — Ну, спирт вроде имеет целебные свойства, зальем внутрь, авось и душу подлатает.

***

Запись №30.1 «Ну, если коротко, то наш сухой закон закончился, не знаю, почему до этого мы не думали о таком вот варианте проведения вечера. Еще и в кои-то веки собрались все впятером не чтобы обсудить зомби и прочую вселенскую несправедливость. Я почти не пил, да и не берет меня алкоголь особо, но стало легче. Хёна разносит с пары стопок, так что он спит на моих коленях головой своей уставшей. Света нет, а вот воду еще не отрубили, может горе-экономисты в правительстве реально что-то делают, а не трясутся от страха из-за упадка налогов и гибели сотен тысяч налогоплательщиков. Завтра выедем в город, нужно что-то решать с радио-волной, может, рации прихватим. Думаю, что в центре обстановка иная, нежели тут. Всё-таки мы намеренно передислоцировались от того места. Интересно, а что с теми надписями на крыше университета, которые мы с Каем оставили? Хочется верить, что выжившие есть. Мы тут все начинаем потихоньку параноить: Хюнин выходит из укрытия крайне редко и никогда один; Тэхён мало спит, нет, мы все спим не особо хорошо, но, черт возьми, у Кана черные круги под глазами и дергается он как те зомби! Ёнджун никогда не был НАСТОЛЬКО задумчивым и молчаливым, его же не переговоришь обычно. Ну, хоть Субин все такой же странный и несуразный, как и в нашу первую встречу полтора месяца назад (полтора же? я уже и перестал считать дни, как-то все бессмысленно) Но у меня все еще плохое предчувствие.»