The Nectar Blooms, So Very Sweetly

***

Усталость расслобляла мышцы и собственные вес тяжело давило ему на спину и на плечи. Его безжалостно избили, холод просачился сквозь окровавленную одежду, ушибы 《пульсировали》 при каждом его жалком вдохе. Удар был нанесен в бок, но он не мог вспомнить, как он его получил. Он многое не мог вспомнить, не мог уцепиться за разрозненные образы, мелькавшие в его голове. Эмоции были сильнее физических отпечатков, сильнее синяков, подобных посланиям, которые пытались сохранить картину событий в его голове. Если наполнить сосуд слишком сильно, содержимое начнет вытикать. Он начнет трескаться, дробиться на части, ломаться. Он не только не сможет удержать новые образы, но и старые тоже начнут ускальзывать, вырываясь из-под контроля. И тогда не остается ничего, кроме едва заметных блестящих следов влаги по бокам, запятнанных и туманных. Зеленые глаза. Красные глаза. Боль. Предательство. Моё предательство. Но,они, остальные…? Не то чтобы он действительно мог вспомнить остальных. Без чётких границ и фундамента он действительно не мог вспомнить и уходил в себя,размышляя. Это было тело, которое больше не могло нормально функционировать. Как долго оно сможет может прослужить? Неужели он сделал это с собой сам? Вырезал ли он эти шрамы на своей собственной коже 《мазками》 ножа? Возможно, что так и есть. Но, возможно, кто-то другой оставил эти следы на нем сломанным мечом, обещанием, шепотом. Теперь все это было неважно для него, но действительно ли он умирал? Для него это было невозможно. Зеленые глаза и этот факт запомнились ему больше всего, пока он инстинктивно пытался ползти по грязи, становясь все более мокрым от крови, дождя и привкуса дразнящей смерти. Нет, он бы просто отключился, свернулся калачиком и перестал существовать, пока его несчастное тело не решило бы, что с него хватит вкуса забвения, и не разбудило бы его снова. И это факт он помнил. Это чувство вызывало ощущение словно он был близок к миру живых и граничил с бесконечным царством морфея, отдыха, которого он старался достичь, но то состояние, в котором он находился, было не особо приятным. У него было смутное ощущение, что воспоминания, которые он переживал, вызовут у него безумный смех и агонию. Почему-то от знание того , что они вне досягаемости(если не считать нечетких фигур и пятен)было еще хуже. По крайней мере, так ему казалось сейчас. С этими воспоминаниями он, возможно, почувствовал бы себя по-другому. Менее опустошенным. А может, и нет. Мысли были разрозненными и диссонирующими, когда они проносились в его перегруженном мозгу, у него перехватило дыхание, когда боль в руке наконец дала о себе знать. Странно. Он почти ощущал вкус цветов. Это заставляло его чувствовать себя пойманным в ловушку. Знакомое чувство, учитывая все обстоятельства. Внезапно он услышал впереди слабые шаги. Шаги. Человек? Большинство людей, которые были ранены, сочли бы это тревожным. Кто-то мог быть там только для того,чтобы убить его. Но для его случая это было почти невозможно. Он хорошо это понимал. "Забавно"-было его последней мыслью, когда он посмотрел в золотистые глаза, словно золотой нектар стекал по совершенно серьезному лицу. Почему такие райские глаза не брезгают взирать сверху вниз на такого, как я?

***

Когда он проснулся, то, к сожалению для себя обнаружил, что не был мертв. Но и не утонул в грязи, или под дождем, или в песках собственных мыслей и туманных воспоминаний. Нет, вместо этого его ждали мягкая, как бархан, безмятежность и стук дождя по окну. Мне здесь не место. Еще до того, как он открыл глаза, он понял это. Такая мягкость и безмятежность ему не подходили, это было место не для него. Аромат благовоний наполнил его нос, еще одно умиротворяющее и убаюкивающее ощущение. За оконным стеклом прогрохотал гром, приглушенный, но даже от этого он почему-то почувствовал себя в безопасности. Нет, ему здесь было совсем не место. Открыв глаза, он увидел потолок, неприметный, бело-золотой. У него закружилась голова, и он тихо выругался, пытаясь сесть. Боль пронзила его живот, глубокая и мучительная. Конечно, он мог исцеляться достаточно легко, но даже его проклятое тело, напичканное плодами богов, не могло справиться со всем быстро. Неважно. У него бывало и похуже.И тогда он попытался выползти из постели, руководствуясь главным побуждением - убраться отсюда, потому что ему не место в этом спокойном мире. - «Ах, ты проснулся.»-До его ушей донесся гармоничный, мягкий, звенящий голос. Он замер, подняв взгляд, и увидел те же золотистые глаза, которые 《таяли》 перед ним, когда он терял сознание. Галлюцинации, конечно. Эти глаза не таяли сейчас. Они были глубокого золотистого цвета, торжественные и тронутые беспокойством. Другие черты лица мужчины были немного более тревожными. За ушами у него были крылья, как у ангела, серебристо-голубые волосы были аккуратно уложены и расчесаны, ни одна прядь не выбивалась из прически. Нимб за его затылком колебался в ровном, порящем ритме. Казалось, все в поведении этого человека было направлено на то, чтобы убаюкивать. Конечно, так оно и было. Проклятый галовианин. Я давно не встречал ни одного из них. Они были довольно редки. Но они определенно были теми, с кем стоило быть настороже. Их неестественные черты придавали им безмятежность и спокойствие. Говорили, что голос халовианца мог полностью успокоить ваш разум и заставить вас забыть обо всем. Он знал, что многие из них зарабатывали на жизнь как певцы. Но это парень,что стоял перед ним не был как остальные. Он был одет в то, кажется в простую форму священника. Он не очень-то доверял таким. Священники и их боги, готовые бросится в разрушенные водосточные трубы во имя религии... Такими темпами ничего хорошего из этого не выйдет. Такая преданность. «Ты понимаешь,что я говорю?”-промурлыкал этот человек, будучи его временным опекуном.-«Ты выглядишь расстрерянным...» «...Меня не должно было здесь быть». Это было первое, что ему нужно было сделать, чтобы уйти с дороги, потому что он определенно не должен был здесь находиться. Эта мысль не давала ему покоя с тех пор, как он впервые очнулся здесь, и от одного взгляда на все остальное она становилась сильнее. Свечи мерцали, и казалось, что он находится в боковой комнате. Широкие, величественные окна, головокружительно высокий потолок... Он мог находиться только в задней комнате церкви. -Вы можете так думать, но вы серьезно ранены. Священник, сидя на краю кровати, сказал ему: «Церковь существует как убежище для всех, кто несправедливо страдает. Вам очень повезло, что я нашел вас среди надгробий. Еще немного, и вы, возможно, присоединились бы к тем безмятежным душам». Надгробия. Он вспомнил вкус цветов у себя во рту и внезапно почувствовал легкую дурноту, его охватило головокружение. Теперь его воспоминания стали немного более четкими. Он определенно не мог быть здесь. Он был разыскиваемым преступником. Не то чтобы то, что его сдали, не имело значения, но это было для него проблемой. «Я... не нуждаюсь в благотворительности». Он выдавил из себя: «Просто забудь об этом...» «Мм,»-Священник мягко и печально улыбнулся, как будто ожидал этого,- «Боюсь, что главная цель этого святилища - благотворительность. И я не собираюсь отпускать вас отсюда, чтобы в скором времени ваша кровь питала наши клумбы. Если вы действительно хотите уйти, отдохните, пока не сможете уйти отсюда целым и здоровым» Удивительно здравомыслящий, если бы он разговаривал с обычным человеком. Но он не был таким, как все. Он усмехнулся, отводя взгляд. Он не пытался встать, вместо этого смотрел в окно. Была сильная гроза.… Как этот священник смог затащить меня сюда в одиночку? И он его даже подлатал. Под одеялами он чувствовал бинты, совсем не похожие на те, что обычно носил. Это было легко заметить. Они были перевязаны с гораздо большей тщательностью. - Вы находитесь в Церкви Гармоничного единения, но, боюсь, в данный момент я здесь единственный священник. Священник продолжил, когда его гость не двинулся с места: «Вы можете называть меня Воскресенье- вам не нужно утруждать себя титулами, если вам неудобно». "Гармоничный союз" казался ему довольно тревожной церковью, но он не мог не обратить внимания на имя. Воскресенье. Это была какая-то шутка? Может, это было даже не его настоящее имя. Не то чтобы он мог винить его за это. «...Блэйд». На этом он мог бы остановиться. Назвать свое настоящее имя, он не мог так легко, с готовностью или по собственной воле. «Как я уже сказал, мне здесь не место...» «Вы не первый упрямый гость, с которым я сталкиваюсь подобным образом. сказал Воскресенье ему: «Но, думаю, погода убедит тебя, если не твои раны. Я уверен, даже ты можешь понять, что это не идеальная погода для путешествия». Нет. Когда он выглянул в большое окно, все, что он увидел, - это сплошную пелену дождя и льда, сменяющуюся бесцеремонными раскатами грома и ослепительными вспышками молний. Они могли находиться в горах, лесу, городе, на острове, судя по всему, что он мог видеть снаружи. Не то чтобы это имело значение. «Интересно, почему мы привлекаем так много упрямцев?» - хмыкнул Воскресенье. На удивление, даже этот звук, близкий к песне, был приятным трепетом: «Надеюсь, вы позволите мне осмотреть ваши раны. Вы уже некоторое время спите». «...Вы сделали... достаточно приличную работу». Он мог это признать, «...покончим с этим». Сандей, казалось, был доволен его согласием; возможно, его беспокоило то, что с Реном без сознания будет гораздо проще, чем с бодрствующим, чтобы залечить его раны. Осторожные пальцы смахнули одеяло с его груди, а слишком мягкое прикосновение с легкостью развязало бинты. Мягкие пальцы. Мягкие руки. Рен никогда не был благословлен такими. Даже раньше. Он всегда работал ими... слишком усердно... «Похоже, рана заживает хорошо, но она была довольно тяжелой». Сандей хмыкнул, наклонившись. У Рена были шрамы по всему телу, и он никогда не любил, чтобы их видели, но проклятый халовианец, похоже, соблюдал приличия, потому что вообще не упоминал о них. Эти медовые глаза даже не смотрели на них. Все, на чем он сосредоточился, - это на текущей ране, той, что все еще причиняла вред и боль. «Копье пронзило ваши органы с левой стороны... просто чудо, что вы еще живы, сэр». Копье. От этого слова в его глазах вспыхнули зеленые огоньки, и он вдруг крепко стиснул маленькое хрупкое запястье священника - спазм мышц и паники, который он не мог остановить, так как волны неумолимо накатывали на него, отдаваясь помехами в ушах. Конечно. Копье. Его. «Ах...» Сандей оглянулся на него, но Блэйд уже не мог его разглядеть. Золото заслоняло зелень, заливавшую его зрение, и он не желал отступать: «Я... извиняюсь. Я не хотел обидеть». Слова дошли до него лишь через несколько мгновений, и он моргнул, чувствуя, как утихает безумие. Неосторожность. Еще одна причина, по которой он не должен быть здесь. Он пробормотал про себя на каком-то мертвом языке, отпуская Сандея. Глупость. Он какой-то пустоголовый священник, витающий в облаках богов, а ведь он всего лишь пытается помочь... пусть и глупо. На его запястье красовался небольшой синяк, но священник лишь рассеянно смотрел на него, словно почти не ощущая. Затем он вернулся к работе, меняя повязки. Молчание продолжалось и продолжалось. «Вы были бы правы, если бы не вы....». «Даже слепому ясно, что я опасен», - пробормотал он, стараясь заполнить тишину собственным голосом. «Возможно». Сандей не пропустил ни одной раны: «Вы можете быть преступником, грешником... или просто человеком, сбившимся с пути. Простите меня, но не слуге Божьему судить. Я лишь предлагаю то, что могу. Вы пришли на мой порог, и поэтому я не могу вас отвергнуть». Действительно ли этот человек верил в это? Блэйд склонялся к ответу «нет», просто из принципа. Но эти золотистые глаза были довольно мягкими и спокойными, почти как будто они были, на самом деле, искренними. С другой стороны, он был халовианцем. Кто знает, какие трюки с голосом он мог использовать, чтобы успокоить его. Верно. «Слуга Бога», — повторил он, «хм». «Посвятить себя высшей цели, быть одним из многих в целом...» — продолжил Сандей, — «ну, это то, в чем я нахожу смысл. Это и помощь несчастным, таким как ты». «Несчастным», — повторил Блэйд, — «я думал, ты сказал, что мне повезло, что я выжил». «Да», — уступил Сандей, заканчивая завязывать свежие повязки, — «это так. И то, что ты нашел дорогу сюда, тоже, безусловно, удача... даже если я сейчас единственный, кто посещает церковь. И я не эксперт в искусстве исцеления». «...Ты... вполне подходишь». И снова его поразило сокрушительное чувство, что он абсолютно не принадлежит этому месту. Почему-то в этой церкви богов его грехи казались ему еще тяжелее. Что было смешно. Они не должны были казаться тяжелыми. И уж тем более не здесь. Эти глаза не вправе судить меня. «Вы меня слишком хвалите, по-моему». Сандей встал, закончив свою работу. «Я далеко не эксперт в медицине... но думаю, что такие раны заживут не раньше, чем через несколько дней. А может, и через несколько недель...» Не было никакой возможности, чтобы они зажили так долго. Даже для него. Блэйд пожал плечами, а затем снова попытался встать на ноги. Боль, пронзившая его бок, снова была невыносимой. Он стиснул зубы. Не то чтобы он раньше не сталкивался с болью, всегда, бесконечно. Но раньше у него не было назойливого священника, пытающегося заставить его отдохнуть. «Я надеялся, что ты поймешь всю глупость этого». Сандей сделал шаг назад, когда Блэйд снова попытался встать. «Тебе действительно нужно срочно куда-то идти? Ты что, спешишь в свою могилу?» Блэйд остановился, услышав эту фразу, и его глаза затуманились. Этот священник говорил довольно резко и нагло для самопровозглашенного слуги Бога. Он поднял глаза, но те золотые глаза были загадочными и не выражали ничего, кроме беспокойства и заботы. Опытный взгляд или искренний? Нежность, с которой он перевязывал его раны, говорила о последнем, но Блэйд был настороже, понимая, что халовиец может манипулировать им своим мягким и убаюкивающим голосом. Моим восприятиям... нельзя доверять, когда он рядом. «Вот чем ты закончишь, если будешь продолжать эту глупость. Я уверен, ты понимаешь, почему я не могу этого допустить». Сандей продолжил — и на этот раз в его голосе прозвучала нотка резкости: «Я умоляю тебя, просто отдохни. Твое тело больше не выдержит». Было почти смешно, как священник верил, что он умрет. Такая сильная вера. Но какая у него была причина думать иначе? Никакой, конечно. Все, что он видел, — это человека, который выжил благодаря явному чуду. Может быть, он думал, что это знак от его так называемого бога. Это было последнее, с чем он хотел иметь дело. «Мы будем здесь всего несколько дней, если это вас успокоит», — продолжил Сандей. «Другие священники и глава этой церкви... в настоящее время они уехали по довольно срочным делам. И, конечно, практикующие вас не увидят». «Вы... начинаете звучать как упрямый человек». Сандей улыбнулся. Несмотря на явное напряжение Блэйда, несмотря на его явное подозрение, несмотря на свежий синяк на запястье священника, оставшийся от его собственного безумия, он улыбнулся ему. Поистине невероятное зрелище. Возможно, он тоже был сумасшедшим. «Я не мог позволить тебе выбежать из этого святилища, навстречу смерти». Сандей посмотрел в окно, на лед и мокрый снег, «если я могу удержать кого-то, в ком еще есть жизнь, от вечного сна… то я выполнил свою миссию». Вечный сон… конечно, сейчас это звучало приятно, но когда это не так? Взгляд священника был устремлен вдаль, как будто он видел не белый снег за окном, а что-то за ним, запечатлевшееся в его взгляде. «Это то, что говорит ваша церковь?» — проворчал Блэйд. «Сохранять жизнь людей, независимо от цены». «Цена?» — Сэнди усмехнулся. «Боюсь, что как только вы начинаете подсчитывать цену жизни... ну, вы уже проиграли. У такого бесценного понятия нет «цены». Даже если вы с этим не согласны, сэр». Как измерить ценность жизни… Многие погибли от его меча. Он задался вопросом, что бы ответил этот милый маленький священник, если бы он сказал это. Он выслушивает грехи, не так ли? Это часть его обязанностей. Это то, чем занимаются священники. Если Блэйд когда-либо исповедовался священнику, он этого не помнил. Некоторые говорили, что после этого чувствуешь облегчение, как будто с плеч сняли тяжелый груз. Но почему-то он не думал, что это чувство может появиться у него. И он не думал, что этот священник оценит записи о его грехах. «Даже если люди преследуют тебя... это место мира и убежище. Я не выдам тебя им». Сандей снова загудел, издавая этот неумолимо приятный звук: «Боюсь, твоя озабоченность предала тебя, мой гость. То, что ты так беспокоишься о том, чтобы остаться здесь, показывает, кто ты на самом деле. Человек, полный беспокойства и самоотверженности». «Бескорыстный?» Он мог бы рассмеяться, вероятно, и рассмеялся бы, если бы это не было так больно: «Вы довольно заблуждаетесь, священник. Вы даже не знаете меня». «Как я уже сказал... ваше настойчивое желание уйти говорит само за себя. Но вам не нужно так беспокоиться... в конце концов, эта буря на время отрежет нас от внешнего мира. Если только к нам не придет еще один несчастный посетитель, такой как вы». Это было правдой. Буря практически превратила это место в остров. Хотя он не был в том же туманном состоянии полной потери памяти и понимания, в котором находился, когда истекал кровью, он не совсем помнил, как он сюда попал и что он делал. Но, как он полагал, рана от копья говорила сама за себя, так же как и все остальное. «...Ты убедил себя». Блэйд отвернулся, чтобы не смотреть на сияние заблуждающегося священника. Это беспокоило его: «Пытаться изменить это — пустая трата времени». Может быть, это тоже было частью судьбы. Разве не так всегда бывало? Может быть, этот священник тоже будет важен для ткани вселенной? Обычно я не занимаюсь такими вопросами. Мне никогда не рассказывали об этом... «Я бы не хотел, чтобы ты пришел к такому выводу...» Голос Сандея был глубоким и одобрительным, несмотря на его слова. «Но я приму его. Главное, чтобы ты не нанес себе дальнейшего вреда». Судьба, да. Было ли это чем-то подобным или нет? Он не был подготовлен к тому, чтобы справиться с этим... но, возможно, это было чем-то, что выходило за рамки того, что можно было написать пером. Моя так называемая свобода... могла быть именно тем, что приковывает меня к этому будущему. Такие мысли были бы совершенно чужды этому священнику, но для него они были логичными. В некоторой степени, во всяком случае. Странные методы и еще более странные зрелища. Он не часто задумывался об этом. Он продал право делать это. «...Хорошо». Это слово было признанием, сдачей судьбе... если это действительно была судьба. Был ли он там, где должен был быть? Если нет, то другие придут за ним и вернут его на путь страниц. Слова, написанные чернилами, расплывались. «Тебе нужно отдохнуть», — посоветовал ему Сандей, задернув шторы. Несмотря на свои целительные способности и несчастливую доблесть, Блэйд чувствовал сонливость и желание погрузиться в сон. Возможно, это было желание погрузиться в смерть. Или просто слепо уйти от боли. Даже сейчас, после всех этих лет, всех этих ран, он по-прежнему не любил боль. Только то, что она в конечном итоге обещала. Ложное обещание, всегда для него. «Поговорим с тобой подробнее, когда ты проснешься», — мягко сказал священник, а Блэйд позволил ему укрыть себя одеялом. Опять так нежно. Как маленькая птичка. Хрупкий. Возможно, эта маленькая нить судьбы... обречена на разрыв.

***

«Новая миссия? Сценарий, в котором мы не участвуем...» Женщина с фиолетовыми волосами наклонилась над стулом, и отблески пламени отразились на ее лице. Несмотря на то, что она были так близко, женщина не отшатнулась. Она казалась почти неспособной на это, как будто эта мысль не могла прийти ей в голову. «Иногда, давая кому-то реплики для произнесения, можно испортить ход пьесы». Ей ответил голос, и черная кошка спрыгнула со стула. Она была стройной, но ее глаза выдавали ум, мудрость и тяжелое бремя. Но, конечно, это была всего лишь кошка со всеми присущими ей ограничениями. «Такие реплики испортили бы наш необходимый конец». «Ты заставляешь его импровизировать что-то подобное?» Женщина наклонила голову набок, и на этот раз на ее лице действительно появилось выражение беспокойства. Хотя не за себя: «Ну, я ценю метафору. Но без моих шепотов, успокаивающих его...» «Ты боишься, что его придется принести в жертву на алтаре судьбы?» Всевидящий кот звучал развеселенно, или уставшим, или и тем, и другим: «Это не похоже на тебя, Кафка». «Я знаю, что стоит на кону... но Блэйд не тот,от кого я ожидала...». Она закрыла глаза: «Он хочет забвения, но... есть вещи, от которых ему нужно утешение, прежде чем он достигнет того окончательного конца. Я думала, мы могли бы... предложить ему хотя бы это». «Твоя сентиментальность предсказуема. Но ненужна». Провидец сказал ей: «Мне он еще нужен живым некоторое время... но это часть его,которую он должен сыграть, даже если он не может этого понять». «Должно быть, это важно, раз есть такое расхождение», — пробормотал Кафка. «Совершенно нетипично». «Он приведет к нам нашего следующего члена... следующего охотника, который будет стоять рядом с нами, чтобы защищать эту вселенную. И этого нельзя будет убедить так же, как остальных из вас. Его желание... более сложное». «Новый член... ну, Серебряный Волк давно хотел младшего брата». Кафка выпрямилась: «Как обычно, наша сделка в силе. Я просто хотел знать, как долго он протянет». «Не очень долго». Кошка снова запрыгнула на стул. «Скоро нити судьбы сойдутся воедино, приближаясь к окончательному концу... Ты понимаешь это лучше, чем большинство, Кафка». «Действительно». Кафка понимала это слишком хорошо. «Я уверена, что он справится. Чего бы ты ни запланировал для него». Кот не ответил, уставившись в огонь. Невысказанным осталось чувство неуверенности. Не в том, сможет ли их клинок справиться с поставленной задачей. А в том, вернется ли он действительно так, как они надеялись. В любом случае, его собственные цели будут достигнуты. И, как всегда, это было единственное, что действительно имело значение.

***

Раньше он был слишком измотан, чтобы видеть сны, его раны отнимали у него много энергии. Это было блаженство. Это было самое близкое к спокойствию, что он мог испытать. Но, конечно, это не могло длиться вечно. Цепи тянули его, дергали, ломали, разрывали. Его запястье было притянуто к зеркалу, разбиваясь о него, а на его руке оставались следы крови, шрамы. И когда осколки разлетелись перед ним, его волосы были белыми, как снег. «Красивый мальчик», — размышлял голос, «красивый, чистый и податливый. Скажи мне, возлюбленный, это тот, на кого ты хочешь смотреть?» Когда он поднял глаза, он увидел человека из своих кошмаров, снов, фантазий и всей тьмы, скрывающейся за миганием. Гордый, высокий, с волосами, ниспадающими на спину водопадом элегантности и красоты. Безусловно, самый красивый мужчина, которого ему когда-либо доводилось видеть. Несомненно, воплощение элегантности. «Священник». Человек, которого на самом деле не было, который не мог быть там, продолжил: «Человек веры, трогающий тебя так нежно. Кто-нибудь делал это раньше, возлюбленный? С тех пор, как мы вместе летали по звездам». Мужчина, который дал ему все, который отнял у него все, говорил о священнике. С золотыми глазами, танцующими в завесе загадок. Иньсин сглотнул, в нем бурлили гнев и стыд. Что мне думать? «Ты даже говорить не можешь. Ах, святой человек, однажды случайно взглянул на тебя». Дан Фэн повернулся, чтобы посмотреть на него, его зеленые глаза пронзили его потрясенное тело. Их запястья были соединены кровавыми и заостренными цепями между ними. «Возможно, ты веришь, что можешь найти спасение?» «Я не... желаю спасения. Я только... хочу справедливости. И... забвения». «Это правда?» Дань Фэн улыбнулся ему мягко, но в то же время угрожающе, в блеске его глаз. «Я не так уверен, возлюбленный. Я совсем не уверен. Спасение и утешение... такой человек, как ты, действительно желает этого. Разве я не прав?» Дань Фэн, дракон его подсознания, был действительно ревнивым и властным типом, чтобы одним взглядом вызвать в его душе чувство вины и беспокойства. Один взгляд и нежное прикосновение к его груди и рукам. «Ты почти сломал ему запястье», — продолжал Дань Фэн рассеянно. «Кандалы не позволили, не так ли? Возможно, это и ты и хотел сделать ». Их запястья были соединены, здесь и в реальности, так что, возможно, это было не совсем необоснованное замечание. Его мысли закружились. О чем он думал? Обман и жалость, вот и все. Это не реально. Я сплю. Я должен проснуться. «Это не реально?» Дань Фэн снова улыбнулся: «А что, если это реально? Что, если я вторгся в твои сны, возлюбленный? Потому что ты мой. Даже такой. Твоя душа, твой разум, твое имя, даже твое лицо... все это, даже сейчас, принадлежит мне вечно». Такое было невозможно. Конечно. Его сердце забилось быстрее, его воспоминания стали яснее в царстве снов. Нет, дракон перед ним не мог существовать по-настоящему. «Теперь у меня новое имя», — сказала ему Инсин, глядя на их связанные, скованные цепями, скрепленные вместе запястья, — «конечно, не то, которое принадлежит тебе». «Ты можешь верить, что твоя новая личность может отдалить тебя от меня, но ты... глубоко ошибаешься, возлюбленный. Это только приближает тебя ко мне, все ближе и ближе». Дань Фэн не принял это заявление — но когда он когда-либо мог что-то принять? Когда что-то выскальзывало из его рук, этот человек, был готов на все, чтобы вернуть это. А я, безусловно, — нечто невыразимое. «Скажи мне, никто не прикасался к тебе все это время… Это возбуждало тебя, возлюбленный? Или ты боишься навлечь на себя гнев дракона, признавшись в этом?» В памяти Иньсина всплыли воспоминания об этих ощущениях, пусть и вызывавших у него чувство вины. В некотором смысле это было правдой. Обычно он сам завязывал повязки из-за своих отвратительных шрамов. Из-за того, как часто ему это было нужно. Возможно, что-то в этом было заложено в нем с давних времен. Поэтому люди часто... не прикасались к нему. Такие вещи были для него действительно довольно чужды. Но руки и пальцы молодого священника были осторожными, точными, нежными, как будто они боялись, что он разобьётся, как стекло. Прикосновения действительно были... несколько волнующими. «Твои мысли выдают тебя». Дань Фэн, как всегда, легко прочитал его мысли, «хотя, даже если бы это не было так, все равно все было бы написано на твоем лице». Это был вздор. Полный вздор. Его голова была полна отвлекающих мыслей и сладких ароматов, потери крови и дезориентации. Конечно. Это не реально, сказал он себе снова, я должен проснуться от этого разбитого сна. Даже когда он собрался с силами, только чтобы снова развалиться... эти глаза смотрели на него, зеленые, глубокие и совершенно, полностью поглощающие. Такие могут быть только у дракона.