Here comes the sun

      Это было на третьем году в старшей школе, на уроке литературы, если выражаться точнее. Проверять уже совершеннолетних учеников на моральные принципы и прочее альтруистическое дерьмо было очень даже в стиле их учителя-литератора, которому ложку в рот не клади, дай детишкам какую-нибудь замудренную темку.       Бомгю на той неделе, к несчастью заболел и провалялся частично в лазарете и частично в своей комнате, которую он делил еще с двумя пацанами, один из которых был его возраста, а другой на три года младше. В общем, ничего он не написал и не сдал, а потом было некогда. Выпускной, экзамены, поступление, Чхве Ёнджун. Последний, к слову, получил за это же задание девяносто баллов за глубину содержания и минус десять за грамотность. Запись №31 Думаю, что в школьное время я был более чем беззаботным дурачком с замашками отстраненного странного типа с последних парт, с которым мало кто общался из-за его личной жизни и «семейных» обстоятельств. В кавычки занес, потому что не было семьи, а значит и обстоятельств тоже не было, верно? Я не знаю, особо не жалуюсь, другой жизни не знал, сравнивать не с чем. Ёнджун маячил перед глазами сколько я себя помню. Из нас двоих он более навязчивый и липучий, возможно, со стороны всё кажется наоборот. Но мы оба прекрасно все знаем и главное помним. Радует, что каждое воспоминание связанное с ним не уходит со временем в то фрейдовское бессознательное, а остается в сознании и периодически проецируется, заставляя вновь испытать те эмоции. Я ведь был неприрученным и неотесанным, злился без причины, смотрел на него с прищуром непонимания. На самом деле подпускать близко не хотелось никого. Особенно Ёнджуна. Я сдался не сразу, держал оборону до последнего. Упорства и упертости мне не занимать, приют закаляет в этом вопросе. Сначала хён просто здоровался со мной на детской площадке в начальной школе, нам было по семь и восемь, и как будто я мог совершенно спокойно не строить из себя хрен знает кого. Но всякий раз, когда за ним приходила милейшая женщина с такими же лисьими глазами и пухлыми губами, ласково зазывала свое чадо, что неохотно копалось в песочнице, то и дело поглядывая на сидевшего в одиночестве меня на краю качели, я хотел разреветься. Ну, возможно, мне стоит забрать слова из абзацев выше обратно. Я не завидовал до момента нашей с ним встречи. Потом Ёнджун начал таскать с собой игрушки и добродушно ставить их возле меня, как бы делясь. Я считал, что он точно решил поиздеваться над тихоней сироткой, у которого ни мамы, ни машинки. А дальше мы подрались. Мне было двенадцать, и несправедливость начала давить с неожиданного для меня бока. Это был удар под дых, не иначе. Чхве Ёнджун уже тогда все для нас обозначил, даже запихнул то стремное сердечко с собакой в ящик с валентинками в школе, за что, собственно, и получил в нос за школой. Вот такой ответ на милое подростковое признание. Ну, знаете, меня понять тоже можно! Я был воспитанником приюта при храме, молитвы, как мантру читал перед сном и каждой контрольной, а этот мало того, что неумышленно хвастался мамой, всякими вещичками и свободой воли, так еще и целоваться полез после того, как я проехался своим кулаком по его очаровательному детскому лицу с еще не ушедшими щечками и небольшими высыпаниями. Плюсы были, мы встречаемся с того злосчастного дня и я, вообще-то, ни сколько не жалею. А что до того сочинения? Думаю, что я созрел, да и ситуация соответствующая, не могу дать гарантии в том, что смогу покинуть город даже самому себе. А страшно ли умирать? Не знаю. Но знаю то, что мне есть кого терять. И оставлять свою половину в этом гнилом месте даже рядом с нашими новоиспеченными товарищами по выживанию не хотелось. Я жадный, особенно до Ёнджуна и его времени. Но… Думаю, что если со мной все же что-то случится, то он справится. По крайней мере, он уже знает о маме, поэтому моя ноша явно стала легче. Я сегодня та еще тряпка с нотками графомании, наверное, нехватка общения побудила меня на такие вот изощрённые методы коммуникации с… А с кем собственно я говорю? Если не выйду, то надеюсь, что мой дневник сможет отрастить ноги и убежать в руки цивилизации, дабы прославить меня как тех мертвых творческих сынов, по типу Ван Гога. Я не молился уже лет так 13. На самом деле это правда много, возраст перевалил за четверть века, а двадцать седьмой день рождения хёна мы отпраздновали тут, в узком кругу с малознакомыми людьми, которых можем сейчас назвать семьей и в окружении бродячего вокруг нас вируса в человеческом лице. Он сказал, что это было очень экзотически, по крайней мере такого не было ни у кого и сам он навряд ли повторит сей перформанс. Жаль, что приготовленный мной сверток остался в нашей квартире. Я очень хотел чтобы он получил мой подарок. Это было символично и, наверное, важно. Но не сейчас. Сейчас уже ничего не имеет значения, кроме сохранности наших последних дней рядом. Поэтому я перестал считать дни, а затем и часы. Время теперь имеет совсем другой характер. Карательный. Ладно, еще никто не помер, чтобы писать это скомканное, похожее на завещание нечто. Зря бумагу перевожу.»       Захлопнув книжонку с присущим для нее приглушенным хлопком, Бомгю выпрямляет наконец спину и тяжело вздыхает. Не работают уже ни хваленный квадрат, ни 4-7-8, да и диафрагмальное дыхание кажутся такими бесполезными на фоне общей катастрофы. Что действительно грустно, так это разряженный телефон со скаченными любимыми песнями и отсутствие наушников. Субин с Тэхёном приволокли бог знает откуда проигрыватель и с десяток стареньких пластинок, еще в день, когда они уезжали из центра города в это место. И запираются иногда под звучание гитары то Брайна Мэя и легкоузнаваемый глубокий голос почившего от неприятной венерички солиста Квин, то под легкие мелодии Битлз. Очень уж они любят до дыр заслушивать ту солнечную композицию.       «Это уже саундтрек к нашему выживанию»(запись №24) — как-то раз написал Бомгю, когда приевшиеся строки сами начали играть в его голове, подвергнувшейся бессонницей и остальным пиздецом, что накрыл его за последнее время. «Я паранойю»(из записи №26).       Было неловко, когда он понял, что дневник кто-то трогал. А список подозреваемых крайне мал. Он точно знал, что ни Каю, ни Субину это не то чтобы не интересно, но те были слишком правильными и неловкими для того чтобы прикасаться к чему-то настолько личному и сокровенному. А Кан Тэхён уже видел все полезные доводы и выводы, сделанные Чхве насчет природы зараженных.       Рано или поздно Ёнджун прочитал бы строки его записной книжки. Да и нет в этом ничего запретного, тем более, что сам Ёнджун был чуть ли не в каждой строчке, абзаце и в отдельно посвященных ему записях.       На самом деле ждать подвох и носить при себе мысль о том, что всему хорошему суждено так или иначе получить свой конец — это то, с чем Бомгю живет сколько себя помнит. Может, такой вот пессимистичный настрой не вяжется с его дурашливыми выходками и по-детски наивным поведением, с которым он предстает перед всеми, кто не Ёнджун, но по крайней мере с такой философией ты относишься к происходящему с тобой с большим трепетом. — Ты выглядишь так, будто что-то произошло, — голос Кая выбивает его из астральной колеи, заставляя поднять голову. — Что-то случилось? — Пока еще нет. — А должно…? — с недопониманием спрашивает тот, присаживаясь рядом, прямо на пол, прижимая колени к себе, обхватывая их руками.       Хюнин походил на несуразную мягкую игрушку, совершенно непригодную для такой вот обстановки. Кай он же как чей-то приятный младший брат, с которым хочется по-доброму и никак иначе. У Бомгю никогда не было сиблингов, да и родственников в целом, но, встретив тут Кая, ему тотчас захотелось подписать все нужные бумаги, чтобы установить родство. — Не уверен. Просто не могу избавиться от не очень хорошего предчувствия, — пожимает плечами он, переводя взгляд на настенные часы, неизвестно когда застывшие на без семи минут шесть вечера, придавая ситуации еще большую тоску и безнадегу. — Надеюсь, что скоро мы отсюда выберемся. — А ты стал смелее, — подмечает Чхве, натягивая улыбку. — Я соскучился по семье. — Думаю, скоро увидитесь, может, мое предчувствие на деле позитивное, кто его знает.       В последнее время Бомгю замечает за собой то, что он больше не способен поддерживать диалог. Странно, ведь совсем ещё недавно его называли душой компании. В комнате повисла удручающая тишина.

***

      В итоге, их задуманная общая вылазка в центральные районы города была перенесена на сегодняшний день. Они откладывали эту дату чуть больше недели, а еще Тэхён заметил, что за это время Бомгю практически ничего не писал в свой блокнотик, который все равно носил при себе в небольшой сумке через плечо, где также лежали нож и несколько ручек.       На самом деле тем, кто тянул время, был он сам. Тэхён осознавал риски, не особо жаждал умирать и подвергать опасности остальных. Хватит с него жертв. — Это неизбежно, мы должны сделать хоть что-то, — сказал ему Субин перед сном, завалившись на неудобную, явно принадлежавшую когда-то ребенку кровать, на которую сам Тэхён не помещается, впритык, дыша в затылок. — Мы так не уснем. — Это у тебя тут проблемы со сном, а мой организм в стрессовом состоянии спал бы сутками, лишь бы не находиться в трезвом уме, — полушепотом произносит он, обвивая Кана всеми своими длинными конечностями. Субин был интимнее любой непотребщины, с которой приходилось сталкиваться Тэхёну ранее. И при этом Чхве Субин был самым невинным и с теми мягкими насадками для углов, чтобы не удариться и не покалечиться. — Тогда сдвинься, — Тэхён пытается скинуть с себя навалившееся тело, но безуспешно. Субин с утробным мычанием еще сильнее вжимается в него. — Мне так спокойнее. — Ты будто паразит. — Паразит, который не даст тебе помереть от скуки. Тэхён сдается, понимая, что бороться бесполезно. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на ровном дыхании Субина, которое успокаивает и убаюкивает. — Ты правда веришь, что мы что-то изменим? — тихо спрашивает Тэхён, чувствуя, как Субин вздрагивает от его слов. — А у нас есть другой выбор? — отзывается тот, немного помолчав. — Мы должны попытаться. Ради себя, ради Бомгю и Ёнджуна.       Тэхён вздыхает, соглашаясь с ним. Он знает, что Субин прав. Отступать нельзя. Они должны сражаться, должны выжить. И ради этого он готов на все. Ну, в пределах разумного, конечно.       Наутро балласт в лице несуразного и высокого парня, лежит в очень уж неудачном для себя положении, практически готовым вот-вот свалиться с этой крошечной кровати, а Тэхён понимает, что кое-кто отдавил ему руку.       Но зато он вполне себе выспался. Чхве Субин заразительный и это то, что заставляет Кана принять сидящее положение, позволить себе пару минут позалипать на спящего парня рядом, а затем, коварно ухмыляясь закончить начатое — скинуть того с кровати прямо на пол. — Мгм… — мычит туша на полу, щурясь и пытаясь понять в чем дело. — Собирайся, я готов покинуть базу.

***

      В машине непривычно шумно, по крайней мере, когда в прошлый раз они впятером ехали на новое место, то переговаривались лишь пару раз, но в основном сидели и будто бы боялись нарушать тишину.       Тэхён все еще не доверял руль никому кроме себя, Субин сидел на пассажирском рядом, из-за чего Бомгю в начале поездки ухмыльнулся и поиграл бровями смотря на парня через зеркальце заднего вида, ловя его растерянный взгляд. Ёнджун на это лишь вздыхал, про себя радуясь, что его парень хоть немного повеселел и выглядит не таким настороженным и задумчивым.       Тэхён чувствовал на себе тяжелый взгляд Субина, но старался не обращать на это внимания. Он понимал, что Чхве переживает за него, за них всех. Но сейчас ему нужно было сосредоточиться на дороге, на том, чтобы довезти их до цели целыми и невредимыми. Город изменился до неузнаваемости. Разве такое возможно за полтора месяца?       Тэхён старается объезжать особо опасные участки, маневрируя между брошенными машинами и разбросанными предметами. В салоне воцаряется напряженная тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием старенького приемника. Наконец, они добираются до центра города. Зрелище еще более удручающее. Здесь когда-то кипела жизнь, а теперь лишь мертвая тишина и запустение. Здания стоят, словно призраки прошлого, напоминая о былом величии. Зараженные встречаются реже, чем они ожидали, но это не успокаивает. Тэхён чувствует, как внутри нарастает тревога.       Они паркуют машину на одной из боковых улиц и выходят наружу. Бомгю достает свой блокнотик и ручку, готовый записывать все, что может пригодиться. Ёнджун осматривается по сторонам, внимательно сканируя окрестности. Субин проверяет оружие, а Кай держится рядом с Тэхёном, словно ища защиты. — Будем держаться вместе, — говорит Тэхён, окидывая взглядом своих товарищей. — И не рисковать без необходимости. Помните, мы здесь ради одной цели — найти то, что нам нужно, и вернуться обратно.       Надо было сидеть на базе и носа не высовывать, не вестись на уговорки остальных, не слушать Субина и тем более Чхве Бомгю.

***

      Лестница ведет прямиком на крышу, хочется поскорее покинуть давящие стены университеты, в которой они зашли примерно минут двадцать назад, успев прошерстить пару этажей в поисках чего-то или кого-то полезного. — Кай говорил, что вы кормили здешних мышей, верно? — спрашивает Ёнджун, перескакивая сразу две ступени, чтобы поравняться с Бомгю — Да, если ты о тех, что были внизу, — кивает он, вспоминая, как поддавшись на милосердные речи Хюнина о зверюшках пошел вместе с ним проведать лабораторных жертв начинающих ученых. — Но сейчас клетки пустые, потому что в день, когда мы решили сепарировать отсюда, я прибежал и выпустил их, потому что помогать больше бы не смог. Надеюсь, что на воле они протянут подольше.       Ёнджун смотрит на него как-то странно, сомневаясь в том, что собирается сказать. Что-то щелкает в голове, а рука инстинктивно перехватывает ладонь парня, переплетаясь в замок для некой уверенности.       Они выходят на крышу, но старший тормозит прямо у выхода. Что-то не так. — Но, милый, я был в этой лаборатории минут десять назад, — начинает он, ловя настороженный взгляд Бомгю, которому сменившийся тон собеседника совершенно не нравится. — Мыши в клетках. Бомгю, черт, они… — Мы в гребаной клетке. — осознание ударяет и по Бомгю, когда он наконец понимает что произошло.       Наступившая тишина сковала обоих парней, как ледяной плен. Они стояли на пороге крыши, не решаясь войти полностью. Надпись «SOS», выложенная месяц назад, тускло мерцала в свете раннего утра, отражая отчаянные попытки спасти ситуацию. Она манила, обещая помощь, но теперь оказалась частью коварной игры.       Ёнджун ощутил тяжесть реальности, сдавливавшей грудь. Впервые за долгое время он испугался всерьез. Шагнуть вперёд означало оказаться в центре потенциальной смертельной ловушки. Чувство беспомощности и уязвимости овладело им целиком. — Что будем делать? — прошептал Бомгю, судорожно сглотнув комок в горле. Он чувствовал вину за то, что привел их сюда, недооценив опасность. — Думаешь, мы не одни тут, на крыше? — Это очевидно. — Бьём или бежим?       Он бы еще камень, ножницы и бумагу предложил.       Ёнджун попытался собрать волю в кулак, мысленно перебирая варианты действий. Всё складывалось плохо. Без поддержки остальных шансов выжить было немного.       И вдруг они услышали шаги. Нетвёрдые, осторожные, словно чья-то игра теней. Только тени не могли звучать так отчетливо. Страх заполнил каждую клеточку сознания, сжался желудок в тугой узел, руки вспотели. Даже воздух вокруг стал вязким, тяжелым. Едва заметный запах плесени и пыли проникал в ноздри, вызывая тошноту.       Бомгю почувствовал, как волосы встают дыбом на шее. Паника, болезненная, мгновенная, вскипела внутри, заглушая любые рациональные мысли. Щёлкнул предохранитель пистолета, зазвенело металлическое лезвие ножа, выскользнувшего из чехла.       Возле дверей появилась фигура. Молчаливая, неверная, словно фантом. Её внешность изменилась — мутировавшие черты лица, пустые чёрные глаза, рваные куски кожи, сочащиеся слизью. Следом возникли новые силуэты, окружившие площадку, отрезав пути отступления.       Обращённые двигались плавно, аккуратно, изучая жертву, словно хищники, выбирающие момент нападения. Раньше они действовали импульсивно, слепо атаковали, но теперь их поведение изменилось. Вирус повлиял на мозг, вызвав мутацию, позволявшую думать, планировать и устраивать ловушку. — Поумнели-таки, — присвистнул Бомгю, смотря на стоящих напротив зомби, совсем не таких, которых он запомнил тогда. — Я должен внести корректировки в свои записи и отдать их Тэхёну. — Сначала нам нужно отсюда свалить, — подталкивает его Ёнджун, который наконец-то вспоминает, что винтовка, перекинутая через плечо не является аксессуаром к образу.       А ведь у Бомгю только тот походный ножик и паника в глазах.       Он воспользовался моментом, стремительно нырнув вправо, используя складки ткани своего плаща, чтобы скрыться от взгляда преследующих чудовищ. Ёнджун открыл огонь, выстрел за выстрелом поражая цель. Голова первого монстра разлетелась на мелкие кусочки, расплескав темно-красную жидкость по земле. Остальные ответили коллективным ревом ярости и ненависти, ускоряя темп продвижения. Бомгю напряг мышцы, прыгнув вперёд и разрезав ближайшему существу шею острым клинком. Чудовище пошатнулось, выпустив поток жидкой субстанции из раны. Двое оставшихся бросились на Ёнджуна, вынуждая его стрелять чаще, сохраняя точность попадания.       Никогда он еще не был так счастлив тому, что был в армии пару лет назад. Оказывается, навыки стрельбы пригождаются на практике. Такой вот неприятной и очень даже реальной. Это не тренировка. Он только что продырявил пару черепушек. Отстой.       Через минуту бой завершился. Четыре убитых трупа лежали на асфальте, залитом кровью и кусочками плоти. Пятый монстр лежал недвижимо, шестой полз на четвереньках, издавая низкое бульканье, лишённый возможности встать. Седьмого монстра нигде не было видно.       Когда Бомгю вскрикнул, кажется, время остановилось. — Хён, осторожно!       Им движут какие-то рефлексы или любовь?       Или в его случает это одно и тоже — любить Чхве Ёнджуна.       Размашистыми, неаккуратными движениями он размахивает своим мелким, но вполне острым ножом, все-таки добираясь до шеи брыкающейся твари.       Звуки выстрелов эхом отразились от бетонных стен, наполнив пространство влажным запахом свежей крови и пороха. Воздух вибрировал от агрессии, словно сама крыша готова была взорваться. Парни переглянулись, поняв, что дорога назад закрыта.       Первым заговорил Ёнджун, голосом полным негодования и досады: — Давай уйдем отсюда скорее, пока эта шестёрка не пришла в себя и не захотела отыграться.       Бомгю кивнул, не говоря ни слова. Сердце громко бухало в груди, голова кружилась от адреналина. Одну вещь он усвоил чётко — нельзя показывать слабость. Они сорвались с места, преодолевая оставшиеся метров пятьдесят до входа, ведущим обратно внутрь здания. Металлическая дверь была единственной преградой между ними и толпой разъярённых чудовищ. Одним движением Бомгю вложил ключ в замок, поворачивая его дважды. Резкий металлический щелчок подтвердил, что путь наверх закрыт навсегда. Далее началось настоящее соревнование по скоростному спуску вниз. Словно спринтеры, они неслись по крутым лестницам, перепрыгивая через ступеньки, игнорируя опасность падения. Сердечный ритм совпадал с ритмом шагов, каждый вдох обжигал глотку, каждая секунда была на вес золота.       Добравшись до первого этажа, они наконец позволили себе остановиться. Пот струился по лицам, одежда промокла от влаги и стресса. Два молодых человека тяжело дышали, переводя взгляд с потолка на пол, с двери на окна, с вещей вокруг на собственные руки.       Ёнджун поднял взгляд на Бомгю, чьи губы дрожали от пережитого потрясения. Неожиданно знакомый блеск появился в глазах младшего, переходя в откровенную панику. — Простите меня, — услышал он слабый голос Бомгю.       Ёнджун слышит треск, что-то надкалывается и вот-вот распадётся на осколки. — Возьми, пожалуйста, возьми дневник, — торопливо говорит Бомгю, растягивая сумки и всовывая в руки неподвижно застывшему парню потрепанную книжицу. — Я тебя люблю, милый, очень сильно люблю, ты меня понял?       Нет, Ёнджун вообще сейчас ничего не хочет понимать, пускай к своему величайшему сожалению понимание тут и не нужно — он видит. — Зачем ты это сделал?! Зачем полез спасать! — он кричит, наверняка поднимает на уши и зомби и остальных. Сейчас на это плевать с высокой колокольни. — Нет, ты в полном порядке, все будет хорошо, забери обратно свою книжку!       Но неприятная, кривая и довольно-таки глубокая царапина на руке говорит сама за себя. — Я тебя люблю, — лишь глухо повторяет младший, а нежная улыбка, предназначенная только для одно конкретного в этой дерьмовой вселенной человека, расцветает как приговор.       Связка ключей звенит в руке, а Бомгю тянется к любимым губам, даря Ёнджуну конец, отдавая всё, но и забирая не меньше.       Стоя посреди холодного, гулкого пространства просторного коридора, Бомгю пристально смотрит на Ёнджуна. Свет падает неравномерно, рассеянно, подчеркивая оттенки серого и коричневого. Его лицо смягчается, теряет обычную озабоченность и напряжённость, приобретая оттенок невыносимой грусти. Взгляд наполняется теплом, любовью и тоской, какой Ёнджун никогда не испытывал раньше. Он словно впитывал образ любимого человека, запечатлевая каждую деталь в своей душе, будто фотографируя дорогую картину. Последнюю неделю они жили в постоянном напряжении. Каждое утро начиналось одинаково — унылое чувство потерянности, смутная надежда на лучшее будущее, боязнь завтрашнего дня.       Сегодня всё изменилось. Завтра может не наступить вовсе. Будущее перестало существовать. Прошлое потеряло смысл. Настоящее состояло из короткой секунды прощания.       Любовь, вспыхнувшая ярким светом, освещала внутренности тёмного сердца Бомгю. Ёнджун вспомнил моменты их совместной жизни — короткие прогулки по городу, редкие беседы, поцелуи на скамейке парка. Каждая деталь теперь приобрела особое значение, символизировала то, что вскоре будет утрачено навсегда. Тихий шепот Бомгю звучал, как молитва: — Люблю тебя…       Эти слова стали гимном любви, обещанием вечности, данью уважения к человеку, подарившему радость и тепло. Ещё секунду Бомгю продолжал смотреть на Ёнджуна, запоминая его черты лица, неповторимый аромат волос, сияние глаз. Потом, собрав последние силы, оттолкнул парня со всей мощью своего истощённого тела.       Звякнули ключи, вращающиеся в замочной скважине, металлические створки закрылись с тяжёлым лязгом. Тёплая, уютная жизнь осталась за пределами замкнутого помещения. Между ними возникла стена, прозрачная, невидимая, но абсолютно непреодолимая.       Сквозь стекло Бомгю шептал слова, известные только одному человеку: — Это всегда был ты. Спа-си-бо.       Всё-таки трещало что-то внутри. Сегодня Ёнджун потерял половину себя. Так резко и неожиданно. Почему эти дурацкие ключи вообще были у его парня? Какого хрена Бомгю решил заделаться героем и теперь стоит там.       На его месте должен был быть он.       Личный дневник Бомгю был прижат к груди, как самая белая частичка на этом черном свете.

***

Дополнительная запись Лучше ведь поздно, чем никогда, верно...

Последний день.

«Не знаю, что произойдет, раз планета решит расправиться с нами вот так нежданно и негаданно, будут ли это зомби, или я помру от голода, может, споткнусь о собственную ногу и упаду на бетон, расколов череп. Все мои мысли будут только о Чхве Ёнджуне и о том, насколько я ему бесконечно благодарен Он был первым во всем. И единственным. Все ведь началось с моей раздражительности и злости, родившихся из зависти. Спасибо, что подождал, пока я остыну. Спасибо, что не ушел, когда я заехал тебе по носу на день святого Валентина. Спасибо, что познакомил с мамой и привел меня в свой дом, сказав, что он и мой тоже. Спасибо за смысл и любовь. Знаю, что это только мой последний день, так что ты живи, живи и не оглядывайся. Я все равно буду любить тебя и находиться где-то рядом. Просто продолжай быть собой, тебе это очень идет. Почему сочинение выглядит как предсмертная записка для моего парня. Ёнджун такое не любит. Но по крайней мере он любит меня.» «На случай чего записи продолжит вести он, потому что Ёнджун будут тем, кто выберется из этого кошмара однозначно.»

***

      Тэхён с Субином стоят у машины, что-то тихо обсуждая с глазу на глаз, пока Кай задремал на заднем сидении, когда замечают полупрозрачную фигуру в паре метрах.       Ёнджун выглядит отвратительно. По другому и не скажешь.       Тэхён не хотел спрашивать, потому что знал, что Чхве только подтвердит догадки. — Блять… Иди сюда, — Тэхён затягивает разбитого парня, от которого осталась только половина, в крепкие объятия. А Субин, понимая что к чему сходу, обвивает их обоих своими загребущими руками. — Мне жаль.

***

Запись №32 «Этому кошмару нет конца.»