Бродяга

      — Подайте, — послышался тихий голос из переулка, но ни один из спешащих прохожих даже не обернулся. Люди давно привыкли, что в этом неблагополучном районе ошиваются попрошайки. На них редко обращали внимание, чаще злились, а бывало — и вымещали агрессию, скопившуюся за длинный трудный день. Их лица бывали разными. Одни — спившимися, другие — болезненно бледными и худыми, третьи — на первый взгляд ничем не примечательными. Но ведь не станет же нормальный человек побираться?       Хотя на обшарпанных улицах с облупившимися стенами домов и потрескавшимся тротуаром нищие побирушки отнюдь не казались чуждым элементом, органично вписываясь в окружающую непривлекательную обстановку. Ветер носил мелкий мусор, бездомные собаки дрались за подгнивший кусок мяса, в переулке слышались злые голоса далеко не законопослушных граждан. Обитать здесь было небезопасно и неуютно.       Контингент в окраинном районе не менялся годами. Многодетные семьи, живущие на крохотные пособия, инвалиды с нищенскими выплатами от государства, пенсионеры, перебивающиеся с хлеба на воду, сомнительные личности, пытающиеся затеряться в людской массе от правоохранительных органов. Все они старались сосуществовать, время от времени пересекаясь, что приводило к стычкам, дракам и другим неприятным последствиям.       Во всей этой суете измученным жизненными невзгодами людям было некогда всматриваться в лицо очередного бродяги. Изредка ему кидали мелкую монетку, но чаще лишь скользили мимолётным взглядом, недовольно фыркая или раздражённо морщась.       Вот и сегодня тихий просящий голос никого не интересовал. Все спешили по своим делам, неприязненно ёжась от очередного «помогите». А молодой, худощавый парень в потрёпанной, не по сезону тонкой одежде так и стоял, прислонившись к холодящей и без того озябшую спину грязной стене, провожая грустным взглядом очередного равнодушного прохожего.       Каждый проблеск добра рождал в душе парнишки приятное тепло, разливающееся ласковой волной осознания, что любовь к ближнему ещё живёт в душах людей и никакие жизненные неурядицы не способны убить этот дарованный свыше свет.       — А ну пошёл вон! — услышал парень резкий голос и ощутил сильный тычок под рёбра. — Как же вы все надоели…       От прострелившей тело судороги парнишка охнул и согнулся пополам. Внутренности скрутило, а левое колено пронзило колючим щупальцем боли. Короткие, жалящие удары посыпались один за другим, укутав упавшего мальчика в пульсирующее полотно острых, болезненных ощущений.       — Будешь знать, как лезть под руку, и так не жизнь, а дерьмо, — выплюнул лохматый, небритый мужик со злобными свинячьими глазками и, оглядев распростёртую на земле скрючившуюся фигурку, удовлетворённо кивая, зашагал своей дорогой.       Парнишка ещё с минуту неподвижно полежал, приходя в себя, а затем медленно поднялся. Он задумчиво улыбнулся вслед уже скрывшемуся за поворотом незнакомцу, который неосмотрительно проявил агрессию к беззащитному юному бедняку. Мужчина не знал, что уже тем же вечером ему не повезёт: резко выскочившая из-за поворота машина с подвыпившим подростком за рулём, угнавшим из соседнего двора местами ржавое транспортное средство, собьёт его с ног. Это приведёт к серьёзному сотрясению и открытому перелому ноги. К сожалению, медицинская помощь в этом районе не отличалась оперативностью и качеством, поэтому неспособного сдерживать гнев мужчину ждала долгая реабилитация, потеря работы, а позже безвременная кончина от отравления некачественным алкогольным напитком.       Но всё это будет потом, а вечером того же дня парнишка опять стоял на соседней улице всё в той же местами грязной одежде и тихим голосом просил о помощи. Ненавязчиво, приятным певучим голосом, не отвлекая задумчивых прохожих от их размышлений или планирования дел. Они равнодушным потоком струились по улице, словно гигантская змея, обтекая худенькую фигурку, провожая её понимающим взглядом.       Пара человек, проходя, бросили мальчишке медяки, даже не взглянув на озарившееся счастьем худое лицо. Парень лишь успел тихо поблагодарить, но его добрые слова затерялись среди топота ног, ругани и обрывков разговоров. Мальчик вздохнул, неестественно замер, взмахнул длинными чёрными ресницами и на миг прикрыл свои странно-блёклые глаза. По его лицу скользнула мимолётная судорога, исчезнувшая так же быстро, как и появилась.       — Порядок, — тихо выдохнул он и вновь устремил свой внимательный взгляд на случайных прохожих.       Больше в тот день не произошло ничего интересного. Лишь одному из щедрых незнакомцев, поделившихся своим недюжинным заработком с бедным мальчишкой, посчастливилось выиграть в лотерею. Немного для зажиточного человека, но довольно ощутимо для обитателя бедного окраинного района. Другому мужчине, бросившему потёртый медяк парню, пришло неожиданное письмо от дальних родственников с приглашением на семейный праздник. В тот момент он не подозревал, что в соседнем с родичами доме проживала симпатичная молодая вдова, впоследствии ставшая его законной и горячо любимой женой.       Так парень изо дня в день выходил на улицу, незаметно устраивался в каком-нибудь уголке и удивительно прозрачными глазами рассматривал незнакомых людей. Те были разными: добрыми и злыми, усталыми и весёлыми. Он видел огонёк в глазах, сомнения и угрозу. Он замечал интерес и отвращение, любовь и ненависть. Парнишка видел многое, но не осуждал и не оценивал. Каждый человек уникален, и этого у них не отнять. Но он внимательно вглядывался, надеясь найти что-то большее, чем обычные эмоции обывателя.       И однажды увидел — его внимание привлёк неприметный мужчина. Не сказать, чтобы молодой или красивый. Не сказать, что чем-либо выделяющийся. Темноволосый, широкоплечий, с усталым лицом, в потрёпанной армейской форме и с неизменной мрачной улыбкой на лице. Двигался он размеренно, словно никуда не спешил. Конечно, в этом ему немало способствовала сильная хромота.       Откуда человек приходил и куда направлялся, мальчик не знал. Он лишь приметил, что каждое воскресенье незнакомец садился в автобус номер сорок три, направлявшийся к местному кладбищу, и возвращался уже затемно. В этом, казалось бы, не было ничего необычного, но не только эта регулярность привлекла внимание наблюдательного мальчишки.       Каждый раз, когда отставной военный стоял на остановке, прислонившись к покосившемуся косяку металлического навеса, его окружала толпа галдящих детей. Их в этом бедном районе было много — чумазых, вечно голодных. Они разномастной стайкой шныряли по улицам, надеясь найти, стащить или выменять что-нибудь полезное. Многие давно бросили школу, другие присоединялись к общей суете после уроков. И на каждой улице раздавались визг, смех, перебранки, плач и топот босых ног.       Но человек реагировал на суетливую компанию с неизменным терпением и даже теплом.       — Дядя Миша! — наперебой кричали маленькие сорванцы. — А что ты принёс сегодня?       В глазах хмурого мужчины появлялась искорка веселья. Он медленно опускался на скамейку, поднимал на детей строгий, но добрый взгляд и, выдержав театральную паузу, когда накал предвкушения достигал апогея, доставал из потрёпанного вещмешка сюрприз.       Каждый раз — что-то разное. То самодельные рогатки из веточек, то хитро сложенные самолётики из старой газеты, то жменю семечек. Радость детей абсолютно не зависела от ценности подношения: не замечаемые взрослыми, они с изумлением охали, получая хоть искусно выструганную деревянную птичку-свистульку, хоть полоску сушёного яблока, заботливо сложенную в тряпичную салфетку.       Парень наблюдал за этими сценами с возрастающим интересом. Он не подходил. Стоял чуть поодаль, будто растворённый в воздухе, и всматривался: не в игрушки и не в восторг ребят, а в самого Михаила. В его медленные, бережные движения. В то, как он наклонялся, как заботливо передавал детские поделки, как, уезжая на прибывшем автобусе, провожал взглядом воодушевлённых детей.       Парнишка лишь задумчиво качал головой и прищуривал глаза. Неделю за неделей он никак не мог решить, чего достоин этот странный и необыкновенный человек. Да, мальчик был перстом судьбы, остриём возмездия, жезлом справедливости. Но в этот раз ему было необычайно трудно воздать особенному человеку по заслугам. И он решил не спешить, присмотреться. Слишком много в незнакомце было трудночитаемых эмоций.       Так мальчик стал пристально наблюдать за дядей Мишей и его неизменной воскресной церемонией. Потёртый рюкзачок мужчины временами казался парнишке бездонным. Сколько бы детей ни прибегало на встречу с Михаилом, ни один не уходил с пустыми руками. А хромой мужчина лишь неизменно улыбался и изредка трепал чумазых детей по растрёпанным макушкам. Обездоленные и брошенные, они льнули к этой скупой на ласку руке, как к солнцу — последнему оплоту тепла и надежды. Мимолётное касание крупной мозолистой руки было для них сродни чуду, ведь многие не знали ни заботы, ни внимания с самого рождения.